Заброшенный дом

## Глава 2. Когда меня наконец заметили

Я отлично окончила четвёртый класс. В дневнике — одни пятёрки, даже по математике, где все вечно путаются в задачах. Только радовалась я не дома — там на мои оценки никто и не смотрел. А радовалась я рядом с Еленой Михайловной. Она всегда была мною довольна, и это чувство было такое редкое, будто тебе дали что-то очень ценное и хрупкое, и ты боишься уронить.

Иногда я оставалась после уроков. Елена Михайловна садилась рядом, наливала мне из термоса чаю, приносила из столовой какую-нибудь выпечку — то булочку с изюмом, то слоёный пирожок. Я пила, ела, а она гладила меня по голове и, распутывая мои чёрные кучеряшки, тихо приговаривала:
— Бедная моя…

Иногда она приносила почти новую одежду: платье, рубашку с юбкой. Всё подгоняла под мой размер, старалась. А я смотрела на эти вещи и улыбалась, но знала: на пустырь в них не побегаешь. Там нужна куртка, чтобы не кололись сухие ветки, чтобы можно было упасть и не бояться, что порвётся что-то красивое. Эту куртку она мне тоже дала. И я берегла её, как самое дорогое.

После школы я шла не сразу домой. Сначала кружилась среди опавших листьев возле особняка Нарышкиных — того самого, где когда-то бывал Пушкин с супругой. Листья кружились вместе со мной, будто мы танцевали какой-то странный, осенний вальс, которому я так хотела научиться. Потом я заходила в храм. Подходила к батюшке Артемию, который всегда улыбался мне, и, совсем как взрослая, просила благословения. Он клал руку мне на макушку, шептал что-то тихое, и на душе становилось ровно, будто кто-то поправил сбившуюся строчку в вязаном свитере — и всё снова легло как надо.

А потом я возвращалась к нашему огромному дому, где меня и мои обновки по-прежнему никто не замечал. Быстро переодевалась в привычное, снова становилась «мальчишкой» и бежала проведать Марфу Тимофеевну. Там я ела, помогала ей прибраться, а иногда задерживалась подольше: бабушка показывала, как варить кашу, печь оладьи, резать салат. Борщ я без неё не смогла бы — он у неё получался такой, что даже хмурый день становился светлее. А вот оладьи у меня уже выходили ничего, почти как у неё.

Сегодня бабуля решила отвести меня к парикмахеру. Я сначала боялась: вдруг испортят мои кудри, которые Елена Михайловна так старательно распутывала. Но вышло по-другому. После стрижки я вытянулась как-то ещё сильнее, стала длинной и худой, но с крепкими мышцами — и теперь совсем на мальчика стала похожа. Я покрутилась перед зеркалом, вздохнула, но улыбнулась: ну и пусть. Зато на пустыре никто не будет дразнить, что я «не такая».

Пацаны уже собрались. Мы гоняли мяч, хотя опавшая листва мешала, скользила под ногами. Мерялись силой, кто крепче сожмёт ладонь, перепрыгивали через забор. Я прыгнула, как всегда, ловко, но в этот раз не удержалась на той стороне, поскользнулась, зацепилась курткой за что-то острое — и оторвала кусок. А потом и вовсе упала в лужу.

Ребята, увидев это, закричали наперебой:
— Домой беги, осень же, простудишься!
— Завтра придёшь, не сегодня!

Они не знали, что меня ждёт. И я не знала. Не знала, что это будет последний день, когда мы все вместе стояли на нашем пустыре, смеялись и спорили, кто круче прыгнул.

Когда я прибежала домой, меня наконец-то заметили. Родители и Ольга — моя средняя сестра, такая красивая, что на неё все оборачивались. Она как раз готовилась выйти замуж. Я видела того жениха: он был толстый, старше её лет на тридцать, и когда пришёл просить руки «несравненной, ослепительной Олечки», то целовал ей ручку и надевал кольцо с красивым камнем на её утончённый пальчик. Мне от этого стало так плохо, что я мысленно сказала: «Никогда не выйду замуж! И точка!»

А теперь родители смотрели на меня — на длинную, тощую, в порванной и грязной куртке — и глаза у них сузились, будто я вдруг стала не просто незаметной, а лишней деталью, которую надо убрать.

— Не пускать, — резко сказал отец, и мама кивнула, не поднимая на меня взгляда. — Нам не нужна такая. Ты позоришь нас.

Слова ударили, как холодный ветер, от которого не спрятаться. Я стояла оглушённая, не веря своим ушам. Беззвучно плакала, а в голове крутилось только одно: «Господи, помилуй». Успела схватить только рюкзак, который подарила Елена Михайловна, — с ручками, тетрадями, линейкой и карандашами. Больше ничего.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

Я шла по улице, не замечая прохожих, не чувствуя холода. Слёзы лились по щекам, и мир стал каким-то серым, будто кто-то стёр все краски. Мысленно я спрашивала: «Куда идти?» Про бабулю Марфу в тот момент даже не подумала — всё смешалось, и боль была такой острой, что не до мыслей.

И вдруг, словно кто-то тихонько подтолкнул меня поднять глаза. Впереди стоял недостроенный дом — тот, что давно перестали строить. Серые стены смотрели на меня строго, но не отталкивали. Лифт там никогда не поедет, это я знала. Но внутри было тихо.

Я зашла, села на бетонный пол, достала булочки, которые напекла Марфа Тимофеевна, открутила банку сока. И только тут до меня дошло: надо было бежать к ней. Но было уже поздно, да и стыдно было бы прийти такой — грязной, порванной, с глазами, полными слёз.

Положив рюкзак под голову, я прошептала привычное:
— Господи, любящий и милосердный, помилуй…

И уснула. Не потому, что стало легко, а потому, что сил больше не было. А серые стены недостроенного дома будто обняли меня, укрыв от ветра и от чужих слов, которые ранили сильнее любой царапины. ;

1 глава http://proza.ru/2026/08/10/1594
3 глава