Чужая кровь-2

На третий день после визита Грома в посёлке начали шептаться о новой беде. Сначала это были просто слухи: мол, у кого-то ребёнок не проснулся, у кого-то стал странно дёргаться, будто внутри его тела кто-то тянул за невидимые нити. Потом слухи перестали быть слухами.

К Егору пришёл старик Михеич — бывший мастер с химзавода, теперь едва передвигавшийся из-за постоянной ломоты в суставах. Он опирался на корявую палку, а глаза у него были красными не от слёз, а от раздражения — будто в них годами сыпали пепел.

— Слышь, Егор, — хрипел он, не поднимая взгляда. — У Лиды мальчонка совсем плох. И ещё двое в соседнем доме… Судороги, говорят. И молчат. Совсем не говорят, будто язык отнялся.

Егор почувствовал, как внутри что-то сжалось, будто невидимая рука стиснула сердце.

— Кто смотрел? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Да кто тут смотреть будет? — горько усмехнулся Михеич. — Фельдшер наш ещё месяц назад ушёл, сказал, что не может больше видеть, как они умирают. А теперь и тех, кто хоть что-то понимал, не осталось.

За окном ветер гнал по улице серую пыль, похожую на пепел сгоревшего мира. В воздухе висел запах, который Егор научился узнавать сразу, — запах разложения, смешанный с чем-то химическим, едким, будто где-то рядом снова лопнула труба с реагентами.

Когда Егор вошёл в дом Лиды, ему показалось, что он попал в склеп. Мальчик лежал на досках, кинутых поверх кирпичей на манер кровати; его тело то и дело подбрасывало от судорог, а лицо было неестественно бледным, почти прозрачным, будто под кожей уже не текла кровь, а что-то другое — вязкое, холодное.

Лида сидела рядом, держа его за руку, и смотрела на Егора так, будто он был последним шансом, последней дверью, за которой ещё могло быть спасение.

— Ты же что-то можешь, — прошептала она, и в её голосе не было упрёка, только бесконечная усталость и мольба. — Ты же знаешь эти штуки… лекарства…

Егор сглотнул. Он знал. Но знал и другое.

— Это не похоже на отравление, — тихо сказал он. — Похоже, это новый штамм. Он бьёт по нервной системе. Я видел такие протоколы… но у меня нет средств, чтобы его остановить.

— А то, что у тебя на шее? — вдруг тихо спросила Лида, не сводя глаз с его груди. — Я видела. Маленький шприц. Говорят, это чудо.

Егор невольно коснулся шеи. Шприц был там — холодный, маленький, будто кусочек льда, пришитый к его судьбе.

— Это не чудо, — глухо ответил он. — Это риск. И я не знаю, что будет, если его использовать.

— Я знаю, что будет, если не использовать, — спокойно сказала Лида, и в этом спокойствии было больше отчаяния, чем в любом крике. — Он умрёт. Сегодня или завтра. А я не хочу хоронить своего сына.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только хриплым дыханием мальчика и тихим скрипом половиц под ногами Егора. За окном выл ветер, будто сам мир оплакивал то, что должно было случиться.

— Мне нужно подумать, - сказал он и вышел.

Егор остановился у старого колодца, где когда-то брали чистую воду. Теперь края были покрыты белёсым налётом, похожим на плесень, а вода внизу казалась маслянистой, тёмной. Он посмотрел на шприц, зажатый в руке. Пальцы дрожали.

И тогда он вспомнил профессора.

Профессор первым из них решился испытать сыворотку на себе. Не ради славы, а потому что верил: если не он, то кто? Он хотел доказать, что препарат можно контролировать, что побочные эффекты — это лишь временные сбои, которые можно исправить. Но вышло иначе.

Сыворотка в том шприце прошла первую очистку. Перед этим «чистая» — прямой синтез без адаптаций — была введена умирающему добровольцу. Она ударила по нему, как молот. Резко почувствовав прилив сил, он принялся носиться по зданию, выказывая дикий и необузданный азарт примата, и буквально через несколько минут умер от разрыва сердца. Профессор взял кровь подопытного, посчитав её первой очисткой вакцины. Эту кровь с добавлением стабилизаторов он ввёл себе. Лебедев изменился за считанные часы: его кожа начала мерцать, нервная система стала гиперчувствительной, а сознание — раздробленным. Он говорил, что слышит шёпот молекул, чувствует движение воздуха за километр. Но вместе с этим пришла и агрессия — нечеловеческая, пугающая. Он ломал предметы, не замечая силы в собственных руках, кричал, что в его голове слишком много чужих мыслей. Так, метаясь по зданию, он провалился сквозь пол и разбился насмерть.

Тогда Егор понял: это не лекарство, это вторжение.

Он успел взять кровь у профессора, смешал её с остатками реагентов, добавил стабилизаторы, которые помнил по старым протоколам, и пропустил через примитивный фильтр, собранный из подручных средств. Это была его собственная адаптация, его попытка укротить чудовище. Это был третий уровень: не чистый препарат, а его биологическая адаптация, прошедшая через тела двух носителей и в перспективе действующая как ослабленная версия изначального продукта.

Егор вернулся в свой дом, закрыл дверь на тяжёлый засов, будто хотел отгородиться от всего мира, и сел на старый стул. В комнате пахло пылью, старыми бумагами и чем-то горьким — запахом отчаяния. Он положил шприц на стол и долго пытался высмотреть в нём свою судьбу...

Потом одним резким движением скрутил колпачок. Металл тихо щёлкнул, и этот звук показался ему громче любого грома. Он всадил иглу в плечо и, не давая себе времени на сомнения, выдавил содержимое.

Первые секунды ничего не происходило. Только боль от укола — привычная, земная, нормальная. А потом…

Тело наполнилось энергией, будто в жилы влили жидкий свет. Сознание прояснилось до такой степени, что Егор слышал каждый звук: как в соседней комнате шуршит мышь, как где-то далеко капает вода, как ветер шевелит сухие листья у крыльца. Он видел каждую трещинку на стене, каждую пылинку, кружащуюся в воздухе.

Но затем началось другое.

Кожа начала светиться слабым голубым светом, будто под ней зажглись крошечные звёзды. Егор поднял руку и смотрел, как свет переливается, становясь то ярче, то слабее, будто его тело стало сосудом для чего-то чужого.

А потом в голове зазвучали голоса.

Не слова, а обрывки мыслей, чужие воспоминания, вспышки чужих жизней.

«Слишком больно…»

«Не хочу…»

«Где я?»

Они накладывались друг на друга, смешивались, превращаясь в какофонию, от которой хотелось кричать. Егор схватился за голову, пытаясь удержать собственные мысли среди этого хаоса.

И вдруг среди голосов прозвучал один — чёткий, спокойный, знакомый.

«Ты должен выбрать: спасти или остаться собой. Но ты не можешь сделать и то, и другое».

Это был голос профессора.

Егор рухнул на колени, чувствуя, как по коже бегут холодные мурашки, а свет становится всё ярче. Он понимал: изменения уже начались, и остановить их было невозможно.

Через несколько часов он снова стоял у дома Лиды. Его глаза светились в темноте, как два холодных огонька, скрывая их он одел старые темные очки. Он выглядел как призрак, как существо из другого мира.

Лида открыла дверь, и её лицо на мгновение исказилось от страха.

— Что с тобой? — прошептала она.

— То, что нужно, — ответил Егор, и его голос звучал иначе — глубже, холоднее, будто в нём появились новые оттенки. — Я проверил на себе и могу помочь.

Он вошёл в комнату к мальчику.

— Держи его, — тихо сказал он Лиде. — Будет больно, но это единственный шанс.

Лида кивнула, её пальцы впились в одеяло, будто это была единственная вещь, которая держала её на земле.

Егор достал из кармана ещё один шприц — тот, что содержал его собственную кровь, четвёртый уровень: то, что прошло через него, изменилось в нём, стало частью его тела. Дозировка была рассчитана до миллиграмма, но даже это не гарантировало ничего.

Он сделал укол.

Мальчик вздрогнул, его тело выгнулось дугой, а затем замерло.

На мгновение в комнате повисла тишина, страшнее любого крика.

А потом мальчик вздохнул — глубоко, свободно, будто впервые за долгое время смог наполнить лёгкие воздухом. Его глаза открылись, и в них снова был свет — человеческий свет, тёплый и живой.

Лида заплакала, прижимая сына к себе, и в этих слезах было столько облегчения, что Егор почувствовал, как что-то внутри него оттаивает.

Он повернулся и вышел на улицу, где ветер всё так же гнал серую пыль, а небо было затянуто тяжёлыми тучами. Но теперь он знал: выбор сделан, и назад дороги нет.

Где-то вдалеке снова мелькнул зеленоватый отсвет — аномалия, которая жила своей жизнью, равнодушная к человеческим страданиям. Но Егор больше не боялся её. Теперь он был частью этого мира, частью его тьмы и света.