Айгир. Там, где время становится памятью

А — авторская мысль.
Й — йодная сетка для сердца.
Г — голос в утишинении.
И — история и память об ушедших поэтах.
Р — росчерк пера в моменте.
Наверное, именно так я теперь расшифровываю для себя слово «Айгир».
Хотя на самом деле Айгир не расшифровывается.
Его можно только прожить.
Третий год я приезжаю сюда по приглашению Татьяны Дмитриевны Шабановой и Айдара Гайдаровича Хусаинова — людей, для которых поэзия давно перестала быть просто литературным увлечением.
Она у них — почти физиология.
До каждой молекулы клеток.
До прикосновения к памяти.
До способности слышать тишину.
До понимания, что природа — это не декорация для стихотворения, а собеседник.
И, наверное, поэтому в Айгире происходит странная вещь: человек постепенно перестаёт быть зрителем собственной жизни.
Он становится участником.
Сопричастным.
Со-участвующим.
Со-переживающим.
Со-проживающим.
Здесь не просто читают стихи. Здесь люди на несколько дней снимают с себя привычную городскую оболочку и становятся чуть более настоящими.
В уютном горном приюте собираются уфимские авторы и гости из разных пространств нашей огромной страны. Люди, которые в обычной жизни могли бы никогда не встретиться, вдруг оказываются за одним столом, у одного костра, на одной тропе, в одном стихотворении.
И расстояния перестают иметь значение.
Потому что у поэзии нет географии.
У неё есть только созвучие.
В этом году для меня особенно пронзительным стало ощущение землячества.
Юлия Новосёлова.
Светлана Кузнецова.
И я.
Три женщины, которых соединил Айгир и которые когда-то были соединены одной землёй — Свердловском, нынешним Екатеринбургом.
Мы даже успели превратиться в маленькое трио «хозяек Медной горы». Как мы пели у костра!..
И я вдруг подумала: как удивительно устроена жизнь.
Иногда человек уезжает из родного города в семь лет и спустя десятилетия обнаруживает, что родина всё равно каким-то образом узнаёт его.
По голосу.
По памяти.
По тому, как он смотрит на горы.
По тому, как поёт.
По тому, какие слова выбирает.
Впервые гостем Айгира стал Игорь Губеев из Бирска.
А рядом — мой золотой состав УФЛИ:
Галарина Ефремова,
Мансур Вахитов,
Светлана Гафурова,
Геннадий Полежанкин,
Елена Хатипова,
Земфира Шемчук,
Мария Ларкина.
Художник Радик Гарифуллин.
Фотохудожник Николай Марочкин.
И ещё множество людей, которых невозможно вместить в один список, потому что некоторые встречи измеряются не количеством имён, а количеством следов, которые они оставляют внутри тебя.
Но самое сильное в Айгире происходит не тогда, когда мы говорим.
А тогда, когда начинаем вспоминать тех, кто уже не может говорить вместе с нами.
В какой-то момент я посмотрела на Инзер и подумала:
а ведь река тоже умеет помнить.
Мы зажгли свечи.
Опустили в воду венки памяти.
И огонь поплыл по реке.
Это было похоже на маленькие человеческие души, которые мы доверили воде.
Огонь — воде.
Память — времени.
Имена — вечности.
Ушедшие поэты были с нами.
Не символически.
Не «в память».
А действительно — рядом.
Потому что человек уходит только тогда, когда исчезает последний, кто произносит его имя.
А поэт, наверное, вообще обладает особым бессмертием.
Его можно не увидеть.
Но можно открыть книгу.
И услышать.
Можно произнести строку — и вдруг почувствовать, что человек, которого давно нет, на мгновение вернулся в комнату.
Вот зачем мы пишем.
Вот зачем помним.
Вот зачем пускаем по Инзеру огонь.
Чтобы течение времени не стало течением забвения.
И всё-таки Айгир — не только о памяти ушедших.
Он ещё и о встрече с собой.
В этом году мне пришлось услышать о собственном творчестве больше, чем я, возможно, была готова услышать.
Обсуждение моих работ было вторым.
Я слушала.
Очень внимательно.
Не защищалась.
Не объясняла.
Не пыталась доказать, что меня неправильно поняли.
Я принимала каждое слово — и к сердцу, и к разуму.
Потому что если ты действительно пришёл в литературу не за комплиментами, то должен однажды научиться слышать не только аплодисменты.
Иногда самая полезная строчка о твоём творчестве — та, которую сначала хочется отвергнуть.
Я благодарила.
А потом произошло то, ради чего, наверное, и существуют такие встречи.
Мы начали обсуждать других.
И каждый следующий автор неожиданно становился для меня учителем.
Не потому, что он лучше.
А потому, что у каждого есть то, чего нет у тебя.
Один умеет быть точным.
Другой — беззащитным.
Третий — лаконичным.
Четвёртый — безумно смелым.
Пятый умеет молчать там, где ты привык объяснять.
Шестой способен одним образом открыть дверь в совершенно другую реальность.
И ты сидишь, слушаешь — и понимаешь:
литература не заканчивается на твоём собственном голосе.
Она начинается там, где ты способен услышать чужой.
Вот это было для меня одним из главных открытий Айгира.
Мы приезжаем туда со своими текстами.
А возвращаемся — с чужими голосами внутри.
И это прекрасно.
Наверное, поэтому я так много обнимала.
Мне всё время хотелось кого-то накормить теплом.
Кого-то обнять Душой.
Кому-то сказать: «Я тебя вижу».
Потому что бывают встречи, в которых слова уже вторичны.
Ты просто находишься рядом с человеком — и этого достаточно.
Есть пространство.
Есть горы.
Есть река.
Есть люди.
Есть вечер.
Есть свеча.
Есть чей-то голос.
И вдруг возникает то самое редкое состояние, когда ничего больше не нужно доказывать.
Ни свою значимость.
Ни своё право писать.
Ни своё место среди других.
Ты просто есть.
И тебя принимают в этом «есть».
Наверное, это и называется сопричастностью.
Я думаю о том, что слово «Айгир» теперь стало для меня не названием фестиваля.
Это уже место внутри меня.
Туда нельзя приехать случайно.
Туда нельзя попасть по карте.
Там живут горы, которые помнят человеческие голоса.
Там Инзер уносит свечи.
Там рядом с живыми сидят ушедшие.
Там чужая рукопись может стать твоим уроком.
Там собственная критика перестаёт быть болью и становится ростом.
Там можно смеяться до слёз, петь до хрипоты, говорить до ночи и молчать так, что молчание становится разговором.
И там особенно ясно понимаешь простую вещь:
человек жив не тогда, когда просто дышит.
Человек жив, когда он оставляет после себя движение.
Слово.
Картину.
Музыку.
Фотографию.
Память.
Чужую улыбку.
Чью-то мысль, которая однажды продолжится уже без него.
Возможно, именно поэтому я люблю Айгир.
Потому что здесь время ведёт себя иначе.
Оно не просто проходит.
Оно оседает.
В камнях.
В воде.
В фотографиях.
В строках.
В памяти.
В людях.
И однажды ты понимаешь:
мы все здесь временные.
Но слово, сказанное по-настоящему, иногда умеет пережить своего автора.
Послевкусие Айгира останется со мной надолго.
Может быть, на всю жизнь.
Потому что некоторые события заканчиваются датой.
А некоторые — становятся частью твоей внутренней биографии.
Айгир для меня стал именно таким.
Спасибо каждому, кто разделил со мной это пространство.
За разговоры.
За молчание.
За смех.
За стихи.
За критику.
За песни.
За память.
За объятия.
За возможность несколько дней пожить в том удивительном измерении, где человек человеку — не конкурент, не случайный знакомый, не имя в списке участников.
А соучастник жизни.
И отдельное, самое тёплое спасибо Татьяне Дмитриевне Шабановой — за дом, в который хочется возвращаться.
За гостеприимство, которое измеряется не количеством чашек чая, а количеством тепла.
За то, что каждый год она собирает нас в одном месте и словно говорит:
«Пока мы вместе — поэзия жива».
А я бы добавила:
Пока мы помним — живы ушедшие.
Пока слышим друг друга — живы мы.
Пока пишем — время не победило.
И пока по Инзеру плывёт огонь,
Айгир продолжается.