Рыба фугу

Наконец добираемся до ресторана. Я безумно голоден. Вообще-то мне уже давно пора было перекусить, но я потратил все силы на сборы своей жены. Если честно, это её идея — выходить ужинать в люди. Я бы с удовольствием остался дома. Но мне кажется, ей нравится демонстрировать меня официантам. Да и вообще всем.

Я точно знаю, что они видят: пожилая пара, мужчина ухаживает за женой, которая сидит в инвалидном кресле. Он с улыбкой на лице, ласково смотрит на неё. Идеальный муж. Я знаю, что они думают. И я знаю, что они ни черта не знают.

Конечно, моя жена может обходиться без инвалидного кресла. Это её очередная идея — просто чтобы заставить меня вкладываться больше. Дурацкое кресло, постоянно пересаживать её с кресла на стул. Когда она думает, что я не вижу, она спокойно ходит по комнате. Когда она знает, что я вижу, она притворяется абсолютно беспомощной.

Это было очень давно. Я был совершенно не приспособлен к жизни. Я был учёным, я не знал, как зарабатывать деньги. Я этому так и не научился. Всё, что я мог — читать книги. В университете меня присмотрел наш декан. Он и свёл меня со своей дочерью. Она не была красавицей. Но самое жуткое в ней было то, что у неё был совершенно мужской характер. Боевой, пробивной, она пёрла как танк. Она шла по головам и делала карьеру. Такие чувства, как любовь, казалось, были ей вообще незнакомы. Не знаю, зачем ей был нужен муж. Если бы не давление родителей, возможно, она вообще бы не вышла замуж.

Нас поженили. Декан устроил меня в музей на приличную должность — я стал куратором. Работа мне очень нравилась. В то время мы жили хорошо. Я даже восхищался женой, которая зарабатывала столько денег. Настоящая бизнес-вумен.

Потом у нас родились две дочери. Погодки. Я ушёл в декрет. Вся забота о младенцах легла на меня. С работой пришлось распрощаться — я не хотел оставлять девочек с нянями и рано отдавать в сад. Мне нравилось заботиться о них. Так и шла моя жизнь: я растил дочерей, жена зарабатывала. Я был домохозяином. Она приходила, и её ждал ужин. Часто она возвращалась в дурном настроении и срывала злость на мне. Придиралась к любой пылинке на ковре. Но я понимал — она просто устала. Я делал ей массаж, заваривал чай, слушал её истории. Я гордился ею.

Иногда мы ссорились. Она кричала, что я ничего не стою, что я не мужик, что завишу от неё, что сдохну с голода, если она меня выгонит. Я знал — она не всерьёз. Потом она просила прощения. Но каждая такая ссора откладывалась во мне.

Любил ли я её? Думаю, что нет. Я вообще не уверен, что когда-то любил. Я точно знаю, что я любил наших дочерей. Больше жизни. Что касается жены — её было сложно любить. Видит бог, безумно сложно. Но дом держался на мне. Я осваивал рецепты, делал с девочками уроки, пока их мать пропадала на работе. Отношения с дочерьми у неё не складывались. И я всегда их защищал.

Девочки выросли, вышли замуж. Обе живут неподалёку, у обеих по двое детей. Я обожаю внуков. Постоянно помогаю дочерям. Люблю возиться с детьми.

Жена вышла на пенсию. Её характер окончательно испортился. Какое-то время мы путешествовали. Но она была всем недовольна. Раздражали отели, рестораны, сервис. Буквально всё: солнце — слишком яркое, море — слишком солёное, песка — слишком много.

Я приучился молчать. Хотя внутри всё клокотало.

Однажды мы стояли на скалистом обрыве в Греции. Вид был сумасшедший: море, солнце, небо. Безукоризненное творение. А она брюзжала не переставая. И тогда мне мелькнула мысль — толкнуть её. Просто человек оступился. Я бы обрёл свободу. Конечно, я бы никогда так не сделал. Даже со стопроцентной гарантией, что никто не узнает. Я бы не смог с этим жить.

Но с тех пор я часто вспоминал тот обрыв. Не как план. Как напоминание: я всё ещё хочу свободы. Во мне есть что-то живое, что не смирилось.

Прошли годы.

Жена становилась всё капризнее. Ей требовалось моё постоянное присутствие. У меня не было ни минуты свободы. Даже в туалете она кричала, требуя внимания. Заставляла смотреть дурацкие шоу, читать вслух бульварные газеты, отвратительные любовные романчики, от которых я хотел их выбросить.

И вот мы в ресторане. Дорогом. Безумно дорогом, модном. Она в инвалидном кресле — чтобы её жалели. На ней шикарное платье, бриллианты. Она выглядит как аристократка. На мне — старый костюм. Она не любит тратить на меня деньги. Мне кажется, это часть её игры: показать меня бедным мужем, который обожает жену и которому ничего не надо. Чтобы бриллианты были только у неё.

Мы заказываем рыбу фугу. Ту самую, при неправильной готовке которой можно отдать концы. Это её идея. Фугу стоит дорого. Но я привык не спорить. Знаю: если скажу против — будет скандал. Я привык молчать. На каждое моё слово она отвечает двадцатью, а то и тридцатью. Простая арифметика молчания. Она постоянно намекает, что я живу за её счёт. На свою жизнь я ничего не заработал.

Её любимое слово — «иждивенец». Так она меня часто называет. Я молчу, что вырастил дочерей. Что они получили образование и стали прекрасными женщинами благодаря мне. Что их мужья — отличные ребята, которые могут позаботиться о них. Молчу, что все эти годы дом был в идеальном порядке. Что её ждал ужин и муж, готовый выслушать, налить чай, сделать массаж. Наверное, в современном мире это ничего не стоит. Наверное, ценятся только деньги.

Жена ворчит. Постоянно, даже когда я отключаюсь, её голос всё равно достигает моего мозга. На моих губах улыбка. Маскировка. Для неё и для окружающих. На самом деле я погружён в свои мысли: о ничтожестве, о неудавшейся карьере, о том, что не надо было жениться.

И тут я ловлю взгляд девушки за соседним столиком. Она видит то же, что и все: пожилая пара, заботливый муж, жена в инвалидном кресле. Она смотрит на меня с восхищением. Рядом с ней мужчина старше. Очевидно, муж. Мне кажется, она на той же позиции, что и я. Иждивенка. Содержанка. Я хочу сказать ей: уходи, занимайся своей жизнью. Не посвящай себя тому, кто не оценит.

Я рассматриваю её. Она красивая, но глаза грустные. У меня тоже всю жизнь были грустные глаза. По глазам сразу видно человека.

Приносят рыбу фугу. Мы начинаем ужин. И я мечтаю, чтобы повар ошибся. Чтобы яд остался. И отравилась она. Или я. Это уже неважно.