Хармс и Введенский

Двое у зеркала

Их знакомство случилось в 1925 году, когда Александр Введенский ввёл Даниила Ювачёва — уже подписывавшегося странной фамилией Хармс — в свой круг общения. Яков Друскин вспоминал, что Хармс «органически вписался» в их объединение; самые тесные дружеские отношения связали Введенского именно с Хармсом. Вскоре родилось сообщество «Чинари» — название придумал Введенский, называвший себя «чинарем авторитетом бессмыслицы», тогда как Хармс значился «чинарем-взиральником». Они встречались по несколько раз в месяц, обсуждая богословие, время, пространство, устраивая спиритические сеансы. «Близость наша была не просто дружбой, а сотворчеством очень разных и очень близких по мироощущению людей», — писал Друскин.

В 1927 году они вместе с Николаем Заболоцким, Игорем Бахтеревым и другими организовали ОБЭРИУ — Объединение реального искусства. В «Декларации ОБЭРИУ» они провозглашали себя «творцами не только нового поэтического языка, но и созидателями нового ощущения жизни и её предметов». «Люди реальные и конкретные до мозга костей» — так писали о них.

Их дружба была театром. Они составляли комическую пару, разыгрывая подчёркнуто вежливые диалоги с гнусным содержанием. «Можно узнать, Даня, почему у вас такой мертвенно-серый, я бы сказал, оловянный, цвет лица? — Отвечу с удовольствием: я специально не моюсь и не вытираю никогда пыль с лица, чтобы женщины рядом со мной казались бы ещё более розовыми». Однажды они пришли на приём к Казимиру Малевичу, сняли перед его кабинетом башмаки и вошли босиком; Малевич стал перед ними на колени и сказал: «Я старый безобразник, а вы молодые. Посмотрим...»

В их кругу вращались Маяковский, Маршак, Малевич; Михаил Кузмин упоминал в дневниках «мистика-футуриста Введенского». Но признание соседствовало с травлей. Поэт Николай Асеев на заседании Союза писателей назвал обэриутов «поэты-тени, поэты-сомнамбулы, поэты-хлысты», упрекая в «архаичности стиха». В газете «Смена» их обвиняли в том, что они «ненавидят борьбу, которую ведёт пролетариат».

Хармс писал Введенскому: «Дорогой Александр Иванович, я слышал, что ты копишь деньги и скопил уже тридцать пять тысяч. К чему? Зачем копить деньги?» И добавлял с неподражаемой серьёзностью: «У меня есть фотографии самых ходовых денежных знаков: в рубль, в три, в четыре и даже в пять рублей достоинством». В этом письме — весь Хармс: абсурд как способ мыслить мир.

Сам он признавался: «Меня интересует только "чушь"; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своём нелепом проявлении». Геройство, пафос, мораль, нравственность — «ненавистные для меня слова и чувства». Но при этом: «Я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех».

В декабре 1931 года их арестовали по «Делу Детского сектора Госиздата» — обвинили в создании антисоветской группировки внутри детского отдела. Хармса сослали в Курск, куда вскоре приехал и Введенский. Им разрешили вернуться, но печататься для взрослых они больше не могли.

В 1941 году Введенского арестовали повторно — за «антисоветские разговоры». Он умер в декабре того же года в поезде под Казанью. Спустя чуть больше года от истощения в блокадном Ленинграде скончался Хармс.

Они мечтали о «новом ощущении жизни», но жизнь обошлась с ними так, как они сами описывали мир — нелепо, абсурдно и беспощадно. Хармс как-то записал: «Я такой же, как и вы все, только лучше». Возможно, он имел в виду не гордыню, а то одиночество, которое разделил с Введенским — вдвоём у зеркала, по ту сторону окна.