Глава 9. Три этажа Человечества

После сна Ани на Лунной базе поселилась... странная осторожность.
Люди ходили теми же коридорами, включали те же приборы, проверяли те же клапаны, спорили о той же упрямой раме Нуль-Перехода, но каждый теперь чувствовал за спиной чужие ветки истории.

Чёрный снег Уральского Союза.
Московские сирены Расколотой Победы.
Дети, уходящие в лес.
Женщина в подъезде, говорящая: «Мы ведь могли иначе»...

Осколки Проводника лежали в лаборатории, накрытые силовыми колпаками. Каждый светился своим цветом. Вахрамеев предлагал завести для них отдельный "журнал настроения".

- Сегодня синий особенно подозрительный, - говорил он. - Смотрит интеллигентно, наверное пакость будет крупная.

Лавров отвечал:
- Вахрамеев, если кристалл начнёт смотреть на тебя, сразу докладывай. Желательно до того, как полезешь к нему с отвёрткой.

Шутки держали базу в рабочем состоянии.

Но ночь всё равно пришла.
И на этот раз Проводник выбрал Нерсесяна.
Математика.

Человека, который умел спорить с пространством, временем и начальством почти одинаково спокойно. Он мог сорок минут смотреть на доску, потом написать одну строку расчёта и обрушить трёхдневный труд целой группы физиков.

Его за это уважали, побаивались и иногда хотели вынести в шлюз, но, конечно, только теоретически.

Вечером Нерсесян долго сидел в лаборатории у контейнеров.
Игорь застал его там около полуночи.

- Что делаешь?
- Смотрю.
- На осколки?
- На себя.

Игорь сел рядом.
За стеклом контейнера лежал почти чёрный осколок. В глубине его мерцала тонкая багровая искра, как уголь в тёмной печи.
- Так себе цвет, - сказал Игорь.
- У математиков цветовых суеверий мало.
- А человеческих?
Нерсесян помолчал.
- Хватает.
- И что видишь?
- Систему.
- Где?
- В этих снах.
Вахрамеев попал туда, где история стала войной без конца. Аня - туда, где победу раскололи, распродали и пустили по венам рынка. Значит, следующая ветка может показать предел.
Самую чистую форму того, во что превращается мир, когда общая идея полностью проиграла частному интересу.

Игорь посмотрел на него внимательно.
- Ты хочешь туда попасть?
- Не думаю... Но хочу понять.
- Это разные вещи.
- Иногда совпадают.
- Береги себя.

Нерсесян улыбнулся краем губ.
- Поздно. Я и так уже математик.

Он ушёл спать в 00:30.
В 02:11 его медицинский браслет выдал резкий скачок активности.
В 02:13 врач поднял тревогу.
В 02:16 у спального отсека стояли Игорь, Лавров и Аня. Вахрамеев пришёл следом, в куртке поверх термобелья, с кружкой в руке и лицом человека, который уже устал спасать человечество, но всё равно пришёл.

Нерсесян лежал спокойно.
Слишком спокойно.
Глаза закрыты. Дыхание ровное. Пальцы правой руки слегка шевелились, будто писали формулы на невидимой доске.

- Глубокий сон, - сказал врач. - Но кора работает активно, как при решении задачи.

- Он там считает, - сказал Игорь.
Лавров тихо выругался.
- Даже во сне.

Нерсесян заговорил через двадцать минут.
Голос был сухой.
Почти протокольный.

- Три уровня. Верхний. Средний. Нижний. Между ними лифты, охрана, фильтры, генетические допуски, образовательные заслоны. Технически красиво построено.
Мерзкое ощущение.

Потом замолчал.
И ушёл глубже.

Он оказался на террасе.
Высоко.

Так высоко, что облака шли ниже уровня пола.
Терраса была стеклянной, прозрачной, укреплённой силовыми ребрами. Под ногами тускло сиял город. Огромный, многоярусный, уходящий к горизонту. Башни поднимались на десятки километров.

Между ними двигались воздушные трассы, серебристые капсулы, грузовые платформы, полицейские дроны, рекламные сферы и военные патрульные машины с гладкими чёрными корпусами.
Небо было чистым.
Искусственно чистым.
Слишком ровным.

Где-то далеко, на орбите, медленно поворачивалось кольцо боевой станции. Солнце отражалось в её броне, и от этого станция казалась вторым холодным светилом.

Нерсесян понял, что стоит на верхнем этаже человечества.
Здесь жили элитарии.
Десять тысяч человек на всю планету.

Так шептала в глубине сознания сама реальность, вливая знание напрямую, без слов, жёстко и тяжело.
Десять тысяч владельцев.
Старых родов.
Советов.
Фондов.
Династий.

Они управляли планетой, орбитальными системами, военными флотами, банками генома, энергетическими потоками, информационными сетями, климатическими станциями и правом каждого человека стать тем, кем он может стать.

Право стало товаром.
Товар стал законом.
Закон стал оружием.

Нерсесян стоял у стеклянного парапета в чужом теле. На нём был лёгкий серый костюм из живой ткани. Ткань подстраивалась под температуру кожи, пульс, влажность, статус, настроение владельца и, вероятно, под степень презрения к окружающим.

К нему подошёл мальчик лет четырнадцати.
Тонкий.
Красивый.
Слишком спокойный.

Лицо гладкое, умное, почти бесстрастное. Глаза с золотистым оттенком. На запястье тонкий браслет доступа.

- Вам уже показали нижний уровень? - спросил мальчик.
Нерсесян не знал, кем он здесь является.
Но тело само ответило легко, без усилий, ровным голосом:
- Сегодня у меня просмотр.

- Не задерживайтесь там долго. После нижних уровней у некоторых новеньких портится аппетит.
- У тебя портился?
Мальчик удивился.
- Зачем?

Этот ответ прозвучал хуже жестокости.
Он был пустым.
Мальчик даже не защищался. В его мире сострадание стало факультативной древностью, вроде игры на гуслях или ручного письма.

- Как тебя зовут? - спросил Нерсесян.

- Элиан Ротберг-Кассель.
Фамилия прозвучала как номер счета и название крепости одновременно.

- Ты ещё учишься?

- Разумеется. Мои специальности: Стратегическое управление, нейрополитика, право собственности на постбиологические системы, история подавления массовых заблуждений.

- Массовых заблуждений?

- Ну, например, равенство. Народовластие. Универсальное образование. Свободный доступ к медицине. Утопические системы распределения. Революционные культы.
Мальчик говорил спокойно, почти вежливо.

- У вас это преподают как историю?

- Как гигиену.

Нерсесян посмотрел вниз.
Туда, где город темнел этажами.
Верхний уровень сиял.

Ниже, на высоте облаков, располагался второй этаж: административные платформы, жилые блоки специалистов, медицинские купола, научные институты, инженерные центры, школы для первосортных граждан.
Сто тысяч человек.
Менеджеры.
Врачи.
Учёные.
Инженеры.
Технические специалисты.
Люди с высоким интеллектом, хорошим питанием, отобранным геномом, личной ответственностью и тщательно ограниченной свободой.

Они обслуживали систему.
Проектировали оружие.
Лечили элитариев.
Управляли пролетарскими массивами.
Считали риски.
Писали алгоритмы.
Обеспечивали устойчивость мира, где сами были вторым сортом, но им позволяли считать себя первыми среди полезных.

Ниже, под линией смога, располагался третий этаж.
Пролы. Название из старинного романа.
Сто миллионов.
Рабочие.
Служебные тела.
Функциональные люди.
Искусственно сниженный интеллект. Узкая психика. Регулируемая речь. Контролируемое размножение. Дешёвый алкоголь как метод успокоения. Тяжёлый труд как форма организации жизни. Медицинская поддержка ровно в объёме, достаточном для продолжения функции.

Их называли трудовым основанием цивилизации.
В протоколах.
В учебниках.
В речах.
На самом деле их называли проще.
Материал.

- Откуда это началось? - спросил Нерсесян.
Мальчик посмотрел на него с лёгким интересом.

- А... так вы из криогенки, понятно. Всё началось с естественного хода истории. Революция в России была подавлена Антантой в тысяча девятьсот семнадцатом году. Ленин погиб после покушения. Остальные радикальные группы революционеров быстро зачистили. Европа вздохнула спокойно. Собственность устояла. Империи пережили кризис. Потом войны, конечно. Но войны регулируют развитие.

- Регулируют?

- Отбраковывают слабые модели управления.

- А людей?

- Люди входят в модели.

Нерсесян почувствовал, как внутри поднимается холодная злость.
Математическая.
Строгая.
Опасная.
В этом мире всё было посчитано.
Именно поэтому он был страшен.

Фашизм Уральской ветки был грубым, кровавым, сапожным.

Расколотая Победа Ани была грязной, рыночной, предательской.

А здесь перед ним стояла законченная формула капиталистического империализма, доведённая до инженерного совершенства.

Человек как ресурс.
Ресурс как строка.
Строка как право владельца.

- Вам пора на экскурсию, - сказал мальчик.

Стеклянный лифт понёс их вниз.

Он падал между этажами человечества бесшумно.

Сначала исчез блеск верхних террас.
Потом прошли научные уровни: белые лаборатории, чистые коридоры, люди в серой форме специалистов, точные лица, быстрые движения, электронные пропуска у горла.
Нерсесян видел врачей, которые редактировали мозг пролетарских детей.
Инженеров, рассчитывающих новые системы подавления бунтов.

Учёных, изучающих управляемую агрессию.
Педагогов, создающих разные программы мышления для разных сортов людей.
Для верхних - стратегия, власть, наслаждение, продолжение рода.
Для первосортных - компетентность, ответственность, лояльность, страх падения.

Для пролов - команды, привычки, ритм смены, простые удовольствия, алкоголизованная разрядка, культ размножения по допуску.

- Они знают? - спросил Нерсесян.
- Кто?
- Специалисты. Что они тоже рабы.

Мальчик пожал плечами.

- У них хорошие квартиры, доступ к медицине, разрешение на семейные союзы, интеллектуальный труд и право иногда видеть солнце без фильтра. Это достаточная мотивация.

- А если кто-то откажется?

- Его переводят вниз.

Лифт остановился на среднем уровне.
Их встретила женщина в белом инженерном костюме.
Лет сорок.
Спокойная, собранная, с лицом человека, который давно научился прятать живое за профессиональным.

- Советник, - сказала она, обращаясь к Нерсесяну. - Производственный сектор готов к демонстрации.

Нерсесян понял: в этом сне он находится в теле инспектора верхнего уровня.
И ему показывают систему.
Не изнутри.
Сверху.

Чтобы он увидел архитектуру.
Они прошли по галерее. За прозрачной стеной работал детский сектор.

Дети пролов.
Маленькие.
Одинаково стриженные.
В серых комбинезонах.
Они сидели за столами и повторяли простые движения. Сложить. Разобрать. Нажать. Перенести. Ответить одним словом. Промолчать. Поднять руку. Опустить руку.
На стене горела надпись:
«Стабильная функция - счастливая жизнь».

Нерсесян остановился.

- Сколько им лет?
Инженер-женщина ответила:
- От трёх до семи.
- Их уже тестируют?
- Их формируют.
- Интеллект режут на этом этапе?
Женщина впервые посмотрела ему в глаза.
Быстро.
Почти испуганно.

- Корректируют до социально безопасного диапазона.

- Как красиво.

- Это официальный термин.

- Официальные термины часто моют руки вместо людей.

Мальчик Элиан рассмеялся.
- У вас странное чувство юмора, Советник.

Женщина молчала.
Но в её лице что-то дрогнуло.
Нерсесян заметил.
Что-то живое.
Спрятанное.

Они пошли дальше.

Производственный сектор нижнего этажа находился под землёй.
По-настоящему под землёй.

Там не было неба.
Были тоннели, гул, влажное тепло, запах металла, пота, дешёвого спирта, химической еды и усталой плоти.

Пролы двигались плавными потоками.
Мужчины и женщины в грубой серой одежде, с метками на шее или за ухом.

Лица тяжёлые, замедленные, но не пустые.
Вот что поразило Нерсесяна: интеллект им снизили, психику сузили, слова обрезали, но в глазах всё равно оставалось что-то человеческое.
В них будто тлело что-то... В самой глубине, на грани восприятия.
Даже не мысль.
Возможность мысли.

Это было хуже для системы, чем мысль, подумал Нерсесян.
Потому что полностью уничтожить человека в человеке она так и не смогла, но, похоже, не поняла этого.

На платформе стоял пункт выдачи напитка.

Пролы подходили после смены, прикладывали метку, получали пластиковый стакан с мутной жидкостью. Алкогольная норма.
Управляемая разрядка. Дешёвое счастье на двадцать минут. Премия за послушание.

Рядом висел экран:
«Отдохни. Размножайся по графику. Завтра твоя функция снова нужна миру».

Нерсесян почувствовал тошноту.

К нему подошёл мужчина-прол.
Широкий, крепкий, лет тридцать. Лицо простое, грубоватое. На лбу шрам. В руках ящик с металлическими деталями.

Он посмотрел на Нерсесяна.

Прямо.

Это явно было запрещено.
Сопровождающий охранник двинулся вперёд.

Нерсесян поднял руку.

- Пусть.

Мужчина долго собирал слова.
Видно было, как трудно ему удерживать мысль. Как будто в голове стояли заслоны, и каждое слово надо было проталкивать через решётку.

- Ты - Верхний? - спросил он.
- Да.
- Ты... считаешь?

Нерсесян замер.

- Что?

Мужчина коснулся пальцем виска.
- Считаешь. Много.

- Да.

- Посчитай... когда конец.

Охранник всё же оттолкнул его и ударил его электрошоком.
Мужчина рухнул на колено, ящик рассыпался, детали покатились по полу.

- Нарушение речевого протокола, - сказал охранник.
Женщина-инженер побледнела.
Мальчик Элиан смотрел с лёгким интересом.

Нерсесян наклонился к пролy.

Тот дышал тяжело, но глаза поднял.
В них уже гасла смелость, но вопрос оставался.
"Посчитай, когда конец"...

Вот за этим его и привёл Проводник.
Нерсесян понял.

Эта реальность требовала от него не сострадания, не возмущения вообще, не красивой речи о достоинстве человека.

Она требовала расчёта.

Этот Мир был построен на числах. Цифрах. Они здесь правили всем. Ноль и единица.
Разрушить его устойчивость могла только ошибка в главной формуле.
Или новая формула.

В лунном спальном отсеке Нерсесян зашевелился. Пальцы его быстро скользили по одеялу, будто по доске.

Игорь наклонился ближе.
- Он что-то считает.
Врач посмотрел на монитор.
- Активность растёт.
Лавров сказал:
- Пусть считает. Если разбудим на середине, потом сам нас добьёт.

Во сне Нерсесян поднялся.

- Покажите мне центральную модель управления, - сказал он.
Мальчик удивился.

- Зачем?

- Проверка устойчивости.

Это слово открыло двери.
Их провели в вычислительный зал.
Он находился между средним и верхним уровнями, как сердце между мозгом и желудком. Огромные квантовые блоки, охлаждающие шахты, золотистые линии данных, прозрачные сферы прогнозирования, ряды операторов второго сорта, молчаливые охранники, стены с картами мира.

На главном экране вращалась трёхэтажная голографическая модель человечества.

Три слоя.
Десять тысяч элитариев.
Сто тысяч первосортных специалистов.
Сто миллионов пролов.

Остальные исчезли из истории в процессе оптимизации: войны, голод, эпидемии, управляемые кризисы, принудительная стерилизация, переселения, трудовые кампании.
Система считала себя устойчивой.

И показывала прогноз на следующие пятьсот лет.
- Вот, - сказал Элиан с гордостью. - Цивилизация освобождена от хаоса.

- От человека, - сказал Нерсесян.

- Это почти одно и то же.

Нерсесян посмотрел на модель.
Сначала как человек.
Потом как математик.
И увидел трещину.
Маленькую.
Смешную.
Почти незаметную.

Система исходила из главного допущения: сниженный интеллект пролов остаётся стабильным при любой нагрузке, если алкоголь, труд, размножение и страх поддерживаются в заданных границах.

Допущение было красивым.
Мерзким.
И ложным.

Потому что человеческая психика, даже искалеченная, даже зауженная, даже искусственно примитивизированная, обладала неучтённым свойством.

Свойством восстановления.

Конечно, не сразу.
Разумеется, не у всех.
Не равномерно.

Но в точках боли, любви, смерти, музыки, общего труда, детской привязанности, памяти тела, простого вопроса «когда конец?» возникали микровспышки регенерации целостности.

Система считала их фоновым шумом.
Отфильтровывала.
Гасила алкоголем.
Глушила рутиной и нагрузкой. Границами и электрошокерами.

Но шум накапливался.
Ещё не как бунт.
Как смысл.
Нерсесян подошёл к экрану.

- Тут ошибка.

В зале стало тихо.
Элиан уверенно улыбнулся.

- В центральной модели?

- Да.

- Это невозможно.

- Это самое любимое слово систем с ошибкой.

Женщина-инженер подняла глаза к экранам.
Операторы замерли.
Нерсесян подошёл к висящему в воздухе пульту и вывел на экран вторую модель.

Он не знал, как управляет чужими интерфейсами. Сон давал доступ. Или Проводник. Или сама ветка хотела, чтобы её увидели.

Он ввёл новый коэффициент.

Коэффициент спонтанного восстановления человеческой сложности.

Потом добавил связи: семья, неформальная забота, совместный риск, скрытая песня, нелегальный обмен словами, детская игра, память о боли, вопрос к верхнему.
Пальцы летали по виртуальной клавиатуре, как пальцы пианиста над клавишами рояля...

Модель дрогнула.
Прогноз на пятьсот лет рассыпался на глазах.
На экране возникла волна.

Медленная.

Сначала в трудовых тоннелях.
Потом в детских секторах.
Потом среди специалистов.
Потом на среднем уровне.

Врачи начинали саботировать коррекцию.
Инженеры - оставлять лазейки.
Педагоги - учить лишним словам.
Пролы - собираться не для приёма алкоголя, а для разговора.
Женщины - менять графики размножения.
Рабочие - запоминать маршруты.
Дети - рисовать солнце без разрешения.

Через шестьдесят два года система теряла устойчивость.
Через восемьдесят восемь - нижний этаж переставал быть нижним.
Через сто три - элитарии сохраняли свою жизнь, но теряли право владеть человеком.
Через сто двадцать - возникал первый свободный совет.

Элиан побледнел.

- Вы заразили модель!

- Я добавил человека.

- Охрана!

Сирена ударила по залу.

Женщина-инженер шагнула к пульту.
Охранник поднял оружие.
И тут она сделала то, чего система от неё не ожидала.
Она открыла общий канал и массив данных потёк в рабочие ветки системы.

На все уровни.
На верхний.
Средний.
Нижний.
На детские сектора.
Производственные тоннели.
Жилые капсулы специалистов.
Алкогольные пункты.
Учебные залы элитариев.
Каналы сна.
Каналы труда.
Каналы размножения.

На весь мир.

И Нерсесян сказал:

- Вас обманули арифметикой.

Голос пошёл вниз.

В тоннели.
В заводы.
В детские блоки.
К мужчинам у станков.
К женщинам у линий сортировки.
К врачам, которые держали в руках шприцы коррекции.
К инженерам, которые проектировали замки для чужого будущего.

- Вам сказали, что человечество состоит из этажей. Верх должен владеть. Средний должен обслуживать. Нижний должен тащить. Эту схему назвали естественной историей. Эффективностью. Безопасностью. Это не так.

Он увидел лица пролов.
Медленно реагирующие.
Тяжёлые.
Поднимающиеся к экранам.

- Но это не закон. Это конструкция. А любая конструкция держится, пока её обслуживают.

Женщина-инженер смотрела на него, и по её лицу текли слёзы.

- Пролы, - сказал Нерсесян. - Вы не материал. Вы люди. Даже если вам обрезали слова, у вас остался вопрос. Начните с него.

Мужчина со шрамом поднял голову где-то далеко внизу.

- Специалисты, - продолжил Нерсесян. - Вы не первый сорт. Вы обслуживающий этаж тюрьмы. У вас есть знания. Перестаньте укреплять стены.

Операторы начали снимать руки с пультов.

- Элитарии, - сказал он. - Вы тоже люди. Хотя вас дольше всех учили быть владельцами. У вас есть шанс спуститься живыми.

Элиан смотрел на него с ужасом.

- Вы разрушаете нашу цивилизацию. Кто вы?

Нерсесян повернулся к нему.

- Нет, я ничего не уничтожаю. Я математик. И просто пересчитываю её по-честному.

Охранники открыли огонь.

В лунном отсеке Нерсесян резко вдохнул.
Мониторы взвыли.
- Выводить! - крикнул врач.

- Рано! - сказал Игорь.

- Давление падает!

Лавров сжал кулаки.

- Нерсесян, возвращайся!

Но математик ещё был там.
Пули остановились в воздухе.
Это не было чудом.

Сон уже разваливался.

Вероятностная ветка показывала финал контакта.

Нерсесян увидел, как по нижнему уровню прокатывается первая волна.
Не восстание.

Сначала люди просто поднимают глаза.

Потом один прол отказывается брать алкогольную норму.
Потом женщина в детском секторе говорит ребёнку лишнее слово: «свобода».
Потом инженер стирает часть протокола коррекции.
Потом врач ломает ампулу с прививкой глупости.
Потом оператор среднего уровня опускает лифт вниз.

Потом мальчик Элиан стоит на верхней террасе и впервые в жизни смотрит на нижний город не как на фундамент, а как на бездну, в которую он тоже когда-нибудь мог бы упасть человеком.

Нерсесян понял: он не разрушил систему.

Он внёс в неё поправку, которую система сама должна будет пережить.

Он внёс Человека.

Этого было достаточно.

Он проснулся на Лунной базе с криком.
Сел резко.
Сорвал датчик.

Схватил Игоря за рукав.
- Запиши, - сказал он.
- Спокойно.
- Запиши!
- Пишу.

- Главная ошибка капитала: он думает, что может сортировать человека бесконечно. Верх, средний, низ. Владелец, специалист, прол.

Но человек восстанавливает сложность. Даже внизу. Даже после урезания. Даже после страха. Даже после алкоголя. Они забыли про коэффициент восстановления.

Лавров посмотрел на Игоря.

- Он всегда так просыпается?

- После хорошей задачи - да.

Нерсесян откинулся на подушку.
Дышал тяжело.
Лицо серое.
Но глаза ясные.

- Там, в этой ветке, Ленин погиб в начале 18го года, - сказал он тише. - Революцию подавили. Капитализм стал мировой религией. Потом войны. Столько войн... Они воевали за рынки, воду, воздух, орбиты, геномы, право дышать без фильтра. Техника росла. Человек падал. И в конце они построили три этажа человечества.

Аня сидела у стены и слушала, прижав ладони к коленям.

- Верх?

- Десять тысяч владельцев.

- Средний?

- Сто тысяч первосортных специалистов. Умных, сытых, полезных. Напуганных возможным падением.

- Низ?

Нерсесян закрыл глаза.

- Сто миллионов пролов. Рабов с урезанной психикой. Их держали трудом, алкоголем, размножением и сниженным интеллектом.
Но один спросил меня: «Посчитай, когда конец».

В комнате стало так тихо, что было слышно, как работает вентиляция.

Вахрамеев, стоявший у двери, сказал:
- Хороший вопрос...

Нерсесян прикрыл глаза.
- Лучший.

Лавров медленно сел на край соседней койки.
- И когда конец?

Нерсесян посмотрел на него.
- Когда средний этаж перестанет обслуживать верхний и вспомнит нижний.

- Это политический вывод?

- Математический.

- Значит, серьёзный.

Игорь включил запись.

- Девятая ветка, - сказал он. - Условное название: Три этажа человечества. Вероятность, где революция в России в тысяча девятьсот семнадцатом году подавлена, Ленин погибает, мировая капиталистическая система развивается без социалистического противовеса и постепенно превращает человечество в кастовую технологическую империю. Главный образ ветки - сортировка человека по праву на сложность.

Он остановился.

Посмотрел на Нерсесяна.

- Добавить?

Нерсесян слабо усмехнулся.

- Добавь: система устойчива до первого настоящего вопроса.

Игорь записал.

Вечером вся база знала основные детали сна.
Без лишних подробностей.
Но и этого хватило.

После Уральского Союза люди увидели оскал победившего фашизма.
После Расколотой Победы - итог предательства и распада общего государства.

После Трёх этажей человечества стало ясно: старый мир мог победить совсем.

Без свастик на башнях, без партбилетов оборотней, без сирен над Москвой.
Просто через деньги, наследование, технологии, селекцию, страх падения и удобную мысль, что одни люди рождены для управления, вторые для обслуживания, третьи для тяжёлой функции.

На следующий день в столовой спорили мало.
Ели молча.
Потом Вахрамеев поднялся, подошёл к раздаче и сказал повару:

- Клава, дай мне добавки каши.

- С чего это? - отшутилась она.

- Хочу укрепить коэффициент восстановления человеческой сложности.

Повар Клава посмотрела на него.

- Тебе бы коэффициент совести укрепить. Вчера компот без очереди взял.

Вся столовая засмеялась.

Смех получился... вкусный.
Живой.

Не отменяющий тревогу, но возвращающий людей к себе.

Игорь сидел у окна с чашкой чая.

Напротив - Нерсесян, ещё бледный, уставший, но уже с карандашом.

- Что пишешь? - спросил Игорь.
- Формулу.
- Ту самую?
- Приблизительно.
- Получается?
- Как обычно. Человек портит модель.
- Это хорошо?
Нерсесян посмотрел на него.
- Это спасает.

За стеклом столовой лежала равнодушная серая лунная равнина.
Дальше, на горизонте, висела Земля.

В их реальности на этой Земле революция устояла, фашизм был разгромлен, капитализм отступил, а человек получил право быть собой без разрешения владельца.

Но теперь это право казалось уже не подарком истории.

Не фоном.
Не данностью.
А ежедневным трудом.
Трудом против трёх этажей.
Против удобной сортировки.
Против мысли, что кто-то наверху лучше знает, сколько сознания оставить тем, кто внизу.

Ночью Игорь долго не мог уснуть.
Он думал о Ленине, погибшем в чужой ветке.
О революции, задавленной в самом начале.
О мире, где техника выросла до звёздных станций, но душа человека сжалась до пропуска, функции и нормы дешёвого спирта.

Потом вспомнил слова Нерсесяна:
«Система устойчива до первого настоящего вопроса».

Игорь встал, вышел в коридор и пошёл к лаборатории.
Осколок девятой ветки лежал в контейнере.
Чёрный.
С багровой искрой внутри.

Игорь смотрел на него долго.

- Что ты нам показываешь? - спросил он тихо. - Прошлое, которого мы избежали? Будущее, которое возможно? Или экзамен?

Осколок молчал.

Но где-то в его глубине тонкая багровая искра вдруг сменилась золотой.
На миг.
На одну ноту.

Игорь улыбнулся.
- Понял, - сказал он. - Всё сразу.

Луна молчала.
База спала.
Окна вероятностей ждали следующего сна.

А где-то в тёмной ветке, под верхними террасами владельцев, в глубоком нижнем этаже человечества, ещё один прол впервые отказался от стакана мутного алкогольного счастья и поднял глаза к экрану.

С этого начинался конец старого мира.
С этого там начинался человек.