Кулун-атахская культура и формирование якутского э

Кулун-атахская культура и формирование якутского этноса: демография, экология и аласная цивилизация (VIII–XVII века)

История формирования народа саха обычно рассматривается через миграции, языковые связи и археологические культуры. Однако ни один из этих факторов сам по себе не объясняет, как сравнительно небольшая группа переселенцев за несколько столетий стала основой одного из крупнейших народов Северо-Восточной Сибири.

В настоящей главе предлагается комплексная модель этногенеза, объединяющая археологию, палеогенетику, демографическое моделирование, экологическую историю и якутский фольклор. Основная гипотеза состоит в том, что решающим фактором стало освоение особой природной ниши Центральной Якутии — аласов. Эти термокарстовые котловины стали фундаментом новой хозяйственной системы: северного скотоводства, основанного на сенокошении, управлении водными ресурсами и постепенном преобразовании ландшафта. Способность не только приспосабливаться к природе, но и целенаправленно изменять её создала предпосылки для быстрого роста населения, внутренней колонизации и культурной консолидации.

Этногенез саха предстаёт не как результат единственной миграции, а как длительный процесс взаимодействия природы, хозяйства и общества, в котором экологическая адаптация стала основой демографического и культурного развития.

1. Пять шагов к аласной цивилизации
Историю древних культур Северо-Восточной Сибири можно рассматривать как последовательное расширение возможностей человека в северной природе. Каждый этап этой последовательности был шагом к той хозяйственной системе, которая позднее стала основой якутского этноса.

Сыалахская культура (III–I тыс. до н. э.) в значительной степени освоила богатство речных и озёрных экосистем Северо-Восточной Сибири, превратив рыболовство в важнейшую основу хозяйства. Именно в этой среде, возможно, следует искать один из наиболее древних слоёв будущей тюркской культуры: якутское числительное сюрбэ («двадцать») сохраняет связь с сюр — древней мерой, возникшей, согласно предлагаемой реконструкции, из практики группового счёта и измерения улова. Если эта этимологическая связь верна, перед нами может быть не случайное совпадение, а след очень древней хозяйственной терминологии, пережившей смену культур и языковых эпох. В таком случае Сыалахская культура могла быть не «тюркской» в историческом смысле этого слова, а одним из древних субстратов, из которых значительно позднее сформировались отдельные элементы тюркского мира. Поэтому вопрос можно поставить шире: не пришёл ли один из древнейших пластов тюркской системы счёта с севера, из культуры древних рыболовов Лены?

Белькачинская культура (II–I тыс. до н. э.) развила технологии использования северного оленя, а вместе с ними — способность человека перемещаться по огромному пространству северной Евразии. Олень давал не только мясо и шкуры, но и транспорт, позволявший преодолевать расстояния, недоступные пешему охотнику, и связывать удалённые речные и таёжные районы. В такой модели северное расселение могло происходить не одномоментной миграцией, а постепенным движением охотничьих групп вслед за стадами и кормовыми угодьями — от Восточной Сибири через Урал к европейскому Северу. Поэтому белькачинскую культуру можно рассматривать как одного из возможных древних предшественников населения, позднее вошедшего в уральский языковой и культурный мир. Белькачинцы не обязательно были «финно-уграми» в историческом смысле, но именно северный оленеводческий комплекс мог создать ту мобильность, благодаря которой древние северосибирские популяции получили возможность участвовать в формировании будущего уральского мира вплоть до Скандинавии.

Ымыяхтахская культура (II–I тыс. до н. э.) представляет следующий этап хозяйственного и социального развития северных обществ. По сравнению с более ранними культурами здесь заметно усложняется система использования животных ресурсов, включая формы, которые могут быть связаны с содержанием домашних животных и постепенным переходом от преимущественно присваивающего хозяйства к производящему. Одновременно меняется и социальная организация: возрастает значение мужской линии, семейной собственности и контроля над ресурсами, что можно рассматривать как один из ранних признаков формирования патриархального родового устройства. Если сыалахцы прежде всего освоили богатство речных и озёрных экосистем, а белькачинцы — северное пространство через использование оленя, то ыымыяхтахское население демонстрирует следующий шаг — усиление контроля человека над животными и хозяйственными ресурсами. В более широкой реконструкции этот процесс можно рассматривать как одну из предпосылок появления имущественного неравенства и зависимых форм труда, хотя говорить о сложившемся рабовладении для этой эпохи пока было бы преждевременно.

Курыканская культура (VI–X вв. н. э.) представляет следующий этап этого развития. Если более ранние культуры осваивали отдельные природные ресурсы — рыбу, оленя, домашних животных, — то курыканское общество демонстрирует уже способность организовывать и контролировать большие территории, объединять различные хозяйственные ресурсы и поддерживать сложную социальную структуру. На берегах Байкала возник мощный центр, где пересекались пути, природные богатства и интересы различных народов. Курыканское объединение можно рассматривать как одну из ранних форм протогосударственной организации Северо-Восточной Азии: власть уже выходила за пределы отдельного рода и опиралась на контроль над территорией, населением и ресурсами. Однако положение курыканцев было непростым. Богатый Байкальский регион становился зоной столкновения и взаимодействия с крупными политическими объединениями Центральной Азии — тюрками, уйгурами и позднее кыргызами. Эти контакты способствовали дальнейшему перемещению населения и культурных технологий на северо-восток, а сама Курыканская эпоха стала важным звеном между древними обществами Прибайкалья и последующим формированием средневековых народов Лены.

Кулун-атахская культура (X–XVI вв.) представляет следующий шаг этой последовательности. Её главное достижение можно видеть не только в распространении скотоводства, но и в освоении особой природной ниши Центральной Якутии — аласов. Именно в этом переходе — от приспособления к природе к её целенаправленному преобразованию — можно видеть ключ к пониманию демографического взрыва, хозяйственной устойчивости и последующего формирования якутского этноса.

2. Кулун-атахская культура: археологический фундамент
Хозяйственная модель: комплексное скотоводческо-охотничье-рыболовецкое хозяйство.
- Центральная Якутия как мозаика природных «островов» — аласов.
- Экологическая ёмкость аласа как ограничивающий фактор.

В X–XVI веках на территории Центральной Якутии сформировалась Кулун-атахская археологическая культура, ставшая важнейшим этапом в истории народа саха. Археологические находки свидетельствуют о появлении новой хозяйственной модели, объединившей скотоводство, охоту и рыболовство в единую систему, адаптированную к условиям северной тайги. Основные памятники: Кулун-Атах, Сырдык, Лонху, Хаттыкы, Уганья, Куоладыма.

Ключевым элементом этой системы стали аласы — луговые термокарстовые котловины, окружённые тайгой. Летом они предоставляли пастбища, зимой — сенокосные угодья. Озёра в аласах служили источником рыбы, а открытые пространства позволяли содержать домашний скот.

Центральная Якутия характеризуется мозаикой природных «островов». Каждый алас обладает собственной экологической ёмкостью, что ограничивало количество людей и животных, которых он мог прокормить. В отличие от бескрайних степей Центральной Азии, где кочевое хозяйство могло расширяться непрерывно, развитие народа саха определялось не размерами территории, а количеством освоенных аласов и эффективностью их использования.
Эта особенность, по мнению автора, стала одним из ключевых факторов демографического развития и формирования будущего якутского этноса.

Алас как природно-хозяйственная система: наука и традиция
Прежде чем говорить о роли аласов в истории саха, необходимо сделать важное уточнение.
Современная наука датирует начало термокарстовых процессов в Якутии рубежом 12–10 тысяч лет назад, когда после окончания ледникового периода началось масштабное таяние подземных льдов. Массовый пик формирования термокарстовых котловин пришёлся на 6–4 тысячи лет назад — время самого тёплого климата в регионе. Именно тогда сформировались знаменитые гигантские котловины, такие как алас Мюрю в Усть-Алданском улусе (окружностью более 80 км).

Однако здесь необходимо чётко разделить два понятия: геологическую термокарстовую котловину и хозяйственный алас.
Природная котловина могла существовать тысячи лет. Но открытое луговое пространство, пригодное для регулярного сенокошения и выпаса, — это уже не чисто природный объект. Его формирование и поддержание требовали постоянного человеческого труда: расчистки, выкашивания, удаления кустарника, регулирования воды, устройства канав, а в отдельных случаях — искусственного спуска озёр.

Возраст котловины и возраст аласного ландшафта — не одно и то же. Между возникновением термокарстовой впадины и формированием открытого сенокосно-пастбищного угодья могли существовать озёрная, болотная, кустарниковая и лесная стадии. Современный алас как открытое луговое угодье — это не просто природный объект, а поддерживаемое человеком состояние ландшафта.

В якутской традиции различные стадии развития подобных ландшафтов получили собственные названия. Быллар — начальная стадия, связанная с бугристо-полигональным рельефом и ледяными жилами в мерзлом грунте. Дюёдя — молодая термокарстовая котловина с провальным озером. В воде ещё могут сохраняться стволы и корни погибших деревьев. Туран — стадия обмеления водоёма, сопровождающаяся изменением его береговой зоны и появлением засоленных участков. Тымпы — более крупная водная система, возникающая при соединении отдельных понижений и озёр. И наконец, алас — открытая луговая котловина, сформировавшаяся после постепенного исчезновения или существенного сокращения водоёма.

Полный жизненный цикл одной котловины занимает от нескольких десятилетий до сотен лет. Без вмешательства человека зрелый алас вряд ли формируется — скорее, возникает заболоченная, заросшая кустарником депрессия, подобная хасыреям Западной Сибири, где скотоводство так и не развилось.

Именно поэтому традиционное хозяйство саха включало целый комплекс приёмов: расчистку лугов, сенокошение, выпас, регулирование стока, лесные палы, а в отдельных случаях — искусственный спуск озёр. Природа создавала основу, но человек превращал её в устойчивое угодье и поддерживал его постоянным трудом.

3. Демографическая динамика: от пары к народу
Рост ранней якутской популяции не описывается простой экспонентой. В условиях мозаичного ландшафта численность определялась количеством доступных аласов. Более адекватна логистическая модель: на первом этапе свободных котловин было достаточно, население росло быстро; по мере заполнения лучших угодий рост замедлялся, и избыток направлялся на освоение новых территорий.

На основе генетических данных (TMRCA N-M1991 ; 1250 лет назад, ~700 г. н.э.) и модели с длиной поколения 31,5 года получается следующая реконструкция для линии Эллэя:

Предложенная нами логистическая модель позволяет проследить путь потомков Эллэя от двух человек до этноса, насчитывающего десятки тысяч человек, на протяжении почти девятисот лет — с середины VIII до середины XVII века. Каждый этап этого пути неразрывно связан с освоением новых земель, адаптацией к суровым условиям Сибири и жёсткой конкуренцией за ресурсы.

Первое поколение (~750 год). Всё начинается с возвращения Эллэя на Лену. После падения Второго Восточно-тюркского каганата он приходит на север, женится на дочери Омогоя и основывает первый скотоводческий стан. В этот момент численность его семьи составляет всего 2 человека — сам Эллэй и его жена. Однако с ними приходит не просто кровь, а целый культурный код: тюркский язык, тенгрианство, военная организация и знания о скотоводстве, которые радикально изменят жизнь этого края.

Третье поколение (~813 год). К этому времени Эллэй уже ушёл из жизни, но его дело живёт. У него выросло шестеро сыновей, у тех появились свои дети. Общая численность его прямых потомков достигает 30 человек. Это уже не просто семья, а разрастающийся род, который начинает осваивать близлежащие угодья. Однако их всё ещё слишком мало, чтобы оказывать решающее влияние на огромные пространства тайги.

Восьмое поколение (~971 год). Численность потомков Эллэя достигает 1100 человек. Это переломный момент: род становится достаточно многочисленным, чтобы начать планомерное освоение крупных территорий. Они заселяют долину Туймаада — уникальный природный оазис размером 35 на 15 километров, расположенный на месте современного Якутска. С этого момента начинается их победоносное шествие по Центральной Якутии. Аласы Туймаады дают достаточно пастбищ для скота, а озеро в центре долины становится главным источником воды и рыбы.

Семнадцатое поколение (~1254 год). За два с половиной столетия потомки Эллэя размножились до 10 100 человек. Это уже не просто род, а целый этнический массив. Три центральные долины — Туймаада, Эркээни и Мюрю — полностью освоены и густо заселены. Между ними установлены устойчивые связи, возникает единая культурная и хозяйственная система. Однако к этому моменту все пригодные аласы в этих долинах уже заняты. Дальнейший рост возможен только за счёт экспансии на новые земли.

Двадцать второе поколение (~1415 год). Численность переваливает за двадцать тысяч человек. Это неизбежно толкает народ на поиски новых пастбищ. Потомки Эллэя выходят за пределы исторического ядра — на реки Вилюй и Амгу. Эти территории с их обширными аласами позволяют снять демографическое напряжение, но ненадолго. Каждый новый алас может прокормить лишь ограниченное число семей, поэтому экспансия идёт волнами: сначала разведка, затем закрепление, и снова — поиск следующего оазиса.

Двадцать шестое поколение (~1538 год). К этому времени численность достигает 31 100 человек — максимального значения накануне русского вторжения. Вся пригодная для скотоводства экологическая ниша Центральной Якутии заполнена до предела. Экосистема аласов работает на пределе своих возможностей. Любая засуха, любой неурожай трав или эпизоотия среди скота могут вызвать голод. Народ живёт в состоянии хрупкого равновесия, и именно в этот момент в его историю врывается новый фактор — русские.

Двадцать девятое поколение (~1632 год). Год основания Якутского острога. По нашей модели, в это время численность саха составляет 41 400 человек. Это пик, которого удалось достичь благодаря тысячелетней адаптации и освоению всех доступных аласов. Однако это пик перед падением. Русские приносят с собой ясак, новые социальные порядки, но главное — болезни, к которым у сибирских народов нет иммунитета: оспа, корь, тиф. Начинается эпоха катастроф, которая продлится десятилетия.

Тридцатое поколение (~1665 год). Итог колонизации, восстаний, карательных экспедиций и эпидемий подводит известный советский историк Б.О. Долгих, проанализировавший ясачные книги XVII века. Он насчитывает 28 470 человек. Потери за три десятилетия — около 13 тысяч человек, или почти треть популяции. Это не просто цифры — это сломанные роды, опустевшие аласы, исчезнувшие семьи. Однако, как показывает генетика, именно эта катастрофа закрепила доминирование линии Эллэя: те, кто был слабее, беднее или занимал худшие пастбища, погибли в первую очередь. Те, кто ушёл в лес, растворились в тунгусской среде. Остались самые сильные, самые адаптированные — те, чья кровь течёт в 72% современных якутов.

Таким образом, демографическая траектория потомков Эллэя — это не абстрактная математика, а история выживания в экстремальных условиях. Каждый шаг этой лестницы — от пары до 41 тысячи — был оплачен потом, кровью и непрерывной борьбой за право остаться на этой земле. А после 1632 года начинается новая глава — глава выживания уже в условиях имперской колонизации, но это уже предмет отдельного исследования.

Отмечается, что это не экспоненциальный, а логистический рост с последующим насыщением. К 1632 году популяция достигает экологического предела аласного скотоводства: новые пастбища заняты, а технологии сенокошения ещё не внедрены. Приход русских застал общество в состоянии демографического стресса, что объясняет высокую уязвимость к эпидемиям и голоду в XVII веке.

К 1632 году популяция достигает экологического предела: все пригодные аласы заняты, запас прочности отсутствует. Поэтому приход русских, эпидемии и ясак вызывают резкое падение численности — к 1665 году остаётся около 28,5 тыс. человек. Это не экспонента, а логистическая кривая с насыщением и последующим спадом.

4. Три ветви одного древнего рода: реконструкция происхождения народа саха
Центральный сюжет якутских преданий — встреча на Лене двух предков, Омогоя и Эллэя. В предлагаемой реконструкции их происхождение прослеживается до единого прародителя — правителя Уч-Курыкана, жившего в Прибайкалье примерно в середине VII века.

Общий предок: Кудангса Великий и раскол рода. В рамках этой реконструкции правителем Уч-Курыкана выступает Кудангса Великий, которому условно соответствует линия N-M2038. Согласно преданию, он поддерживал связи с орхонскими тюрками и взял в жёны княжну, происходившую оттуда. В легендарной традиции она называется «дочерью верхнего мира» — возможно, отражая представление о тюрках, живших выше по течению.

Этот брак, согласно реконструкции, мог сопровождаться проникновением новых религиозных представлений, вероятно связанных с культом небесных светил, что привело к конфликту с местными традициями. После войны Кудангса был вынужден отдать восемь младших сыновей в аманатство, а восемь дочерей — в жёны союзникам. Наследником остался старший сын Аан Оречей. Сам Кудангса, по преданию, погиб от оружия, доставленного «из нижнего мира» для борьбы с его врагами.

Здесь следует подчеркнуть: генетическая связь с конкретными легендарными персонажами является именно реконструкцией, а не установленным фактом. Генетические линии позволяют обсуждать родство популяций и предполагаемую хронологию их общего предка, но не позволяют сами по себе назвать конкретного человека Кудангсой.

Первая ветвь: Омогой — путь на север. Аан Оречей, согласно реконструкции, оказался в сложных отношениях с усиливавшимися уйгурскими силами. Его старший сын Омогой (предположительно родившийся в конце VII века; в данной модели ему соответствует линия N-M1932) покинул южные земли и направился к Лене. Таким образом, Омогой оказывается первой из трёх ветвей, обосновавшихся на севере.

Якутские предания сообщают, что у Омогоя был только один сын. Если принять эту деталь буквально, возникает очевидное противоречие: сегодня линия N-M1932 составляет значительную долю мужского населения саха. Поэтому прямое отождествление всей этой линии исключительно с потомками одного сына Омогоя выглядит недостаточным.

Вторая ветвь: Эллэй — потомок младших сыновей Кудангсы. Согласно предлагаемой реконструкции, младшие сыновья Кудангсы были уведены тюрками на Орхон в конце VII века. От их потомков происходил Татар Тайма, а затем Эллэй, которому в данной модели соответствует линия N-M1991.

После политических потрясений середины VIII века Эллэй оказался на Лене. В народной традиции именно он становится главным культурным героем, принёсшим новый хозяйственный уклад. Его потомки впоследствии составили основную часть мужской линии N-M1991 в современной якутской популяции.

Здесь также необходимо различать фольклорную генеалогию и генетическую реконструкцию. Совпадение хронологии и предполагаемого происхождения линии позволяет рассматривать такую модель как гипотезу, но не как доказанное родословное дерево.

Третья ветвь: Улуу Хоро и хоринская традиция. Младшие братья Омогоя, согласно реконструкции, остались на юге и продолжили существование в среде, связанной сначала с тюрками, а позднее с уйгурами. Их потомком в преданиях выступает Улуу Хоро, родившийся, предположительно, в конце VIII века.

После падения Уйгурского каганата в 840 году Улуу Хоро и связанные с ним группы могли направиться на север, где возникла хоринская традиция.

В якутских преданиях Улуу Хоро — предводитель хоринцев — нередко выступает как родственник Омогоя Бая. Это хорошо согласуется с предлагаемой генеалогической моделью: хоринцы рассматриваются здесь не как совершенно чужая группа, а как боковая ветвь того же древнего рода.

Здесь возникает важный вопрос. Если у Омогоя действительно был только один сын, то современная распространённость N-M1932 не может быть объяснена исключительно прямым потомством Омогоя.

В предлагаемой модели часть этой линии могла происходить от боковой ветви — потомков братьев Омогоя, позднее связанных с хоринцами. Тогда N-M1932 объединяет несколько родственных групп, имевших общего предка, но разные исторические пути.

Почему же хоринцы не сохранились в позднейшей традиции как отдельная крупная ветвь?
Одно из возможных объяснений связано с социальной интеграцией. Если хоринские группы пришли на Лену позднее, когда наиболее удобные территории уже были заняты, им необходимо было включаться в существующую систему родовых связей. Браки, политические союзы и принятие родовой идентичности могли постепенно стереть память об исходном разделении.

В таком случае позднейшее представление о двух основных предках — Омогое и Эллэе — могло отражать уже сложившуюся социальную структуру, тогда как более древняя история рода была значительно сложнее.

Генетика в этой модели позволяет по-новому взглянуть на эту проблему. Линия N-M1932 может включать не только прямых потомков Омогоя, но и родственные боковые ветви, в том числе группы, связываемые с хоринской традицией. Таким образом, отсутствие отдельной крупной «хоринской» линии ещё не означает отсутствия самих хоринцев как исторической группы.

В предлагаемой реконструкции потомки одного древнего рода постепенно оказались разбросаны по огромному пространству Северной и Центральной Азии. Одни ушли на Лену раньше, другие остались в южных районах, третьи прошли через тюркскую и уйгурскую политическую среду и пришли на север позднее.

Именно поэтому встреча Омогоя, Эллэя и связанных с ними групп на Лене может рассматриваться не как появление одного народа из одной миграционной волны, а как повторное соединение нескольких родственных линий после столетий раздельной истории.

Генетически две наиболее многочисленные линии современной якутской популяции — N-M1991 и N-M1932 — в рамках этой модели отражают два крупных родственных массива. При этом N-M1932 может объединять несколько исторических ветвей, которые позднее были включены в общую родовую традицию.

Однако одной генеалогии недостаточно, чтобы объяснить возникновение народа саха.
Даже если южные группы действительно приносили с собой скотоводство, металлургию, новые формы социальной организации и религиозные представления, эти элементы необходимо было приспособить к совершенно иной природной среде.

Лошадь требовалось адаптировать к суровой зиме. Скотоводство — к вечной мерзлоте. Открытые пространства — превратить в устойчивые сенокосные угодья. Водные ресурсы — научиться направлять и регулировать. Разрозненные группы — объединить в систему родовых и территориальных отношений.

Именно здесь миграционная история переходит в историю формирования новой цивилизации.
Постепенно складывалась система, которую археологи связывают с Кулун-атахской культурой, а историческая память саха — с ранним миром предков. Кулун-атахская культура в этой реконструкции представляет собой не просто археологический комплекс, оставленный очередной группой переселенцев. Она отражает этап, когда различные человеческие и культурные компоненты начали объединяться в единую систему, приспособленную к северной экологической нише.

Эпоха Кулун-атах не стала концом миграций. Но именно в этот период пришлое и местное, южное и северное, скотоводческое и таёжное начали соединяться в качественно новую систему. Эта система уже не просто приспосабливалась к северному ландшафту. Она начала его преобразовывать.
Именно это преобразование природы — прежде всего освоение аласов, сенокошение, регулирование воды и создание устойчивой скотоводческой среды — стало, согласно предлагаемой модели, одним из ключевых условий формирования того общества, которое позднее получило имя саха.

5. Судьбы ранних групп, существовавших в Ленском крае
В фольклоре и исторических хрониках упоминаются группы племён, существовавших на Лене: хара сагылы, майаты, туматы, дьирикинэйцы. Их генетический след в современной популяции крайне мал или отсутствует.

К XIII–XIV векам все пригодные для скотоводства аласы уже были заняты потомками Эллэя и Омогоя. Любая новая группа оказывалась в положении «беженцев»: без собственных пастбищ она не могла прокормить скот. Выход был один — включаться в существующие родовые объединения через браки и союзы (ассимиляция) либо уходить в лесную зону, переходя к охоте, рыболовству и оленеводству (что вело к утрате тюркского языка и скотоводческих навыков).

- Хара сагылы — в преданиях древние хозяева земли, охотники, возможно, носители древних линий гаплогруппы N-M2038. По легендам именно они называли себя «саха», но были частично ассимилированы, остатки были вытеснены в тайгу. Полагаю, что это оставшиеся на Лене ветвь, когда наиболее пассионарная часть наших предков в VI–VIII веках на Байкале попытались создать своё царство. Племя хара сагылов было малочисленным, вело обособленный образ жизни. Про них в якутском фольклоре часто рассказывают будто превратившиеся в ветер люди. Считалось, что они обладали мощнейшей родовой магией и секретами тайного ведовства. Предки якутов относились к ним с опаской и уважением, старались без нужды не вступать в конфликты, признавая за ними статус древних хозяев этих мест.

- Майаты — это полулегендарное древнее автохтонное племя, обитавшее на севере Якутии и в бассейне Вилюя. В фольклоре и исторических преданиях народа саха они описываются как воинственный народ смешанного тунгусо-самодийского и палеоазиатского происхождения. Они жили вокруг озера Ессей, по рекам Анабар, Оленёк и Вилюй. Майаты мастерски охотились на диких оленей и строили специальные лабазы для хранения мяса. Относились к группе так называемых «шитолицых» или татуированных племен (носили на лицах следы швов-татуировок), ели сырое мясо, что отличало их от классических эвенков или якутов. В фольклоре северных улусов выступали грозными соперниками местных богатырей-хосунов. В первой половине XVIII века после эпидемий оспы и столкновений с соседями племя перестали существовать как самостоятельная общность. Часть майаатов растворилась среди северных якутов и долган, а часть ушла к предкам нганасан. Возможная гаплогруппа: N1b. Полагаю, что именно они «Уранхайцы» — термин, который в разных источниках относится к предкам тувинцев, алтайцев и якутов. Имеют связь с самодийцами и кетами: связь N1b с самодийскими (ненцы, селькупы) и енисейскими (кеты) народами. Это указывает на глубокую древность этой линии в Сибири, возможно, дотюркского субстрата. Этимология «Самоди»: возможно этноним «Самоди» происходит от древнего слова «самай» (приводить в беспорядок, перемешивать, перекочёвывать). Она связывает название с процессом смешения и миграции. «Самай» — «перемешивание», «самоди» — это те, кто смешивался, кочевал, переходил с места на место. Майааты (уранхайцы) были близки к якутам генетически (та же гаплогруппа N, но другой субклад), но не имели доступа к ресурсам. Часть из них ушла на запад, влившись в самодийские народы. Часть растворилась в якутской среде, но их доля в генофонде осталась незначительной.

- Туматы — упоминаются в монгольских источниках XIII века; на Лене могли появиться как отдельные миграционные группы, но не имели устойчивой базы и были ассимилированы или вытеснены на север. В якутском фольклоре и преданиях туматы часто фигурируют как одна из групп, пришедших на север. Есть версии, что они были частью более крупных монгольских или тюркских объединений, которые мигрировали в разные стороны. Туматы упоминаются в «Сокровенном сказании монголов»: в связи с монгольскими завоеваниями, как группы, жившие на севере. Русские землепроходцы в XVII-XVIII веках также встречали народы, которых называли туматами или близкими именами, в различных частях Сибири.

Всех этих людей в якутской традиции могли называть омуками — слово, означающее и «народ», и «чужой». Оно связано с монгольским omog (род, племя) и якутским ;б;гэ (предок). Народ (омук) существует постольку, поскольку помнит своих предков (;б;гэ). Именно поэтому имя Омогой может быть прочитано как «творец народа» (омук + ай), что подчёркивает его роль как хранителя родовой памяти.

Для человека традиционного общества народ — это не абстрактное население территории, а сообщество, связанное общим происхождением, памятью о предках, обычаями и языком. Поэтому слово омук могло обозначать как «своих», так и «чужих» — тех, кто принадлежал к иной родовой общности. В этом заключается важная особенность древнего мировоззрения: граница между «своими» и «чужими» проходила не по карте, а по принадлежности к определенному роду.

Слово омук имеет параллели в языках Центральной и Северной Азии: монгольские омог, обог (род, племя, происхождение) и аналогичные тюркские термины. В якутском языке оно приобрело уникальную систему значений. Любопытно, что в русских документах XVII века название «омоки» встречается применительно к юкагирским группам. Вероятно, это было не самоназвание, а обозначение, пришедшее через якутское окружение — наглядный пример того, как слово «народ» превращалось в имя «чужого народа».

Важно отметить: попытки связать омук с санскритским «Ом» или расчленять его на сакральные слоги — не более чем мифологическая интерпретация, не имеющая лингвистических доказательств. Гораздо надежнее другое наблюдение: в якутской культуре понятия омук (народ) и ;б;гэ (предок) являются смысловыми соседями. Народ существует, пока помнит своих предков; род становится народом, когда сохраняет общую память о происхождении.
Именно в этом контексте становится понятнее значение образа Омогоя.

6. Роль хоринцев в развитии аласной цивилизации: гипотезы и наблюдения
В якутском языке существует слово хоруу, обозначающее канаву, траншею или водоотводное сооружение; в зависимости от контекста оно может быть связано с отводом воды, осушением или изменением естественного стока. В топонимике Якутии встречается немало названий, связанных с этим корнем. Возникает интересный вопрос: может ли существовать связь между хоруу, этнонимами хоро/хори и исторической памятью о хоринцах?

Здесь возможны как минимум три объяснения.
Первое: группы, известные в преданиях как хоринцы, действительно могли быть связаны с определёнными хозяйственными технологиями или практиками преобразования ландшафта, и их название впоследствии стало ассоциироваться с соответствующим действием.

Второе: слова могли существовать независимо друг от друга в разных тюркских и монгольских языковых средах, а их сближение произошло позднее.

Третье: перед нами может быть пример народной этимологии, когда сходно звучащие слова разных происхождений были связаны в сознании последующих поколений.

Поэтому пока правильнее говорить не о доказанной этимологической связи, а о гипотезе историко-культурной памяти. В якутской традиции действительно можно обнаружить устойчивый образ Хоро, связанный с определённым южным импульсом и освоением новых земель. Вопрос о том, имеет ли этот образ прямое отношение к слову хоруу, требует отдельного лингвистического исследования.

Технология увеличения ёмкости территории
Если предположить, что хоринцы или другие южные группы обладали навыками управления водным режимом и преобразования заболоченных и озёрных пространств, их преимущество заключалось не только в оружии, языке или организации общества. Они владели технологией увеличения хозяйственной ёмкости территории — умением превращать непригодные или малопригодные участки в продуктивные угодья.

Разница в восприятии пространства здесь принципиальна. Охотник видит среди тайги озеро. Скотовод видит в нём потенциальный сенокос, пастбище или место для зимнего поселения. Это два разных способа отношения к земле: в одном случае человек встраивается в готовую природную среду, в другом — целенаправленно преобразует её под свои нужды.

Именно поэтому можно выделить отдельную линию рассуждения — «хоринский фактор»: технология аласов и переход от освоения природы к управлению ландшафтом. В этой модели связываются Хоро, хоруу, аласы, Нюрба, Бакамду, Элгээйи и другие предания о преобразовании водных пространств. При этом хоринцев не следует объявлять единственными создателями этой технологии. Они могли быть одним из носителей южного хозяйственного комплекса, ускорившего формирование якутской аласной цивилизации.

Хоро и Эллэй: две модели освоения земли
В преданиях Эллэй выступает прежде всего, как герой скотоводческой модели. Он приходит с юга, приносит новые хозяйственные навыки, железные инструменты, строительство зимнего жилища, культуру кумыса и традицию Ысыаха. Его роль — адаптация человека к аласу, освоение уже готовых природных форм.

Хоро в предлагаемой реконструкции представляет другую сторону того же южного импульса — технологию преобразования ландшафта. Если Эллэй учил, как жить с коровой и лошадью, то Хоро мог нести знание, как сделать землю пригодной для коровы и лошади: отвести воду, осушить котловину, создать новое пастбище.

Это не обязательно означает существование двух исторически разделённых «цивилизаторов». Скорее, перед нами два мифологизированных образа разных компонентов одного длительного процесса. Именно их соединение сформировало ту хозяйственную систему, которую позднее мы видим у саха: скотоводство, сенокошение, коллективное управление ресурсами и постепенное преобразование окружающего ландшафта.

Хоринский фактор: гипотеза о технологии преобразования пространства
Гипотеза о «хори» приобретает особый смысл, если предположить, что память об этих людях связана с практиками изменения водного режима. В таком случае, их значение могло заключаться не столько в происхождении нового народа, сколько в распространении специфического способа освоения территории.

В отличие от охотника, ищущего готовый природный ресурс, или скотовода, ищущего готовое пастбище, «хозяйственная инженерия», как ее можно назвать, делает следующий шаг: она создает ресурс там, где его раньше было недостаточно.
• Отвод воды позволяет получить новую землю.
• Осушение котловины создает пастбище или сенокос.
• Расчистка пространства увеличивает площадь для выпаса скота.
• Поддержание луга обеспечивает его сохранность для будущих поколений.

Таким образом, возникает совершенно новое отношение к пространству: человек не просто занимает природную нишу, а постепенно расширяет ее хозяйственную емкость. Возможно, именно этим объясняются предания о людях, которые «выводили землю из-под воды».

Тем не менее, это пока остается гипотезой. Мы не можем с уверенностью утверждать, что именно хоринцы принесли в Якутию технологии устройства канав или осушения озер. Не доказано и прямое происхождение якутского слова «хоруу» от этнонима «хор»/ «хори».

Однако совпадение нескольких факторов — этнонимов, топонимии, преданий о преобразовании водных пространств и исторически подтвержденных гидротехнических работ — делает эту тему весьма интересной и достойной отдельного научного исследования.

7. Айыы, аньыы и пределы вмешательства в природу
В якутской традиции действительно существует представление о сакральности природного пространства. У местности, воды, леса и других природных объектов есть свои хозяева — иччи. Нарушать их покой без необходимости считалось опасным, а крупные изменения ландшафта требовали особого отношения.

Однако из этого нельзя делать вывод, будто якуты вообще не могли вмешиваться в землю. Скорее, существовало различие между обычным хозяйственным воздействием и масштабным преобразованием природной среды. Расчистить небольшой ручей — одно. Изменить направление стока большого озера — совсем другое. Крупные изменения окружающего пространства требовали не только технических навыков, но и определённого культурного оправдания.

Здесь память о людях, которые «выводили землю из-под воды», приобретает особое значение. Если преобразование ландшафта осмыслялось как особое умение, связанное с определёнными родами или традициями, оно получало легитимность в глазах общества. Не случайно в преданиях бордонцев этот навык описывается не как дерзкое вмешательство, а как дар или специализация — «люди земли», которые умеют отводить воду.

Таким образом, сакральные ограничения не запрещали преобразование природы, а скорее регулировали его. Масштабные работы требовали не только труда, но и социального одобрения, родового авторитета и, возможно, ритуального оправдания. Именно это сочетание — технологического знания и культурной легитимности — позволяло обществу саха на протяжении веков осваивать и перестраивать аласный ландшафт, не разрушая при этом собственных представлений о мироустройстве.

8. Специальные люди, «выводящие землю»
Освоение Центральной Якутии и Вилюйского края было связано не только с приспособлением к природной среде, но и с её активным преобразованием. Для скотоводческого хозяйства саха особенно важны были аласные пространства — открытые луговые участки, пригодные для сенокошения и выпаса. При этом значительную часть территории занимала тайга с многочисленными озёрами и заболоченными понижениями.

По мере роста населения и увеличения поголовья скота потребность в сенокосных угодьях возрастала. Одним из способов расширения хозяйственного пространства могло быть осушение отдельных водоёмов и заболоченных участков. Технически для этого было достаточно использовать естественный уклон местности: расчистить существующий сток либо прорубить водоотводную канаву в сторону реки или другой низины.

«Люди земли»
Именно в этом контексте особый интерес представляют предания, связанные с родом Бордон. В родовой традиции Бордо; выступают как люди, способные отводить воду и «выводить землю». В рассказах повторяется мотив: там, где они поселялись, они спускали озёра, освобождали землю от воды и затем осваивали её.

В народной интерпретации название Бордон иногда связывается с якутским выражением буор дьоно — «люди земли»: буор означает «земля, грунт», а дьон — «люди». Однако эту этимологию необходимо отделять от исторического происхождения этнонима. По этнографическим данным, название рода Бордон существовало ещё в Центральной Якутии до переселения части населения на Вилюй и связывалось с именем тойона Бордона. Поэтому происхождение названия от буор дьоно нельзя считать установленным.

Тем не менее позднейшее переосмысление названия вполне могло возникнуть на основе хозяйственной репутации рода. Если Бордон действительно ассоциировался с освоением земель и осушением водоёмов, выражение «люди земли» было бы естественным народным объяснением уже существующего названия.

Здесь важно не превращать фольклорную этимологию в исторический факт. Гораздо интереснее другое: сама родовая традиция связывает Бордонцев с определённым способом преобразования ландшафта.

Что могут сохранять родовые предания?
Повторяющиеся предания требуют осторожной интерпретации. Нельзя непосредственно превращать их в описание конкретных инженерных работ. Фольклор способен изменять первоначальные события, объединять разные эпизоды и переносить действия легендарных предков на новые территории.

Однако фольклор может сохранять и память о занятиях. Если один и тот же мотив устойчиво связывается с определённым родом, это позволяет поставить вопрос о существовании у его предков специфического хозяйственного опыта.

В случае Бордонцев особенно интересно географическое распространение сюжета. В родовых преданиях упоминаются Элгяй, Ньурба, Маалыкай и другие территории. Повторяемость мотива «спустить озеро — вывести землю — поселиться» может указывать либо на распространённый мифологический сюжет, либо на память о реальной практике освоения озёрно-луговых ландшафтов.

Пока нельзя уверенно выбрать между этими объяснениями. Но второе получает дополнительный аргумент благодаря историческим свидетельствам XIX века.

Нюрба: когда предание встречается с документом. Особенно важен пример Нюрбинского озера. В 1824 году жители Нюрбы осуществили масштабные работы по его спуску: был прорублен водоотвод, соединявший озеро с направлением стока в сторону Вилюя. После снижения уровня воды освободившиеся пространства могли использоваться в хозяйственных целях, прежде всего для сенокошения и выпаса скота.

Об этом предприятии писал исследователь Ричард Маак, отметивший его значительный масштаб.

Этот эпизод имеет принципиальное значение именно потому, что речь идёт не о фольклорном рассказе, а об исторически зафиксированном хозяйственном мероприятии. Он показывает, что традиционное общество саха располагало знаниями и организационными возможностями для коллективного изменения водного режима территории.

Следовательно, сам принцип, лежащий в основе преданий о «людях, выводящих землю», не является фантастическим. В XIX веке саха действительно могли организовать работы, требовавшие большого количества людей, значительных физических усилий и понимания местного рельефа.

При этом нельзя автоматически переносить Нюрбинский опыт XIX века в Средневековье. Он доказывает возможность такой технологии, но не её древность.

Был ли Нюрбинский проект первым?
Вероятно, считать его появлением совершенно новой технологии было бы неправильно. Крупная работа по спуску озера предполагает наличие более простых предшествующих форм регулирования воды: расчистки протоков, углубления естественных стоков, устройства небольших канав, осушения отдельных котловин и использования естественного перепада высот.

Но это пока именно предположение, основанное на характере самой технологии. Для доказательства её древности необходимы дополнительные источники — археологические, исторические или этнографические.

Поэтому корректнее говорить не о «древней системе мелиорации», существование которой уже доказано, а о гипотезе постепенного накопления гидротехнического опыта. Нюрбинский проект в таком случае можно рассматривать как наиболее ярко зафиксированный поздний пример более широкого комплекса практик управления водой.

Бордонцы и «люди воды». Интерес представляет и противопоставление Бордо; другим группам, которые в преданиях могут выступать как «люди воды». Если такая терминология действительно является устойчивой частью родовой традиции, она может отражать не только мифологическую картину мира, но и различия в хозяйственных навыках.

Бордонцы в таком случае ассоциировались бы с землёй, её освоением и освобождением от воды. Однако здесь особенно важно избегать обратного доказательства: нельзя сначала предположить существование профессиональных мелиораторов, а затем использовать само предание как доказательство этой гипотезы.

Правильнее сформулировать вывод осторожнее: предание сохраняет образ рода как преобразователя водно-земного пространства, а исторический пример Нюрбы показывает, что подобный образ соответствовал технически возможной практике.

Что можно утверждать уверенно?
На сегодняшний день из рассмотренного материала можно выделить несколько уровней достоверности.

Первое. Саха в XIX веке были способны организовывать крупные коллективные работы по изменению водного режима территории. Нюрбинский пример является важным историческим свидетельством такой способности.

Второе. В традиционной культуре существовали знания о местном рельефе, водотоках и возможностях использования естественного уклона для отвода воды. Без таких знаний крупные работы по спуску озера были бы невозможны.

Третье. Родовые предания Бордонцев устойчиво связывают этот род с образом людей, которые «спускают озёра» и «выводят землю». Это этнографический факт, который сам по себе заслуживает объяснения.

Четвёртое. Совпадение между фольклорным мотивом и исторически засвидетельствованной практикой позволяет предположить, что за некоторыми преданиями могла сохраняться память о хозяйственной деятельности. Но это остаётся гипотезой, пока не найдено независимое подтверждение.

Пятое. Гипотеза о том, что отдельные роды могли специализироваться на освоении озёрно-луговых ландшафтов, требует дальнейшей проверки. Особенно ценными были бы сведения о конкретных водоотводных сооружениях, старых каналах, изменении береговой линии озёр и локальных топонимах.

Бордонцы и гипотеза о хоринцах. Именно здесь эта тема может быть связана с более широкой моделью происхождения и расселения отдельных групп саха.

Если предположить, что хоринцы были связаны с определённой технологической традицией освоения пространства, то Бордонские предания могут рассматриваться как один из возможных этнографических аргументов в пользу такой модели. Речь идёт не обязательно о том, что именно хоринцы создали аласную систему или были единственными её носителями. Более осторожная гипотеза состоит в том, что отдельные группы могли обладать специализированными знаниями по преобразованию озёрно-луговых ландшафтов и передавать эти навыки внутри родовых коллективов.

В таком случае алас нельзя рассматривать исключительно как естественное образование, которое человек лишь использовал. Часть хозяйственного пространства могла быть результатом длительного взаимодействия человека и природной среды: расчистки леса, регулирования воды, осушения отдельных участков и последующего превращения их в сенокосные угодья.

Нюрбинский пример показывает, что подобное вмешательство в ландшафт было возможно. Предания Бордонцев дают повод искать более древние формы этой практики. А дальнейшая проверка должна опираться уже не только на фольклор, но и на археологию, исторические документы, топонимику и изучение старых гидротехнических сооружений.

Таким образом, наиболее осторожная формулировка гипотезы будет звучать так:
Родовые предания о Бордонцах как «людях, выводящих землю» могут сохранять память о хозяйственной специализации, связанной с освоением озёрно-луговых ландшафтов. Документально зафиксированный спуск Нюрбинского озера в XIX веке показывает, что крупные коллективные гидротехнические работы были вполне реальной практикой традиционного общества саха. Это не доказывает существование такой же технологии в Средневековье, но делает гипотезу о её более древних предпосылках исторически правдоподобной и проверяемой.

9. Развитие аласной цивилизации
Если Кулун-атахская культура стала основой новой эпохи, то её главным богатством были не только металл, лошадь и новые социальные связи. Её настоящей экономической базой стал алас — особый ландшафт Центральной Якутии, где среди тайги открывались луговые пространства, пригодные для выпаса скота и заготовки сена.

В якутской традиции с появлением Эллэя связывается целый комплекс хозяйственных нововведений. Предания рассказывают, что пришедший с юга герой строил дома с окнами и печью-камельком, устраивал загоны для скота, сооружал дымокуры, защищавшие животных от гнуса. Ему приписывают новые ремесленные навыки: изготовление берестяной утвари, деревянных чоронов — ритуальных кубков для кумыса, а также освоение кузнечного дела и металлургии.

С Эллэем связывают и проведение первого Ысыаха.
В таком виде образ Эллэя выглядит уже не просто как образ родоначальника. Это культурный герой, с которым народная память связывает переход к новому хозяйственному и социальному укладу.

Предания называют сыновей Эллэя родоначальниками многочисленных якутских родов. Позднейшая традиция могла переосмыслить древнее родовое устройство через более привычные ей представления об улусах и князьях. Поэтому эти генеалогии нельзя читать буквально как административную карту раннего общества. Скорее, перед нами память о крупных родовых объединениях, которые постепенно расселялись по долинам Средней Лены.

Именно здесь возникает интересное совпадение с генетической картиной.
По данным, используемым в этой реконструкции, около 72% якутских мужчин относятся к линии N-M1991, тогда как около 15% — к N-M1932. Если принять гипотезу, согласно которой Эллэй являлся носителем N-M1991, а Омогой — N-M1932, столь неравномерное соотношение можно рассматривать как возможный генетический аналог фольклорной традиции о значительно более многочисленном потомстве Эллэя.

Разумеется, сама по себе современная частота гаплогруппы не доказывает историческую идентичность мифологического героя. Но как элемент реконструкции она заслуживает внимания.

10. «Тунгусский вызов»: альтернативный путь в северный мир
Формирование общества саха на алаасах имело свою «обратную сторону». Не всё население, оказавшееся в зоне новой хозяйственной системы, стало скотоводами. Часть людей предпочла осваивать лесные и таёжные пространства, сохраняя традиционный уклад: охоту, рыболовство, собирательство, а позднее — северное оленеводство.

Так в регионе параллельно сложились две хозяйственные модели:
Аласная модель базировалась на разведении лошадей и крупного рогатого скота, сенокошении и использовании открытых лугов. Она позволяла поддерживать высокую плотность населения на ограниченной территории и способствовала формированию сложной социальной иерархии.

Таёжная модель опиралась на промысловое хозяйство. Она требовала огромных пространств, что исключало высокую плотность населения, зато обеспечивало социальную мобильность и гибкость, продиктованную сезонными миграциями по тайге.

Эти миры не были изолированы. Между ними шел постоянный обмен: скотоводы нуждались в пушнине и дичи, а таёжные жители — в металле, ремесленных изделиях и продуктах животноводства. Война, торговля и брачные союзы переплетались, создавая сложную сеть взаимодействий. Поэтому формирование тунгусоязычного населения — это не просто «уход в лес», а самостоятельная, параллельная траектория освоения Северо-Восточной Сибири.

Могли ли скотоводы становиться охотниками?
Здесь возникает смелая гипотеза. В условиях Центральной Якутии статус рода напрямую зависел от его хозяйственной базы. Потеря стада означала для семьи не просто бедность, а крах привычного образа жизни. Лишившись скота, род терял право на алаас и был вынужден искать новые способы выживания. Естественным выходом становился уход в лесную зону, где главным ресурсом становились уже не пастбища, а зверь и рыба.

Таким образом, социальный статус был неразрывно связан с экологической нишей: богатый скотовод оставался хозяином алааса, тогда как обедневший человек мог сменить специализацию и стать охотником.

Однако важно сделать оговорку: это лишь теоретическая модель, а не универсальный механизм этногенеза тунгусских народов. Нельзя автоматически считать каждого таёжного охотника потомком разорившегося скотовода. Тунгусо-маньчжурские народы обладают собственной глубокой историей, уходящей далеко в досредневековую эпоху. Тем не менее, контакты, смешение и переход отдельных групп из одной хозяйственной среды в другую были вполне реальной частью исторического процесса.

В якутской традиции встречается выражение то; уустар, которое можно интерпретировать как обозначение людей, оказавшихся за пределами привычного мира скотоводов. В этом контексте примечательна сама концепция «границы»: для общества саха мир алаасов был пространством освоенным — с землей, сенокосами и стадами. Всё, что находилось за его пределами, воспринималось как иная среда с собственными правилами.

Следует подчеркнуть, что связь то; уустар с этимологией русского этнонима «тунгус» остается лишь гипотезой: фонетическое сходство не является достаточным доказательством. Тем не менее сама концепция заслуживает внимания, так как демонстрирует, как одно и то же пространство по-разному осмыслялось его обитателями. Если для скотовода житель тайги был «лесным чужаком», то для охотника именно скотовод мог выглядеть пришельцем, занявшим лучшие открытые земли.

Генетические следы смешения
Генетические маркеры межэтнических контактов
Методы современной генетики позволяют идентифицировать следы популяционного смешения. Важно учитывать, что наличие общей Y-хромосомной линии у различных этнических групп не является безусловным доказательством их генетического родства. Подобные маркеры могли распространяться независимо от этногенеза — через механизмы социальной мобильности, включая межгрупповые браки, институты усыновления или военные союзы.

Тем не менее, общность мужских линий у саха и тунгусоязычных народов представляет значимый материал для анализа древних контактов. В частности, линии N-M1932 и N-M1991 позволяют предположить, что отдельные группы населения Средней Лены могли менять хозяйственно-культурный тип, переходя от скотоводства к таёжному образу жизни. В таком случае генетическая карта Северо-Восточной Сибири свидетельствует не только о масштабных миграциях, но и о динамике социальных процессов внутри родов, что значительно усложняет традиционную модель «миграционного замещения».

Лес как убежище и новая родина
Если группы переселенцев, лишившись стад, уходили в таёжную зону, то уже через несколько поколений истинная причина их исхода стиралась из памяти. Дети, рожденные в тайге, не знали алаасов своих предков: они перенимали местный язык, осваивали охоту и оленеводство, вступали в браки с соседями. Так вынужденная миграция превращалась в полноценную культурную трансформацию.

Человек, когда-то бежавший в лес из-за потери скота, становился основателем нового рода, а его потомки уже воспринимали таёжный уклад как единственный и родной. Именно поэтому этногенез — это не просто перемещение готовых народов по карте. Люди меняли хозяйственный уклад, язык и политическую принадлежность, а вместе с этим порой менялось и само имя народа.

11. Как рождается алас
Основой многих аласовых ландшафтов являются естественные термокарстовые процессы. В условиях вечной мерзлоты в грунте существуют мощные залежи подземного льда. При их протаивании поверхность проседает, образуются понижения, которые могут заполняться водой. Возникает озеро, вокруг которого меняется температурный и водный режим грунта, что может способствовать дальнейшему развитию термокарста. Так формируется термокарстовая котловина.

В якутской традиции различные стадии развития подобных ландшафтов получили собственные названия. Быллар — начальная стадия, связанная с бугристо-полигональным рельефом и ледяными жилами в мерзлом грунте. Дюёдя — молодая термокарстовая котловина с провальным озером. В воде ещё могут сохраняться стволы и корни погибших деревьев. Туран — стадия обмеления водоёма, сопровождающаяся изменением его береговой зоны и появлением засоленных участков. Тымпы — более крупная водная система, возникающая при соединении отдельных понижений и озёр. И наконец, алас — открытая луговая котловина, сформировавшаяся после постепенного исчезновения или существенного сокращения водоёма.

Именно эта последняя стадия имела исключительное значение для хозяйства саха. Здесь можно было косить сено, пасти лошадей и коров, размещать жилища и хозяйственные постройки. Здесь могла существовать сравнительно плотная человеческая община. Однако, необходимо сделать принципиальное различие: термокарстовая котловина и хозяйственный алас — не одно и то же.

Природный процесс мог создать понижение рельефа и озеро, которое со временем исчезало. Но открытое луговое пространство, пригодное для регулярного сенокошения и выпаса, нуждалось в дальнейшем поддержании. Именно здесь появляется человек. Природа дала котловину — человек удержал алас.

Человек расчищал лес, поддерживал открытые пространства, ежегодно косил траву, выпасал скот, использовал естественные протоки, отводил или задерживал воду, изменял гидрологический режим озёр и понижений. Особую роль могли играть лесные палы, усиливая существующие процессы. Поэтому алас правильнее рассматривать как природно-антропогенный ландшафт, судьба которого зависела от природных процессов и человеческой деятельности.

Природа создавала основу, человек превращал её в хозяйственное угодье и ежегодным трудом поддерживал его открытое состояние. Освоение аласов заключалось не только в заселении готовых пространств, но и в превращении термокарстовых и пойменных понижений в устойчивые сенокосно-пастбищные угодья. Поэтому вопрос «когда образовались аласы?» требует уточнения. Природная котловина могла возникнуть тысячи лет назад, но алас как хозяйственный ландшафт — это результат взаимодействия этой котловины с человеком. Это различие принципиально для истории саха, позволяя избежать крайностей.

Аласная инженерия
Постепенно складывался целый комплекс природопользования. Он включал: расчистку лугов, сенокошение, выпас, лесные палы, использование естественных проток, устройство водоотводов, регулирование уровня воды, освоение берегов озёр, поддержание открытых пространств. По отдельности каждый такой приём кажется простым. Но вместе они образуют систему. Именно эту систему можно условно назвать аласной инженерией.

Она не была инженерией в современном смысле: без машин, чертежей и гидротехнических институтов. Её знания передавались из поколения в поколение как часть хозяйственной культуры. Человек знал, где копать, когда косить, когда пускать огонь, где можно поставить зимовье, где весной поднимется вода. И главное — знал, как превратить природную котловину в пространство, способное кормить несколько поколений.

Алас и демографический взрыв
Здесь появляется ключ к пониманию демографического роста саха. Алас — это не просто красивый луг. Это энергетическая база общества. Он давал сено, которое позволяло пережить долгую зиму. Зимой сохранённый корм давал возможность содержать скот. Скот, в свою очередь, обеспечивал мясо, молоко, кожу, транспорт и богатство. Это богатство позволяло содержать больше людей, а большее население могло осваивать новые аласы. Так возникала положительная обратная связь: алас ; сено ; скот ; население ; освоение новых аласов ; ещё больше населения.

Но у этой системы существовал предел. Количество пригодных луговых пространств было ограничено. Именно поэтому главным ресурсом Центральной Якутии была не территория вообще, а пригодная для скотоводства территория. Тайга могла занимать тысячи квадратных километров, но без подходящих лугов она не могла прокормить большое стадо. Отсюда возникает понятие, которое можно условно назвать экологической монополией аласов. Речь не о сознательной монополии одного народа, а об объективной экономической ситуации: тот, кто контролировал продуктивный алас, контролировал основу своего хозяйства.

Земля как основа власти
Поэтому борьба за землю в традиционном обществе была одновременно борьбой за богатство и политическое влияние. Род, контролировавший несколько крупных аласов, мог содержать больше скота. Больше скота означало больше богатства. Богатство позволяло содержать воинов, устанавливать родственные связи, принимать гостей, участвовать в обмене и оказывать влияние на соседей. Так хозяйственный ресурс постепенно превращался в политический.

И наоборот: потеря земель могла означать не просто уменьшение территории рода. Она могла означать его обнищание, распад и уход части населения в другую экологическую нишу. И здесь мы вновь возвращаемся к тунгусскому миру. Часть населения, не сумевшая удержать аласную экономику, могла уходить туда, где действовала другая модель выживания — в лес, к рекам, в мир охоты и оленеводства. Так одна и та же северная территория могла производить совершенно разные исторические судьбы.

Две траектории освоения Севера
Кулун-атахская эпоха породила не одну, а несколько траекторий развития.
На алаасах постепенно крепло общество коневодов и скотоводов. Рост производительности позволял увеличивать численность населения, создавать устойчивые поселения, усложнять социальную структуру и расширять политические связи. В то же время в тайге развивались сообщества охотников, рыболовов и оленеводов. Их население было более рассредоточенным, зато они успешно осваивали огромные пространства лесной и тундровой зон.

Между этими мирами не существовало непроницаемой стены. Люди постоянно перемещались: одни уходили из алаасов в тайгу, другие, наоборот, вливались в скотоводческое общество. Кто-то менял язык, кто-то сохранял старый; одни растворялись среди соседей, другие становились родоначальниками новых ветвей.

Поэтому история формирования народов Северо-Восточной Сибири — это не летопись изолированных этносов, а история постоянного движения между экологическими нишами, хозяйственными укладами и социальными статусами.

В этом смысле «тунгусский вызов» был для общества саха не только угрозой, но и зеркалом. Пока одни превращали открытые алаасы в мир коней, коров и сенокосов, другие осваивали бескрайнюю тайгу, где главным богатством становились лес, олень, река и зверь. Обе системы возникли в одном северном пространстве и обе стали неотъемлемой частью истории Сибири.

12. Что происходит после ухода человека
Современная Якутия даёт своеобразный естественный эксперимент. После распада Советского Союза многие совхозы были ликвидированы и многие дальние участки оказались заброшены. Сенокосы перестали регулярно использоваться, уменьшился выпас скота, прекратилась часть работ по расчистке, поддержанию дорог и водоотводов.

Начался обратный процесс.
Там, где раньше регулярно заготавливали сено и пасли скот, постепенно появляется кустарник и молодой лес. Меняется растительный покров, а на отдельных участках — и водный режим: усиливается заболачивание, зарастают открытые пространства, меняется характер увлажнения почвы.

Это позволяет увидеть важную особенность аласов: хозяйственный алас не всегда является полностью стабильным природным объектом, существующим независимо от деятельности человека.

Разумеется, это не означает, что все аласы были созданы человеком. Их природной основой во многих случаях служили процессы термокарста, формировавшие открытые понижения среди лесного ландшафта. Но после возникновения такого пространства человек мог на протяжении многих поколений поддерживать его в состоянии, наиболее удобном для сенокошения и выпаса.

Таким образом, современный алас во многих случаях можно рассматривать как результат длительного взаимодействия двух факторов: природа создала исходные условия, а человек превратил их в устойчивую хозяйственную систему.

Особенно наглядно это видно при сравнении активно используемых и заброшенных угодий. Там, где сохраняется сенокошение и выпас, открытый характер пространства поддерживается. Там, где хозяйственная деятельность прекращается, начинается постепенное восстановление кустарниковой и древесной растительности.

Получается своеобразный эксперимент наоборот: если человек способен преобразовывать ландшафт, то его уход позволяет увидеть, каким этот ландшафт становится без постоянного хозяйственного воздействия.

Из этого вытекает более широкая гипотеза о роли аласов в истории Центральной Якутии.
Главным ограничивающим ресурсом здесь были не просто земля и территория сами по себе, а пригодные для скотоводства и сенокошения открытые пространства. Тайга могла занимать огромные площади, но далеко не каждый участок обладал одинаковой хозяйственной ценностью.

Каждый алас имел определённую экологическую ёмкость: он мог обеспечить кормом лишь ограниченное количество животных и, следовательно, прокормить ограниченное число людей. При росте населения и поголовья скота потребность в таких угодьях неизбежно возрастала.

В этой модели контроль над аласами означал не просто владение участком земли. Он означал контроль над важнейшей частью продовольственной базы, а значит — над возможностью дальнейшего демографического роста.

Отсюда этногенез и расселение саха можно рассматривать не только как движение населения по огромной территории, но и как последовательное освоение, расширение и удержание наиболее продуктивных хозяйственных пространств.

Это могло происходить несколькими способами: освоением естественных аласов, расчисткой леса, расширением сенокосных угодий, регулированием воды и, возможно, осушением отдельных заболоченных или озёрных участков.

В таком случае борьба за хозяйственное пространство могла быть одним из факторов, определявших расселение отдельных родов и групп. Там, где существовал хороший алас, возникала возможность содержать больше скота; большее поголовье обеспечивало большую продовольственную базу; а увеличение продовольственной базы создавало условия для роста населения.

Получается своеобразная цепочка: природный алас ; хозяйственное освоение ; увеличение кормовой базы ; рост поголовья скота ; демографический рост ; потребность в новых аласах.

Именно поэтому исчезновение традиционного хозяйства сегодня меняет не только жизнь людей. Оно постепенно меняет и сам ландшафт, который формировался в результате многовекового взаимодействия природы и человеческого труда.

Современное зарастание заброшенных аласов тем самым позволяет увидеть обратную сторону исторического процесса. Если открытый ландшафт поддерживался хозяйственной деятельностью, то прекращение этой деятельности запускает противоположную последовательность: уход человека ; прекращение сенокошения и выпаса ; зарастание ; изменение растительности и водного режима ; постепенная трансформация аласа.

Так современная Якутия даёт возможность наблюдать процесс, который в историческом масштабе происходил в обратном направлении: человек приходил в природное пространство, приспосабливал его к своим потребностям и на протяжении поколений поддерживал созданную им хозяйственную систему.

13. Алас как природно-культурная система: симбиоз природы и человека
Современная наука рассматривает аласы, прежде всего, как результат естественных термокарстовых процессов. Их формирование связано с таянием подземных льдов, проседанием грунта и образованием озерных котловин. Однако на этом история аласов не заканчивается.

Человек активно воздействовал на уже существующие природные формы, осуществляя ряд хозяйственных мероприятий:
• расчистка луговых пространств: преобразование заросших участков в пастбища и сенокосы;
• поддержание открытых сенокосных участков: регулярное кошение травы для сохранения лугов;
• регулирование водного режима: управление стоком воды для предотвращения заболачивания или осушения;
• использование естественных стоков и создание водоотводов: оптимизация водного баланса территории;
• кошение травы и выпас скота: основные виды хозяйственной деятельности, поддерживающие открытость ландшафта;
• искусственный спуск водоемов: в отдельных случаях, для расширения хозяйственных земель.

В результате этих действий природная термокарстовая котловина постепенно трансформировалась в устойчивый хозяйственный ландшафт. Поэтому более корректно говорить не о том, что человек «создал аласы», а о том, что он преобразовал и поддерживал природные термокарстовые ландшафты, превращая их в основу своей хозяйственной системы.

Влияние аласов на общество и этногенез
Такое преобразование аласов имело далеко идущие последствия, способствуя:
• росту населения: повышение продуктивности земель позволяло поддерживать большее количество людей;
• накоплению богатства: развитое скотоводство вело к увеличению благосостояния;
• увеличению поголовья скота: основа благосостояния и хозяйственной мощи;
• усилению отдельных родов: контроль над наиболее продуктивными территориями давал преимущество определенным группам;
• политическому влиянию: экономическая мощь транслировалась в политическую;
• распространению языка и культуры: успешные группы могли оказывать большее влияние на окружающее население.

В этом контексте можно использовать понятие «экологическая монополия». Оно не означает сознательное исключение других народов, а скорее описывает объективную ситуацию, при которой ограниченное количество наиболее продуктивных территорий становилось основой существования определенных групп.

Позднейшие группы могли либо интегрироваться в уже существующую систему, вступая в союзы с ее носителями, либо искать другие экологические ниши, прежде всего в лесной зоне, где степень зависимости от аласов была меньше.

14. Наука и практика: возраст аласа и цена ошибки
Хронология термокарста: котловина ; алас
Как уже отмечалось в начале главы, наука датирует начало термокарстовых процессов в Якутии рубежом 12–10 тысяч лет назад, а массовый пик формирования аласов — 6–4 тысячи лет назад. Однако здесь необходимо чётко разделить геологическую котловину и хозяйственный алас.

Если под «аласом» понимать именно открытую луговую поляну с травянистой растительностью, сенокосом и пастбищем, то датировка «12 000–10 000 лет назад» становится категориальной ошибкой. Этим возрастом датируется начало формирования термокарстовой депрессии, озёрных отложений или какой-то стадии её развития — но не открытый луговой ландшафт.

Корректная последовательность выглядит так:
1. 12–10 тыс. лет назад — начало формирования термокарстовой депрессии.
2. Затем — озеро, заболоченная котловина, смена растительности и гидрологии.
3. Гораздо позже — человек начинает регулярно расчищать, косить, выжигать, отводить воду.
4. В результате — формируется и поддерживается открытый луговой ландшафт, который в хозяйственном смысле является аласом.
Это принципиально разные даты.

Жизненный цикл аласа: сколько времени нужно?
Полный жизненный цикл одной котловины занимает от нескольких десятилетий до сотен лет. Человеческая жизнь позволяет застать все фазы этого природного явления:
- Несколько лет — на ровном участке тайги из-за таяния льда земля проседает, деревья валятся, образуя сначала быллары (бугристо-западинный микрорельеф).
- 10–30 лет — котловина заполняется талой водой, превращаясь в термокарстовое озеро (дюёдя).
- 50–100 лет и более — в условиях засушливого климата Якутии озеро постепенно расширяется, соединяется с соседними лесными озерцами — появляется большое озеро: тымпы.
- Со временем вода испаряется, озеро превращается в болото, покрытое кустарниками.

До появления ровного, богатого травой луга ещё очень далеко. Без вмешательства человека зрелый алас вряд ли сформируется. Вместо него возникнет хасырей — заболоченная заросшая депрессия, как в Тюменской области, где скотоводство так и не развилось.

Человек как фактор формирования аласа
Люди в Ленском крае веками, методом проб и ошибок, создавали под себя ландшафт. При регулярной косьбе и выпасе скота любое болото сохнет. Наши предки осушали озёра методом спуска — их заставляла нужда.

Современные наблюдения за заброшенными угодьями подтверждают это: перестали косить и расчищать ; кустарник ; лес или болото. Открытый ландшафт здесь не является неизменным «реликтом древней природы». Его состояние зависит от мерзлоты, гидрологии, огня, растительности и — что самое важное — от человеческой деятельности.

Поэтому возраст котловины и возраст аласного ландшафта — не одно и то же. Если археолог или палеогеограф датирует начало формирования термокарстовой впадины, это не даёт права автоматически датировать этим же возрастом современный луговой алас. Между возникновением котловины и формированием открытого сенокосно-пастбищного ландшафта могли существовать озёрная, болотная, кустарниковая и лесная стадии. Современный алас как открытое луговое угодье — это не просто природный объект, а поддерживаемое человеком состояние ландшафта.

15. Уроки XX века: цена грубого вмешательства
Хрущёвская «кукурузная лихорадка»
В конце 1950-х — начале 1960-х годов Никита Хрущёв требовал внедрять кукурузу по всей стране, включая северные регионы. В Центральной Якутии под пашни и сенокосы начали массово раскорчевывать и вырубать столетние лиственничные леса. Считалось, что, если убрать деревья, земля получит больше солнца, быстрее прогреется, и урожаи взлетят.

Результат оказался катастрофическим. Лес в Якутии — это естественный «термос» для подземного льда. Густой моховой покров, тень от крон и корни защищают мёрзлый грунт от летнего зноя. Как только тайгу вырубили и распахали, баланс рухнул: чёрная распаханная земля начала притягивать солнечные лучи и прогреваться на глубину нескольких метров. Мощные подземные льды (ледовый комплекс, едома) начали таять. Грунт над растаявшими ледяными жилами просел, образовав быллары — бугристо-западинный рельеф, на котором не то что сеять — на тракторе проехать стало невозможно. Там, где льда было особенно много, образовались глубокие провалы — дюёдя — которые быстро заполнились талой водой.

Вместо ровных полей государство получило изуродованную землю. Огромные площади пашен были навсегда заброшены. Самый известный пример — Батагайский провал («ворота в ад»), хотя лес вырубали для дороги. Этот урок заставил учёных и агрономов признать: трогать хрупкую якутскую тайгу ради грядок категорически нельзя.

Водовод «Лена — Татта» и катастрофа 2007 года
Центральная Якутия (особенно Заречные улусы) исторически страдала от дефицита чистой воды. Местные озёра на аласах из-за засух регулярно мелели, заиливались, вода становилась непригодной для людей и скота. Чтобы решить эту проблему, советские инженеры разработали, а в эпоху Ельцина достроили систему водоводов: в 2002 году запустили водовод «Лена — Мюрю» (протяжённостью более 73 км), затем — многоступенчатую систему «Лена — Туора-Кюель — Татта».

Из реки Лены мощными насосами воду поднимали на водораздел и каскадом перекачивали на сотни километров в глубь тайги, искусственно заполняя озёра-водохранилища. В течение нескольких лет в эту замкнутую лесную систему «заталкивали» миллионы кубометров ленской воды.

Весной 2007 года совпали два критических фактора. Во-первых, водохранилища и озёра к моменту паводка уже были искусственно заполнены до проектных отметок. Во-вторых, зима выдалась исключительно снежной, и в систему хлынули колоссальные объёмы талых вод. Искусственные озёра и дамбы не выдержали нагрузки. Вода пошла через край, размывая грунтовые перемычки, и гигантский объём скопившейся «ленской» воды лавиной устремился вниз по реке Таатта.

В селе Ожулун и райцентре Ытык-Кюёль вода поднялась мгновенно, превысив критические уровни. В Ытык-Кюёле было затоплено почти 900 жилых домов (около половины жилого фонда), размыты дороги, разрушены все мосты. Из зоны бедствия эвакуировали более 2600 человек. Ущерб исчислялся сотнями миллионов рублей.

Главный урок
Природа всегда сильнее любых расчётов на бумаге. В зоне вечной мерзлоты всё взаимосвязано тончайшими нитями. Стоит грубо нарушить верхний слой — вырубить лес, распахать трактором, построить дамбу, — как запускается необратимая цепная реакция.

Стремление «исправить» природу — вырастить кукурузу там, где должна расти лиственница, или принудительно залить водой засыхающий алас — в итоге бьёт по самому человеку. В 2007 году сотни миллионов тонн воды, которые инженеры годами перекачивали через тайгу, природа в один момент превратила в сокрушительное оружие против самих людей.

Самые мудрые учёные сегодня признают: Арктику и Субарктику нельзя «покорять» или «переделывать». У природы этих мест нужно учиться гибкости — как это веками делали наши предки, — бережно подстраиваясь под неё, а не пытаясь диктовать свои условия. Иначе цена ошибки всегда оказывается слишком высокой.

Заключение
Кулун-атахская культура представляет следующий шаг этой последовательности. Её главное достижение можно видеть не только в распространении скотоводства, но и в освоении особой природной ниши Центральной Якутии — аласов.

Алас не следует понимать исключительно как готовый природный луг, существующий независимо от человека. Природная котловина могла существовать тысячи лет, однако превращение её в устойчивое открытое угодье, пригодное для сенокошения и выпаса, требовало постоянной работы: расчистки, выкашивания, удаления кустарника, регулирования воды, устройства канав и в отдельных случаях спуска озёр. Без этого открытое пространство постепенно заболачивается, зарастает кустарником и лесом и возвращается к другому состоянию природной экосистемы.

Тем самым человек становился не просто пользователем аласов, а участником формирования и поддержания особого ландшафта.
Именно поэтому кулун-атахскую эпоху можно рассматривать как время возникновения аласной цивилизации — системы хозяйства, в которой природная мозаика Центральной Якутии была превращена в сеть высокопродуктивных сельскохозяйственных угодий. Ограничивающим фактором здесь была уже не только численность населения и не площадь территории сама по себе, а количество и качество освоенных пространств.

Эта модель позволяет иначе взглянуть и на демографическую историю саха. Рост населения был возможен не потому, что бесконечная тайга сама по себе могла прокормить всё больше людей, а потому, что общество постепенно увеличивало хозяйственную ёмкость территории. Осваивался новый алас — появлялось новое пастбище и сенокос; регулировалась вода — возникало новое угодье; распространялись технологии — возрастала производительность уже освоенной земли.

В таком представлении история северных культур выглядит как последовательное расширение человеческой способности управлять природной средой:

Последний этап оказался решающим для формирования исторического общества саха. Человек уже не просто искал подходящее место для жизни. Он создавал и поддерживал такое место собственным трудом.

Именно в этом переходе — от приспособления к природе к её целенаправленному преобразованию — можно видеть один из ключей к пониманию демографического взрыва, хозяйственной устойчивости и последующего формирования якутского этноса.

Кулун-атахская эпоха была не просто периодом распространения скотоводства. Это был этап формирования новой системы взаимодействия человека с северным ландшафтом.

Южные миграционные импульсы принесли новые технологии, хозяйственные навыки и социальные модели. Местное население обладало опытом жизни в северной тайге и умением адаптироваться к её специфической экологической среде.

На их пересечении сформировалась аласная цивилизация саха.
Эллэй в этой реконструкции становится символом скотоводческого и культурного импульса, тогда как Хоро может сохранять память о другой составляющей — активном преобразовании пространства.

Параллельно происходила адаптация части населения к лесной экологической нише. Там сохранялись охота, рыболовство и оленеводство, формировались и укреплялись тунгусоязычные группы.

Таким образом, история Северо-Восточной Сибири может быть представлена не как простая последовательность «пришёл один народ и вытеснил другой», а как сложный процесс экологической специализации, миграций, смешения, конкуренции и культурного обмена.

Одни группы осваивали аласы и превращали их в высокопродуктивные хозяйственные пространства.

Другие сохраняли таёжную модель.

Третьи переходили из одной экологической ниши в другую.

Именно в этом взаимодействии природы, хозяйства и человеческих обществ постепенно сформировался тот мир, который позднее русские первопроходцы застали в Центральной и Северо-Восточной Якутии.