Справка

На столе перед клерком лежала стопка моих справок, аккуратно подколотых проржавевшей скрепкой, и пухлый полиэтиленовый пакет, который я пронес через всю длинную систему одинаковых, пахнущих казенным мылом и старой заваркой коридоров. Я сидел напротив, сжав колени, и чувствовал, как жесткая белая водолазка въедается в шею, а болотный пиджак давит в плечах, будто его сшили из сырого войлока, пока мои коричневые туфли покрывались тонким слоем пыли от осыпающейся со стен сухой штукатурки. Клерк листал бумаги длинным, пожелтевшим от табака пальцем, и каждый раз, когда он останавливался и перечитывал какой-нибудь пункт, из его груди вырывался короткий неодобрительный звук, похожий на стравливание воздуха из сдувающейся велосипедной шины. Он не выглядел раздраженным или злым, скорее безмерно усталым, как человек, которому уже много десятилетий приходится объяснять посторонним людям абсолютно очевидные вещи.

— Вы ведь понимаете, гражданин, что это заявление абсолютно нецелесообразно? — произнес он, даже не поднимая от страниц своих маленьких серых глаз, скрытых за съехавшими на самый кончик носа очками, и когда я тихо ответил, что понимаю, он лишь медленно перевернул страницу. — Нет, вы не понимаете. Вы просите выдать вам государственную справку о подтверждении факта пережитой тоски, но не предоставляете для этого никакого юридического основания, потому что наличие тоски само по себе основанием для ее официальной регистрации не является.

За окном, прямо за немытым, засиженным мухами стеклом, где кто-то когда-то пальцем нацарапал кривого человечка без рта, в этот момент внезапно ударил слепой, бешеный дождь. Он врезался в стекло сплошной полосой, будто кто-то снаружи вылил на здание ведро воды, но уже через пару секунд сменился крупным сухим градом, который с тупым стуком отскакивал от карниза, подпрыгивал и исчезал где-то внизу, а затем всё прекратилось так же внезапно, как и началось, и за окном снова встала ровная, абсолютно немятая серая погода. Никто в кабинете даже не вздрогнул. Клерк спокойно поправил очки и зачитал из папки, что с момента события прошло полтора года, а совместного проживания, официального брака, общих детей или хотя бы неделимого имущества за нами не числилось, после чего снова спросил, на каком основании я вообще считаю себя пострадавшим.

Тогда я выложил из пакета выцветший, скрутившийся по краям корешок театрального билета от шестнадцатого ноября. Я помнил тот вечер до малейших мелочей: как сидел в полупустом зале один, как каждые три минуты смотрел на массивную деревянную дверь, как во время первых сцен полностью перестал следить за актерами и просто разглядывал пустое бархатное кресло рядом, а в антракте выбежал в фойе, чтобы проверить телефон, где не было ни единого сообщения. Она появилась уже после начала второй части, спокойно сняла пальто, села рядом и на полушепоте спросила, сколько еще осталось до конца, и я весь оставшийся спектакль думал не о пьесе, а о том, почему нельзя было освободить для меня хотя бы два часа. Но когда я попытался объяснить это клерку, он лишь нашел нужную страницу, прочел вслух мою собственную формулировку «продолжал расстраиваться после ее прихода» и сухо подытожил, что поскольку обязательство прийти она в конечном счете выполнила, моя претензия с точки зрения регламента полностью отсутствует.

Затем на стол легли чек из аптеки и пустая упаковка от успокоительного — свидетельство того дня, когда у меня была температура тридцать девять и два, я просил ее приехать, а она вместо этого отправилась в бар и выставила фотографию с чужими людьми. Следом пошли распечатки ночных сообщений, медицинские выписки, старые записки и еще десяток мелких предметов, которые казались мне невероятно важными тогда и почему-то продолжали казаться важными сейчас. Клерк выкладывал их перед собой один за другим, не смеясь, не удивляясь и не осуждая, и это механическое сортирование моей жизни по категориям было хуже всего, потому что когда он дошел до листка с моими словами «я больше не могу» и строчкой ниже увидел, что через две недели я снова написал ей сам, он лишь задержал взгляд на этой странице, а затем суховато напомнил, что понятие «любовь» в официальном перечне правовых оснований вообще отсутствует.

— Гражданин, вы прожили эту ситуацию, в чем я нисколько не сомневаюсь, — произнес он, откидываясь на спинку старого дерматинового кресла, которое отозвалось жалобным, продолжительным скрипом. — Но вы принесли мне документы и сами превратили свою боль в дело. Вы хотите получить не справку, а официальное подтверждение того, что вы имели право страдать и что всё это было не зря, но такого документа в природе не существует, потому что это уже не относится к компетенции нашего департамента.

Он открыл ящик стола, достал чистый бланк отказа и вывел красной ручкой, что если пострадавший продолжает добровольно поддерживать свое состояние после прекращения внешнего воздействия — хранит материалы, возвращается к переписке, проверяет фотографии, восстанавливает даты и собирает свидетельства, — то его заявление отклоняется, так как предъявленный ущерб не может быть отделен от его собственного добровольного участия в его сохранении. Я пробовал возразить, спросил, а что делать, если человек просто не может взять и перестать любить, на что чиновник лишь пожал плечами, спокойно ответил, что в таком случае человек продолжает нести последствия, выровнял всю стопку о край стола и протянул мне формуляр отказа со словами, что он мне верит, но помочь ничем не может.

Я забрал папку и вышел в коридор, где на деревянных скамьях молча сидели другие люди: какой-то мужчина судорожно сжимал на коленях прозрачный файл с пожелтевшими фотографиями, а напротив него женщина в сером пальто нервно перебирала корешки документов под табличкой «Департамент по рассмотрению фактически произошедших обстоятельств». Коридор казался еще длиннее и темнее, чем утром, а на повороте снова мелькнуло то самое окно с нацарапанным человечком без рта, за которым дождь сменялся градом и тут же растворялся в ровной серости. Выйдя на улицу, я поставил пакет на мокрый асфальт, достал полученный отказ, еще раз перечитал сухие красные строчки, аккуратно сложил бумагу вчетверо и убрал обратно во внутренний карман, не потому, что был согласен с приговором, а просто потому, что это было еще одно официальное доказательство. Я пошел к переходу, на секунду замер в толпе, думая, что увидел знакомую куртку, но человек обернулся и оказался чужим, после чего я просто шагнул на зеленый свет, слушая, как в пакете тихо шуршат мои бесполезные бумаги.