Какая девушка?

"Ах, платочек, ах, тесьма,
 Пара строчек из письма,
 Да пристанище, покрытое туманом,
 Ах, чужая сторона,
 Светлых дум похорона -
 Как ристалище, поросшее бурьяном".
              Михаил Щербаков
                "Песенка эмигранта"

Кирилл сидел на берегу реки. На берегу Москвы-реки, в Перерве. Чуть выше по течению была плотина, шумела вода. Для июля было довольно прохладно, недавно прошёл дождь. А сейчас выглядывало солнце, бликовали в его свете мелкие волны. У берега цвёл стрелолист. Чуть дальше торчали из воды огромные, старые бетонные блоки, поросшие кустарником. Ещё пару лет назад место тут было глухое. Делай, что хочешь - хоть пей, сколько влезет, хоть трахайся на природе. Если, конечно, не опасаешься местной гопоты... Сейчас ухоженный парк с набережной, фонарями и цветниками уже почти дотянулся сюда. Но только почти. Оттуда иногда долетали музыка и смех. А вообще было тихо...
                ***
Кирилл вспоминал. Вот такой же июль тридцать три года тому назад. Он догонял экспедицию.
Заочная аспирантура, работа - и отпуск ему дали через пять дней после того, как все остальные отбыли на берега реки Моломы, которая впадает в Вятку, которая впадает в Каму...
Вечер и ночь в плацкартном вагоне, станция Котельнич. Дальше - видно будет. Разберёмся, его пятая экспедиция, как-никак.
Мало того, что в вагоне душно, ещё и шумно, и не как обычно, когда где-то плачет ребёнок, подбухнувшие мужики напротив базарят...
По всему поезду мотается целая ватага совсем молодых парней, и много их. И дело не в том, что здорово пьяные - какой без этого поезд? Отчаянные какие-то, безбашенные.
Владимир. Стоять будем долго - полчаса, вроде бы. Сумерки, и в них, на горе - те самые соборы. Успенский, Дмитровский - белые, с золотыми куполами, построенные ещё до татар.
А тут была слобода. Здесь жил его прадед, и дед со своими братьями и сёстрами, и бабушка. Родина предков...
- Братан, а чо за город?
- Владимир. Вон соборы, видишь?
- А... Красивые, да... А тут водку можно купить?
- Легко. Вон, халабуда стоит. Или прямо у тёток.
Тётки разного возраста снуют вокруг состава. Варёная картошка, пирожки "с котятами", курево, водка... Может, и что-то похуже.
Которые себя предлагают, помоложе, в некотором отдалении, но видны. А что, полчаса стоянки - только так успеешь. Но это уж для совсем безголовых или ужратых: можно проснуться утром под насыпью с вывернутыми карманами или не проснуться вообще. Да и триппер никто не отменял.
Пацан и его кореша берут водку.
Плевать сто раз: Кирилл смотрит на соборы, ищет глазами церковь Николы-мокрого - там крестили деда с бабкой. Несколько лет тому назад они с мамой были там...
И вдруг отлетает: 700 лет назад Батый взял город штурмом. Успенский собор обложили хворостом и подожгли. Великая княгиня Агафья, её дочь, невестки, маленькие внуки, священники, горожанки - все задохнулись в дыму. И, если верить летописи, до последнего пели духовное...
Почувствовал, что ногти впились в ладони, зубы стиснуты... Выдохнул. Закурил...
Кирилл не был уж совсем-то "фарфоровым". Босоногое детство - ну, хоть половина его - да, в деревне. Да и сейчас... Хочешь жить - умей вертеться. Торговлишка; бизнес, мать его... Грязи хватало. Бывала и кровь - совсем рядом. Но иногда случалось вот так: до жути реально - запах дыма, треск горящего хвороста и тихое пение; хвала Господу до последнего вздоха.
                ***
Поезд отправляется дальше. Пацаны пьют, как не в себя...
Тамбур. Перекур. Шапочное знакомство.
- Да в армию мы едем! Двадцать человек! Тут где-то лейтенант ходит, змей, но мы его на х...й послали!
- Откуда сами-то?
- Краснодарский край!
Вот тебе и номер! Родом оттуда  бабка по отцу.
Узнав об этом, пацаны, ясен пень, радуются, кричат - земляк! Иди к нам!
Приходится доставать из рюкзака бутылку водки. Не палёнка, но какая-то, якобы польская, гадость.
И понеслась м...нда по кочкам...
Отправляют ребят в Ёксеньгу.
Протусовавшись четыре года по северу и северо-западу Вятского края, югу и юго-востоку Архангельской области, Кирилл знает, что пункт назначения совершенно условный. В глухую тайгу уходит колея, и где-то среди болот, ручьёв, речек - военная часть. А что за часть, не знают даже те, кто там служит. Пацаны охреневают: как это?! Там периметр, поясняет он. Его охраняют. Все дела: датчики, прожектора, патрули, собаки, ограждение под током. Что внутри - знают те, кто внутри. Вроде какие-то офицеры там служат, разных родов войск. А что делают... Задавать вопросы - ну, явно искать проблем на свою задницу. Дураков нет. Так солдаты и охраняют два года х...й знает что. Увольнительные? Куда? В тайгу, к медведям?
Плюс климат: семь месяцев зимы, минус сорок, а то и ниже; дня почти нет - светлеет часа на три-четыре, и опять ночь... Тоска... А летом - гнус, комарьё; некоторые вообще морды и руки мажут, чем придётся - хоть соляркой.
Ребята отчаянно матерятся. Да, попали... А они ещё и южане.
Ох, и пьют... Как в последний раз. И Кирилл за компанию...
                ***
Утро. Бодун: "шаланды, полные фекалий", во рту. Башка... ох, ...лядь, лучше бы её ещё вчера оторвали. Глаза не открываются.
Перрон с надписью "Котельнич-1".
Рюкзак валяется рядом.
Пить... Пить!..
Будка обходчика у переезда. Кирилл стучится, извиняется, наливает из чайника в алюминиевую кружку воды из чайника. Так, зубная щётка...
И вода, вода! О-о-о...
И на голову полить, да-а-а...
Благодарит, возвращая кружку, обходчик только кивает: всё как всегда.
Теперь можно и курнуть.
Время... Около шести утра. И уже жарко. Где тут у них, блин, автостанция? Ага, вот. Автобус на Даровской... Ясно, что позже.
Кирилл пытается покемарить где-нибудь в тени, но получается не очень. Постепенно собирается народ, подъезжает "ЛиАЗ-677" - ого! Маршрут, значит, серьёзный, пассажиров много. Семьдесят километров дороги, и ничего дорога: почти без ям. Но всё равно полтора часа: поля кое-где, пригорки, а так - лес... Жарко.
Пить охота, а говорить с кем-то - нет. Благо, северяне народ молчаливый, и никто не лезет с вопросами: кто, откуда, куда, зачем...
Даровской. Просто большая деревня: клуб, школа-интернат... И всё. Но прямо рядом с остановкой колодец. Кирилл пьёт - ах, хорошо!
Оглядывается. Почти никого. Бабуся какая-то и... девушка. Последняя, конечно, интереснее.
Кирилл спрашивает, когда автобус до Красноталова, и получает такой ответ, что с трудом сдерживается: в среду!
                ***
На минуту он возвращается в здесь-и-сейчас. Вот вы спрашиваете, когда автобус. Через десять минут, через час... Ну, допустим, вечером - например, до деревни в десяти километрах от родительской автобус ходил из Твери и обратно дважды в сутки...
Но "в среду", когда на календаре суббота...
Сравнил, впрочем, попу с пальцем.
Да, Тверская область размером с Австрию. Но восточным краем граничит с Московской. Цивилизация, блин!
А Вятский край в полтора раза больше, а вот народу здесь живёт в два раза меньше.
И всё еще Европа, даже не Урал...
Страна велика настолько, что это почувствовать - можно, когда проехал на областном неспешном поезде ночь, и в общем-то, где был - там и остался. А вот осмыслить это...
Шутят, что все иностранцы делятся на два сорта: одни уже проехали по Транссибу, а другие ещё нет...
                ***
А тогда стоявшая невдалеке бабка строго велела ему оставить девушку в покое: разговор с незнакомым парнем предосудителен, а ей ещё замуж выходить!
Да и хрен с ним.
Н-да... Только на попутках. Непредсказуемо совершенно. Здравствуйте, приключения!
Кирилл стоит на выезде из Даровского, машет рукой...
Тормозит почти новый "КамАз", водила - его сверстник, улыбается: залезай! Кабина вся обклеена более или менее голыми девками, вырезанными из китайских календарей, журналов и т.п.
Даже и этот парень довольно сдержан: никаких вопросов.
Единственно, поясняет: в Красноталово он не едет, но километров двадцать подбросит...
И Кирилл опять машет рукой на повороте, курит, машет опять...
Машин-то негусто.
Где-то через час тормозит ещё один "КамАз", и шофёр просто ждёт, пока Кирилл влезет в кабину. Старше его лет на десять. Молчит, как каменный, смотрит только вперёд. А Кирилл бросает на него косые взгляды, осматривает кабину. И прикидывает: двое, а то и трое детей, тихая, хозяйственная, выносливая и работящая жена. По дому всё делает она: дети, скотина, огород...
А мужик чертоломит с утра до вечера, часто ночует в машине, и зимой, например, его жизнь напрямую зависит от качества солярки. Тяжело? Он привык и не замечает. Опасно? Да. Он в курсе.
Работа такая. У него семья.
Внутри кабины аккуратно наклеены три постера к "Терминатору". Самый большой - с Арнольдом в чёрной кожаной куртке, в тёмных очках и с пистолетом в поднятой руке.
Этот шофёр тоже тормозит километров через двадцать на развилке, кивает: вылезай, дальше нам не по дороге.
И снова ожидание. Жара. Тишина такая, что её можно резать ножом.
Стрёкот кузнечиков кажется оглушительным. И - никого...
Шум машины. Кирилл слышит его издали, отчаянно машет...
Аккуратно останавливается "ЗиЛ-130". Потный, усталый, голодный походник, он благодарит шофёра от души...
А тот только усмехается чуть заметно в седые усы.
Дед - ну, не совсем дед, но за пятьдесят ему точно. Фотография двух маленьких мальчишек, внуков. Образок с Николой-угодником - это понятно, с кем же еще? Мотается у лобового стекла какой-то выцветший до розового цвета вымпел: ударнику труда, наверное.
Довозит его почти до самой школы-интерната, Кирилл еще раз благодарит его, машет рукой на прощание...
На него вновь наваливаются жара и тишина.
                ***
В сенях темно, прохладно...
И навстречу уже выходит Мария Николаевна: маленькая, кругленькая; называет его "Кирюша" и зовёт дежурных: кормить вновь прибывшего.
Пока он самую малость приводит себя в порядок, даёт им ценные указания. Кирилл смущён: жарко, все отдыхают после обеда. Что, он сам бы не поел? Девичий голос в коридоре заверяет руководительницу, что аспиранта, участника четырёх экспедиций, накормят в лучшем виде. Мария Николаевна называет студентку по имени: Настя. Ок, хоть не спрашивать, как зовут...
Жрать охота, сил нет! Со вчерашнего дня ничего не ел.
Кирилл садится за стол и один за другим поглощает ломти хлеба.
Входит Настя с тарелкой в руках.
                ***
Кирилл напрочь забывает о голоде, об усталости, вообще обо всём. Первое ощущение: так просто не бывает. Но вот - есть, стоит в двух шагах.
Светлая, светлая, светлая...
Белокожая.
Волосы цвета спелой ржи - ниже талии. Ярко-синие глаза. Чуть насмешливые. Прелести третьего размера: сто процентов - подруги завидуют.
Девушка ставит перед ним тарелку супа, он "на автопилоте" благодарит. Поворачивается спиной - идёт в кухню.
Ох!..
Говорите, что хотите, но главное в женщине - это попа. Не считая прекрасной души, конечно же.
С таким "нижним бюстом", как у Насти, хлопот не оберёшься: мужики вслед свистят, комментируют, а некоторые и хлопнуть норовят, удержаться не могут.
Крепкие ноги чуть видны из-под подола скромного летнего платья.
Фу-уф...
Дух перевести. Поесть, наконец.  Суп обалденный; да, голод - не тётка. Впрочем, готовят девушки, как правило, очень хорошо...
Раз - и супа нет.
Настя приносит кашу с мясом, а он откровенно на неё пялится, глаз отвести не может. Нет, она не как с экрана или журнальной обложки. Строгий прямой нос. И губы строгие. А вот щёки почти детские, трогательные. Хорошо знает, что красива. И держится уверенно, но скромно. Не стремится произвести впечатление - зачем, когда всё происходит само?
Но девушка опять оставляет его одного - наверное, чтобы он спокойно поел. Потом приносит компот...
Кирилл совершенно осоловел от еды. Он опять благодарит; интересуется, где спит Николаич, муж Марии Николаевны. Перетаскивает в комнату рюкзак, стараясь не шуметь. Николаич и правда вроде как спит. Валится на стандартную "пионерскую" койку и он, успев только снять кроссовки.
Сквозь дремоту прорывается странная мысль - у него есть девушка. Кирилл вздрагивает, как от удара: ну да, конечно есть. Полина, она в Москве...
А, к чёрту... Спать. Спа-ать...
                ***
Когда он просыпается, по-прежнему светло: летом в этих широтах даже ночь - густые сумерки часа на три. А сейчас вечер...
Народ собрался в столовой. Те студентки, кто помнит его, радостно его приветствуют, некоторые обнимают.
С остальными он знакомится, но довольно рассеянно: потом запомнит имена и всё прочее...
А вот и Настя!
Второе, скажем так, впечатление, ничуть не слабее первого. Единственное, чего он не заметил днём - она небольшого роста. Поэтому и кажется такой фигуристой; размер-то у неё даже, скорее всего, не 46-й, а меньше.
И маленькие ножки и кисти рук...
Кирилл не может перестать любоваться ей, хотя ему хорошо известно, что все остальные это заметят. Девичий коллектив! Ревность и сплетни... Э-э-э... Не исключаются, да-с.
Впрочем, Мария Николаевна призывает всех к делу. Кто, с кем и куда идёт завтра на запись. Кирилл слушает вполуха: он работает один. Остальные - парами; позволить юной москвичке в одиночку бродить по округе опасно.
Но потом выясняется, что одна из деревенек - на другом берегу Моломы. Лодку уже одолжили у какого-то старичка. Значит, завтра Кириллу переправлять кого-то через реку.
- Кто-нибудь ещё умеет грести? - спрашивает руководительница. Вообще-то для проформы. Из года в год одно и то же: никто.
В первый раз это показалось Кириллу диким: не уметь грести - всё равно что не уметь ходить. Это же все умеют! Хм, смотря где...
На верхней Волге - все, а вот в столице...
И вдруг...
Белая девичья рука и уверенный голос:
- Я умею.
Вот тебе и Настя!
Кирилл не может удержаться:
- Ты, может, и рыбу ловить умеешь?
- Немного. Папа учил.
Ему остаётся только покрутить головой от удивления.
После получения заданий все высыпают на свежий воздух.
Кирилл, естественно, подсаживается к Насте и выясняет, что её отец офицер.
Н-да, это многое объясняет.
Вполне возможно, что она умеет стрелять из всего, что стреляет, включая 152-мм гаубицу. И уверенно водит не только машину, но и танк. И вертолёт.
Ладно, шутки шутками, но мать Насти - офицерская жена. И пока муж служит, защищает Родину (неважно, что при этом он может заведовать складом сапог и тушёнки или составлять финансовые отчёты в тыловой структуре), всё остальное делает она. Дети, хозяйство - всё на ней. И не жалуется офицерская жена никогда. Это как минимум бессмысленно. Вот и воспитали такую дочь, что Кирилл не просто ещё раз восхитился, а Настю всерьёз зауважал.
Так и покатилась экспедиционная жизнь. Напарницей Насти была бойкая большеглазая Лена. Кирилл, разумеется, относился к ней по-дружески. Третьей второкурсницей, то есть поехавшей в экспедицию в первый раз, была нежная, застенчивая Наташа. Они часто тусовались втроём-вчетвером.
Экспедиция была на редкость мирной: не тонули, не горели.
А всякие мелочи не в счёт.
Например, пропали на почте все продуктовые посылки.
В принципе, это стрёмно: еды почти не оставалось. Какое-то количество крупы, и, в общем, всё.
Кирилл с Настей и вправду пробовали ловить рыбу. Но в незнакомых местах, на чужую снасть... Безрезультатно.
Только масса более или менее добродушных насмешек: рыбу ловили, да? Точно?
А, плевать...
Ок, будем собирать грибы. Их полно. Но, во-первых, не стоит брать поганки.
Как известно,  "все грибы можно есть, но некоторые - только один раз в жизни". То есть все собранные грибы надо будет перебрать тем, кто знает в них толк. Во-вторых, нужен проводник из местных, знающий грибные места. Таковой находится: молодой парень. Кирилл ухмыляется про себя: ещё бы! Пять московских красавиц.
То есть Настя, Лена, Наташа и ещё две девушки. Ну, и он, многогрешный.
Настя разбирается в грибах. Он уже не удивляется. Остальным приходится объяснять, что брать надо только молодые белые и подосиновики. Ну, может, рыжики ещё - побаловаться. Всё остальное пусть растёт, нам оно не нужно.
Парень приводит их на старую гарь. Полный дурдом: как будто-кто то раскидал по здоровенной поляне, поросшей кое-где молодыми деревцами, самосвал апельсинов.Берут только самые крепкие и молодые, но всё равно: через час вёдра у всех полны. Стало быть, под полцентнера. Всё, домой!
И опять: Настя единственная, кто умеет чуть-чуть читать следы. Ей не надо объяснять, что по солнцу легко определить стороны света, если есть часы; а вот аукаться надо часто, и это важно.
Никто, слава Богу, не потерялся.
И чистить грибы научились, кто не умел.
Неделю ели грибы на завтрак, обед и ужин. Была ещё крупа какая-то, но сейчас Кирилл не мог вспомнить, какая: перловка?
Хлеб, по счастью, был.
И гороховый концентрат...
Не девичья диета, выражаясь дипломатически. Замнём.
                ***
Было ещё одно очень важное дело: концерт. Это всегда делалось так: разумеется, все были в семинаре по подготовке к экспедиции. Если вдуматься, комично: в конце зимы ходила по группам первого курса та же Мария Николаевна, и сначала говорила: после летней сессии, кто сдаст, у того будет практика в фольклорном архиве, месяц.
Это значит, после месяца с лишним экзаменов, которые сдадут не все - в архив до августа, перебирать пыльные тетради!
Как говорится, "если мат опустить, то он промолчал".
На то и расчет!
Не хочешь в архив - поезжай в экспедицию! Но нужно пройти подготовку, даже азы полевой медицины. Допустим, элементарно ногу подвернул, но идти, в общем-то, не можешь. А до ближайшего жилья - километров пятнадцать. Связи никакой. Не помрёшь, конечно, но ситуация вполне реальная и всерьёз неприятная.
Ну да ладно, в основном-то учили методике сбора: сказки, песни, частушки, заговоры, поверья, былички, легенды... И обряды. Самый сложный, интересный, красивый - свадебный.
Недели через полторы после начала полевой работы можно было реконструировать его местный вариант. Это раз.
Дальше из него делали сценарий и начинали ставить, как пьесу.
Все актрисы и актёры, певуньи и певуны, поясуньи и плясуны. Общее дело, критически важное!
У Кирилла был неплохой голос, но это всё. В танце главное было не наделать явных ошибок. Как драматический актёр он был совершенно бездарен. Но... Какая же свадьба без жениха? Его он и играл, всегда. Только невесты менялись. По счастью, жениху и делать ничего не надо: максимум - пару раз сплясать, и то не в одиночку. И произнести в общей сложности пять слов.
Почему был так важен концерт?
Во-первых, никакие артисты сюда не приезжали никогда.
Во-вторых, на московскую экспедицию первое время смотрели с недоверием: чужие.
Да ещё из Москвы.
Невесту на этот раз играла Наташа: трогательно до слёз. Смущается, краснеет, глаза опускает...
А у Насти хороший голос, хорошая пластика, она хорошо вписывается в общую картину - деревенские девушки, подружки невесты. Вообще, все молодцы: местные бабушки подпевают, утирают слёзы, вспоминая свои свадьбы до войны... Аплодируют.
Кирилл стоит на сцене. Сапоги на нём просто армейские, но ничего так. Джинсы вполне сойдут за крестьянские штаны - ведь они ими, в общем-то, и являются. А вот рубаха настоящая. Льняная, красная, с чёрной вышивкой; пару лет назад он выменял её на несколько пачек чая. Шерстяная многоцветная подпояска с кистями - новодел, но по традиционным образцам.
Девушки в синих и красных сарафанах, в белых блузках, в косы вплетены красные ленты.
Всё аутентично, ансамбль действительно фольклорный, а не "тамбовский хор" из "Забытой мелодии для флейты".
Теперь отношение к ним кардинально другое, запись идёт легко, очень редко, если кто-то отказывается говорить со студентами...
                ***
Кириллу предстоит ещё одна "невыполнимая миссия".
Почти вымершая деревенька, три бабушки там живут. До неё около двадцати километров. Летом и иногда зимой туда добирается автолавка и почтальон, в распутицу Кычья Лыва месяцами начисто отрезана от мира.
Хтонь редкостная, и там возможны редкие находки. Ведь даже название надо переводить с русского на русский - Овечья Топь.
А может, три бабки давно выжили из ума, и записывать от них нечего.
И ещё одно: в одиночку туда ходить совершенно не стоит, даже Кириллу.
Он не выдерживает... Просит послать с ним Настю.
Мария Николаевна принимает взвешенное решение: они пойдут втроём, третьей будет Лена.
В первую очередь потому, что если студентку съест медведь, это, конечно, ЧП.
Но вот если студентка забеременеет... Как минимум конец карьеры руководителя экспедиции.
Ещё момент: крайне желательно обернуться одним днём. Да и самому Кириллу как-то неохота провести ночь в Овечьей Топи.
Это значит, прошагать за день примерно сорок километров, двенадцать часов ходьбы с учётом неизбежной потери темпа в конце.
Группе выдают сухпай, воду казенный фотоаппарат и магнитофон "Весна-205". Кирилл на всякий случай берёт с собой несколько пачек чая и пару пузырьков "Тройного" одеколона: твёрдая местная валюта.
В семь утра они выдвигаются.
Шутки-прибаутки, погода довольно свежая, ветерок...
Так и дошагали они до Кычьей Лывы, даже не особо устали.
Когда вышли из леса, вид открылся невероятный: огромный пологий холм  заросший разными цветами; его огибает живописная речка Шелюг.
А на вершине - десяток дворов.
У колодца что-то белеет, высовываясь из высоченной, по пояс, травы.
Гипсовый солдат. Стоит на одном колене, со склоненной головой, опираясь на "ППШ".
А перед ним каменная плита, и на ней фамилии. Алфёровы, Вылегжанины, Коротаевы, Шалагиновы - их немного, только инициалы меняются. Всего около тридцати человек. И даты смерти: 1941, 42-й, 43-й...
Отсюда на фронт ушли все мужчины. И ни один не вернулся.
Когда в середине 50-х колхозникам вернули паспорта, деревня обезлюдела: все разъехались кто куда. Осталось несколько уже немолодых женщин, которые были просто не в состоянии бросить родную деревню. Да им, скорее всего, и податься было некуда.
Памятник... Вот это странно. Как потом узнали студенты, три тётеньки просто вконец задолбали все инстанции, писали в разные газеты - и у кого-то дрогнуло сердце. Ведь вообще-то в полузаброшенных деревнях даже металлических пирамидок со звездой не ставили: нечего транжирить государственные деньги. И о погибших не напоминало ничто, а деревень таких в России - десятки тысяч.
Стояли молча. Только ветер играл кистями полыни, которой наглухо зарос скромный памятник. Сделали несколько фото, вздохнули...
А вон в том доме кто-то живёт!
Вот туда и пойдём.
Бабушки, конечно, удивились, обрадовались. Месяцами не с кем поговорить, кроме друг друга.
Кирилл посмотрел на часы: если учесть обед и, вероятно, купание, на запись у них часа два.
Права была Мария Николаевна: старушек рассадить по одной, чтобы и он, и Настя, и Лена могли записывать одновременно.
Что называется, "материал попёр".
Начиная с первого, мучившего всех вопроса: почему деревня на высоком холме называется Овечья Топь?
Оказывается, в лесу за деревней Шелюг течет по болотистой низине, и некогда там вроде как утонуло целое стадо овец.
А ещё тут, конечно же, была пропасть всякой нечистой силы: леший, полевик, полудница, оборотни, водяной с русалками, домовые и банники, кикиморы и шуликуны...
Отношения бабушек со всеми ними были сложными, но в целом неплохими: так сказать, народная дипломатия. Старушки вспоминали сказки, песни, частушки, детали обрядов...
Даже заговоры: "белые", конечно, в основном от болезней.
Вот еще: ничем не угощать - совершенно невозможно, а ничего и нет. Так что студенты пили чай с брусничным листом. Кирилл поинтересовался, нет ли домотканой одежды. Нет, а вот вытканные вручную половики есть. И городским внукам-правнукам они не нужны. Кирилл выменял три половика на три пачки чая и флакон "Тройного".
Обе стороны остались довольны и сердечно попрощались.
Обедать решили на берегу реки, в тени высоких кустов.
Эх, речка, что за речка! Водяные лилии и жёлтенькие кубышки, стрекозы над ними вьются... Глубина по плечи, видно дно и стайки мальков в глубине.
Искупаться бы...
И тут выяснилось: на нём-то серые трусы - "и пир, и в мир, и в добрые люди". А вот девушки не догадались взять с собой купальники. Видя их мучения, Кирилл предлагает: отойду вон туда, за куст. Купайтесь в натуральном, так сказать, виде.
Потом меня окликнете.
А больше, кроме старушек в деревне, тут никого нет на много километров.
Настя и Лена мнутся; тогда он начинает дразнить их - я же подсматривать хочу! И буду. Что вам, жалко, что ли?
Манит прохладная вода... Девушки не выдерживают и соглашаются. Кирилл сидит на берегу за кустом, покуривает. Смех-то смехом, а вот воображение у него богатое...
В десяти шагах от него Настя и Лена раздеваются, переговариваются вполголоса, пересмеиваются, плещутся...
Он не может не представлять себе, как Настя поднимает руки, чтобы заколоть волосы, и при этом поднимается её округлая грудь.
Вода плещется вокруг крутых бёдер, нежно ласкает маленький треугольничек светлых волос между ними... Настя плывёт, и её молочно-белые ягодицы ритмично двигаются под тонким слоем воды...
Тьфу ты, ведь ещё двадцать километров домой топать!
Он устанет, как пёс. Но спать после этого купания будет всё равно беспокойно, это уж точно.
                ***
На обратном пути они сначала разговаривают. Но разговоры постепенно затихают. Все устали.
Далеко еще до Красноталова?
Прикидывают, что ещё километров семь. Около двух часов ходу. Половики эти... Блин, не надо было их брать, да что уж теперь...
И Кирилл начинает эпический, с кучей подробностей рассказ про запись чёрной присушки.
Год назад ему попалась замечательная бабка: живая, бойкая. А частушки какие пела!
"Выйду замуж за цыгана,
 Хоть родная мать убей,
 Буду ездить по округе
 И обманывать людей!"
А ещё она "для памяти" записывала в тетрадку всё, что помнила: в основном песни и те же частушки. И не возражала, когда он всё это переписывал в свою тетрадь. Но вдруг сказала: а вот это переписывать и думать не моги. Я и сама не знаю, зачем я-то сама "таку присуху люту" записала.
Присушка была знатная: по-настоящему чёрная. И "встану не перекрестясь, пойду не благословясь", и "чтоб ему думу обо мне ни хлебом не заесть, ни вином не запить, ни с другой не забыть". Но это-то классика. Хоть раз за экспедицию, но что-нибудь такое записывают. Зато дальше!
"Тряси его без меня трясовица, пали огневица" - обращение к девяти сёстрам-лихорадкам.
Золото, а не материал! О таком бабки молчат - по понятным причинам. А эта просто недоглядела. Попробовал поуговаривать, но понял - только хуже сделает.
Грех великий - вот так присушить к себе парня, лишить его воли, настоящей жизни и настоящей любви.
Беднягу потом только в церкви отчитывать. Да и то, поможет ли?
А сама злодейка... Ну, поп не откажет в покаянии, а Бог простит - рано или поздно. Самое страшное, что с ней самой и её семьёй во всей округе больше никто никогда знаться не будет.
Не позовут никуда, не сядут за один стол, не поздороваются даже.
Не говоря уже о замужестве.
Может, она и следы вынимает, и зелья варит, и младенцев изводит.
Поп-то пусть говорит, что хочет, ему положено, но девка проклята навеки. Сама душу свою погубила безвозвратно. Теперь ей одна дорога - в ведьмы.
При таком раскладе понятно, что девушка-злодейка будет молчать, как могила.
Но это неважно. Например, чья-нибудь мамаша посмотрит на своего любезного сыночка и сразу всё поймёт: не ест, не пьёт, побледнел, похудел, осунулся.
Присушила его эта самая Анька-Манька-Танька, которая ей давно не нравится! И ведь ни за что не признается, стерва!
Деревня - царство косых взглядов, слухов, шепотков. Кирилл знал это не понаслышке: некоторые считали ведьмой его мать. Только потому, что отец не пил! Другие бухали по-чёрному, а он даже по праздникам пил чай или квас...
Сколько же девушек вот так безвинно пострадало!..
И верили во всё это свято.
Поэтому присушку бабушка переписать не даст. Рассердиться только может и выгнать.
Но это же!.. Это же...
А делать-то что?
Но как-то раз бабка матерком прошлась по зятю: опять запил, чёртушко!
Вот тут-то Кирилла и осенило. Есть зацепка!
Он пошёл к Марие Николаевне, объяснил ситуацию и попросил хороший, мощный заговор от пьянства: с упоминанием св. Пантелеймона-целителя, Неупиваемой чаши и Всех скорбящих радости.
Вернулся к старушке. И для начала размашисто перекрестился на икону в красном углу. Крещен в православие, имеет полное право. И сказал, что присушка будет лежать в научном архиве в Москве, и никто никого и ни за что присушивать не будет.
А потом положил перед ней листок с "верным средством" от алкоголизма. А что, зять ведь и поверить может, что тёща его заговорила. Возьмёт, да и бросит пить...
И переписал из бабкиной тетрадки длинный и вправду жутковатый текст.
                ***
Как они прошли последние километры, Кирилл не очень помнил. Помнил только, что временами поглядывал на Настю и Лену. Бледные, губы упрямо сжаты. Говорить им ничего не надо. Дойдём...
И дошли. Встречали их радостно, спрашивали, как прошли поход и запись. Он отвечал односложно. Первое дело - ноги в холодную воду. Аххх!..
Потом ужинать, да!..
И когда уже был на расслабоне, Мария Николаевна отдала ему два письма, которые забрала сегодня с почты. От матери. И от Полины.
И той, и другой он написал через пару дней после приезда. Матери коротко: добрался, всё в порядке, как вы там?
Помедлив, открыл её ответ. Всё как всегда: про отца, брата, огород, цветники... А после этого - "я тут смородину обирала с куста, как раз под осиной. До дождя успеть хотела. И тут как бахнуло! И осина-то загорелась, молния в неё попала. Отец меня без памяти в баню отволок, потом осину тушил. А я очнулась, перед глазами темно. Боялась - ослепла. Ан нет, оклемалась. Так что теперь хорошо всё, только осина и смородина обгорели".
Кирилл в ступоре шаркает на улицу, закуривает. Мать едва не погибла, " а так хорошо всё".
Как она теперь? Здорова ли? И не узнаешь ничего... А прошло уже примерно две недели. Попробовать, что ли, брату в Москву позвонить?..
Но это - уже точно не сегодня.
Такое предприятие, как междугородний звонок отсюда - на полдня. И никаких гарантий, что получится.
Дышим, дышим, успокаиваемся...
Так. Письмо Полины. Лучше прочесть его завтра. На сегодня с него хватит, стопудово. Бывают такие дни... Письмо шло дней десять, и одна ночь по-любому ничего не решит. Зато...
Время позднее, в кладовке никого. Он входит туда с кружкой воды в руках, открывает холодильник, практически пустой.
Но там есть то, что ему сейчас нужно: бутылка водки, НЗ.
Наливает стакан доверху и опрокидывает одним глотком. Так же выливает в рот кружку воды. Выдыхает и выходит из кладовки.
Можно было, конечно, по-хорошему у Марии Николаевны попросить. Скорее всего, она бы поняла...
Но, во-первых, она сейчас спит; а во-вторых, "чем унижаться и просить, лучше спи...дить и молчать".
И вообще пофигу.
В голове звенящая пустота. Он смотрит, но ничего не видит. Курит "на автопилоте". Спать.
                ***
Утром Кирилл первым делом смотрит на часы - по солнцу здесь ничего не поймёшь. Ого, десять!
Ну, нормально. Вчера ему, Насте и Лене разрешили поспать и до обеда заниматься своими делами.
Он допивает крепкий чай и вскрывает письмо от Полины.
Там и шутки, и нежность... И признание: "Когда я дочитала твоё письмо до середины, не выдержала. Легла на кровать, погладилась и кончила".
Кирилл вспоминает: в своём письме он не стеснялся в выражениях страсти, желания; жадно и детально описывал  её тело - за полгода их отношений изучил каждую складочку, каждый изгиб...
Почему-то ему становится стыдно. Муть какая-то на душе. Странно: ведь это письмо от Полины, да ещё какое! Не всякий мужчина получает от своей девушки такие письма. Ладно, позже разберётся...
Он идёт на почту, заказывает разговор с Москвой. Ура! Связь будет скоро... Но брату он не дозванивается: никто не отвечает.
Кирилл утешает себя мыслью, что если бы что-нибудь было совсем не в порядке, ему прислали бы телеграмму. Ответить ли маме? Написать ли Полине? Нет, бессмысленно. Через неделю, чуть больше, он сам будет в Москве.
А где Настя? До обеда они болтают, вроде как помогают дежурным на кухне... Лена тоже где-то рядом.
И опять катятся экспедиционные дни... Их осталось немного.
Отъезд.
Районная администрация расщедрилась на "ПАЗик" до Котельнича, просто супер!
Вечер и ночь в поезде.Настроение у всех приподнятое: домой! Звенит гитара, все поют.
От классики: Окуджавы, Визбора, Кима - до "своего" и потому близкого: Михаила Щербакова.
Позднее утро. Ярославский вокзал. Шумно и многолюдно в столице до невероятия. На перроне студенток встречают папы и мамы, все фотографируются на прощание. За Настей приходит невысокий мужчина с густыми седыми бровями. Отец. Он так радуется, увидев наконец снова свою красавицу-дочку, что Кирилл не выдерживает и тоже улыбается.
Они уходят... А он даже номер телефона у Насти не попросил: едва ли бы она отказала, но неловко. Сам не замечает, как тяжело вздыхает...
Кирилл остаётся один. Взваливает на плечи рюкзак и идёт к станции метро.
Дома пусто. По счастью, есть горячая вода. О-охх... Вот это да!
Главное достижение цивилизации.
Он переодевается и... Не звонит Полине. Сюрприз, сюрприз!
Возможно, ему придётся провести на лавочке у её подъезда несколько часов. Но, может быть, ему повезёт. Для начала стоит позвонить в дверь. Та-ак...
Полина открывает.
                ***
У неё темные волосы, ярко-зелёные глаза, точёная фигура. Полина - аспирантка с истфака, она свободно говорит на шести языках. По сравнению с ней Кирилл тундра неогороженная.
Да и это бы ещё ничего.
Но стоит ей сказать что-нибудь серьёзное, у него возникает ощущение: он просто пошляк, нахватавшийся верхов, и того не более.
Но сейчас всё это неважно. Они месяц не виделись. Полина молча бросается ему на шею, они страстно целуются.
Потом они смеются, не в состоянии вспомнить - где они трахнулись в первый раз? Прямо в прихожей? Ну, а дальше...
Время останавливается. Его вообще больше нет. Есть вечное "здесь и сейчас": её бедра и ягодицы, его руки, её губы, шея, грудь... Его язык. Его тяжелое дыхание. Её протяжный крик. Сбивчивый шёпот в самое ухо. Запахи: пахнет разгоряченными телами, телесными жидкостями - пахнет сексом. Да не просто пахнет! Прёт так, что и соседи, наверное, чуют.
За окном темно. Потом опять светло. Они всё-таки время от времени выходят из спальни: в туалет, в ванную. Вроде бы едят что-то на кухне...
Пытаются разговаривать, но в памяти Кирилла остаётся только одно: мать Полины, которая недавно второй раз вышла замуж, будет с новым мужем на даче до осени. Зашибись! У них своя свадьба, у нас - своя. И снова вечер? Или рассвет? Какая разница...
Полина меняет постельное бельё: прежнее и выглядит, и пахнет просто вызывающе.
Откуда-то берётся еда. И курево. Изредка он курит на балконе. Значит, кто-то всё таки ходил в магазин? А деньги откуда?
Ничего, ничего, ничего не важно...
Утро или вечер? День или ночь?..
Но однажды он просыпается и смотрит на часы: восемь утра. Это ничего не значит? Рядом спит Полина, тёмные волосы разметались по подушке, рот полуоткрыт, из-под одеяла высовывается стройная ножка.
Странно, но он в два счёта приводит себя в порядок и выходит на улицу. Закуривает, и только теперь смотрит на календарь в часах: двадцать восьмое августа. Ровно четыре недели. Почему-то Кирилл не удивляется. Потом ощущает неловкость: брату он так и не дозвонился. Маме так и не написал. А ведь она знает, что он уже почти месяц в Москве. Может, даже попросила отца перевезти её через водохранилище в посёлок, звонила ему с почты - и не дозвонилась.
И вообще, случись что, тут, у Полины, его просто никто не найдёт. Четыре недели...
Когда он возвращается, Полина уже не спит. Кирилл говорит ей: "Четыре недели, во как! Мне надо отъехать к родителям, в деревню.
Через три дня так и так вернусь: работа".
Они ещё раз целуются. Дверь захлопывается, он уходит.
                ***
И снова Площадь трёх вокзалов. Почти как у Венедикта Ерофеева.
И вокзал на этот раз другой - Ленинградский.
Тверская электричка полупустая: август, будний день.
За окном, в которое смотрит Кирилл, проплывают Химки, Крюково, Подсолнечная, Клин...
Он думает. Думает о Насте. Ему хочется застонать.
Через три дня ему придётся вернуться в Москву. Работа. И Полина. А чуть позже - репетиции фольклорного ансамбля, гордости факультетской самодеятельности: больше ни у кого ничего похожего нет. А репетиции - это значит, Настя. Голос у неё хороший, она хороша собой, играет на сцене уверенно; Мария Николаевна наверняка её позовет. Настя едва ли откажется. Значит, они будут видеться - пару раз в неделю.
И что, грёб твою мамашу через тридцать три коромысла и весь царствующий дом с присвистом, что делать? Делать-то что?!
Кирилл яростно курит в тамбуре.
Его отпускает хоть немного только на Московском море. Поезд грохочет по мосту через Шошу. Ещё немного. Потом семь километров пешком от станции. На берегу у посёлка наверняка кто-нибудь из деревенских, перевезут; в крайнем случае подождёт. И вот: ручей, старая липа, родительский дом с сине-белыми наличниками. Мама и папа. Может, и брат здесь. Бабушка точно здесь. Правда, она уже никого не узнаёт, но он к этому привык, ничего.
Его комнатка на чердаке бани.
Дом, где всё привычно и хорошо.
Дом, дом!
Говорить с родителями, рассказывать, слушать, пить-есть-спать, пойти искупаться, не думать вообще ни о чём. Даже о Насте. Чёрт, опять!..
Он с силой трясёт головой.
                ***
И окончательно выныривает в настоящее. Чувствует, что и вправду трясёт головой. Не помогает. Кирилл спускается к реке. Плещет в лицо прохладной водой, вытирается носовым платком.
Смотрит на часы. Да уж, завспоминался... Пора.
Наверх, мимо Николо-Перервинского монастыря и женской тюрьмы - к станции. Знать, судьба у него такая: поезда, электрички. Эта электричка отвезёт его в Марьину Рощу, на собрание психотерапевтической группы. Часто бывает, что люди делятся там самым сокровенным.
Но о том, о чём он вспоминал сегодня, он там не расскажет. И вообще не расскажет - никому и никогда. Нет. Вот это - только его. Навсегда.