6 стр

                6

     Bus Ю-10 услужливо догнал меня и медленно катил рядом. ''Какого х-я? '' -- по-русски, но про себя проорал твой услужливый герой. Желтозубый механический негр открыл не автоматическую дверь:   «Вы нуждаетесь?.. ».  «Моя машина ждёт... » 
   Шофёр понял меня, заглушив ржавым скрипом коробки передач моё длинное «Сссууука»,  неоднозначно, надеюсь, переведенное им на его сучий язык. 

   «Моя машина», моя жёлтая, излизанная саванной травой всесущая «Тойота» ждала меня возле школы, досщатого сарая, доживающего свой век около нового основательного фундамента будущего сарая знаний...

   Оказывается, я предотвратил неосуществимое в этом захолустье убийство. Стал витриной и посмешищем местной Глобол Джорнал Интер-***нтер. Снимков не прилагается.

   Перед отъездом я поджёг (случайно, совершенно случайно) ихнее петушиное издательство и долго любовался на салютующее искрами зарево на расстоянии двух шоссейных миль дороги, ведущей меня к ближайшему серьёзному аэропорту.

   Доехав до глупых новогодних огней какого-то затерянного во вселенной городка — по-русски — села, — я почувствовал острый приступ голода. Уставший, пропахший звёздным небом и излишне извилистой — на равнине-то — дорогой, я в ближайшей кафешке сожрал 8;яйцовую яичницу с горой пухлого хлеба и, не сказав причитающегося «сенкью» и даже, по;моему, не оставив чаевых пухлозадой подавальщице, умчался в тёмное будущее.

   Бог не прощает таких очевидных закидонов: гугнивый голос по телефону сообщил, что меня ждут в Каире и ещё больше в Сирии. Я выбрал Дамаск, Димишк, недоотуреченный длинноголовый халифат, где у меня была еврейская заначка и пара кавказских шербетчиков, зарезавших не один десяток всякой, себе подобной, сволоты.

   В эту уже не безоблачную тогда Сирию я добирался опять же через перевалочный Каир, где мне всучили или отдали на присмотр широкоплечему хмырю такого же затейливо;писательского вида, как и я, небритому, с влажными глазами и очевидным паховым напряжением. «Если хочешь, называй меня Домиником… Если хочешь». — Он говорил низким баритоном. «Миккола Паганини, умер в 1840 году», — представился я и пожал его протянутую, расслабленную руку.

   В Дамаске на улице какого;то там Хусейна аль Буль;Буль оглы я, старушкой;сказочницей, сидел возле пришторенного окошка и тупо смотрел на иссушенные розы, ограждённые от случайной ноги стёртыми до корда шинами (почему не трупами с выпирающими рёбрами?), -- прощаю слабость хозяина дома к примитивному украшательству, так как больше его прощать не за что, -- пил остывающий чай и утешал себя мыслью, что через пару дней смоюсь в розовую с белым Ниццу.

   Дело касалось главы государства, ещё точнее, головы этого главы этого государства.

   Я намедни прочитал со скрупулёзной небрежностью написанную докладную, в которой указывались имена, даты, адреса и перепоручительные связи, относящиеся к Левантии и Каиде.

   Впрочем, я буду всячески уклоняться от описания этой стороны своей жизни, удивительно неинтересной и чрезмерно приукрашенной писателями;многостаночниками. Достаточно внешней, так сказать, прилипающей атрибутики моего бремени. Например, обилия, роскошно кишащего обилия тараканов, на которых в этом доме обращали столько же внимания, сколько мы на рисунок обоев в своей квартире.

   Эти твари хрустко лопались под ногами и норовили продегустировать мой чай, наглые, бесстрашные, совсем потерявшие совесть насекомые. Убегаю от напрашивающихся местных политических сравнений.

след. стр. 7