Воин

Я — Цыден-Доржи, потомок Чингисхана и Бабжи Барас Баатара, сын своей земли, сын своего улуса.

Я родился в 1907 году в Нарин-Горхоне, в долине Булган, Соболиной долине.

А погиб далеко от дома — в Белоруссии, у незнакомого села, вовремя атаки в августе 1943 года.

Сколько раз до этого смерть подходила ко мне близко. Я видел её во время всех наступлений, слышал выстрелы, выжидал врага в лесу, уходил от опасности, был ранен два раза и снова возвращался к жизни.

Но в тот раз я остался лежать под курганом на чужой земле.

Для тех, кто потом искал меня, я стал пропавшим без вести.

Я упал и стал просто землёй.

Мхом.

Цветами.

Зелёной травой.

Но, может быть, человек не умирает окончательно, пока его помнят.

А может быть, после смерти ему всё-таки дают дорогу домой.

Но об этом я расскажу потом.

Когда я был маленьким, жизнь в нашем улусе текла спокойно.

Ветер танцевал по степи, качал траву и приносил запах сосен. Лошади паслись недалеко от юрт, овцы тянулись белой отарой по склонам, а вечерами над улусом поднимался дым очагов.

Когда я подрос, мы с отцом стали ходить на охоту.

Мы добывали пушного зверя, а мех сдавали дядьке Фоме — хозяйственному и всеведущему торговцу, который говорил на иврите и жил в улусе Булуганск.

Отец был хорошим охотником.

Он научил меня стрелять из ружья и, главное, — ждать.

— Не спеши, — говорил он. — Зверь должен забыть, что ты есть.

Мы прятались среди травы и деревьев, становились частью леса, слушали ветер.

Отец мог часами сидеть неподвижно.

Я сначала не понимал, как можно столько ждать.

Потом понял.

Охотник должен уметь ждать.

И воин тоже.

После охоты отец мне рассказывал о волшебном жеребёнке, Златогривом, который был его другом и не раз помогал ему в трудную минуту. Отец его так называл из-за густой золотистой гривы, которая на солнце казалась почти огненной.

Я любил этого коня и верил, что он придёт и ко мне.

Однажды я спросил отца:

— А он быстрый?

Отец улыбнулся.

— Очень.

— Быстрее ветра?

— Верно. Златогривый летит быстрее ветра.

Кроме охоты, моей обязанностью был выпас отары овец и помощь матери по хозяйству.

Мама-эжи была самой красивой и доброй женщиной. От неё всегда пахло парным молоком и горячими лепёшками.

Вечерами мы собирались возле юрты. Мы, дети, играли в кости-шарэ, спорили, смеялись, а дед-аба сидел возле костра, курил трубку и рассказывал.

Он любил говорить о великих воинах — Чингисхане, Бабжи Барас Баатаре, а также о воинственных женщинах — Балжин хатан и Алан Гуа.

Слушая его, я забывал обо всём.

Перед глазами вставала степь, по которой мчались всадники.

Я представлял себя воином.

На мне были доспехи, в руке — лук, у пояса — меч, за спиной — щит.

Подо мной был боевой конь.

И почему-то всегда мне казалось, что этот конь был Златогривым.

Я мчался по степи и защищал свой народ.

Тогда это была только детская мечта.

В 1914 году мне исполнилось семь лет.

Началась Первая мировая война.

До нашего улуса война пришла не сразу, но её дыхание мы почувствовали.

В 1919 году через наши степи на восток начали отходить разбитые части белой армии. До нас доходили слухи о Колчаке, о его поражении и отступлении. Вслед за войсками шли обозы, беженцы, вооружённые люди. У местных жителей отбирали скот и лошадей. Мы прятались в лесу, а мужчины нашего улуса готовились защищать свои семьи. Мне было уже двенадцать лет, и я хотел идти вместе с отцом. Мне совсем не было страшно. Я уже чувствовал себя воином и хотел идти рядом с отцом.

Хотел защищать свой улус.

Наверное, тогда я впервые почувствовал, что рассказы деда — это не только рассказы о прошлом.

Воин нужен не только в легендах.

Воин нужен тогда, когда приходит беда.

Ветер перемен дошёл и до нашей Соболиной долины.

Пришла новая власть.

В улусе Булуганск был создан ревком.

Я тогда ещё не понимал, что такое «ревком», но чувствовал: жизнь меняется.

Взрослые бесконечно обсуждали новые порядки и новые законы.

Мы, дети, радовались переменам, а отец сумел сохранить хозяйство.

Но в 1928 году нам пришлось вступить в колхоз.

Всё стало общим.

Мне был уже двадцать один год.

Я уже понимал, что происходит.

И мне было совсем не до веселья.

Наше стойбище Нарин-Горхон расформировали.

Мы переехали в новую артель.

Оставили позади дом, привычную жизнь, землю наших предков.

Мама не смогла пережить этот день.

Когда пришли за её любимыми коровами и телятами, сердце её не выдержало.

Она умерла от приступа.

Так я потерял самое дорогое, что у меня было, — мать.

А вместе с ней будто исчезла и часть моего детства.

Мы с отцом продолжали работать.

Девочки ходили пешком семь километров в школу в Булуганск и помогали по хозяйству.

Сначала мы жили в нашей юрте.

Потом построили небольшой дом.

Шли годы.

Жизнь постепенно устраивалась.

Мы работали, растили детей, привыкали к новому укладу.

За двенадцать лет мы полностью обустроились.

Казалось, прежняя жизнь осталась далеко позади.

Но я не мог забыть Нарин-Горхон.

Я часто ходил туда пешком.

Дорога была неблизкая.

Но меня тянуло.

Я приходил туда, где когда-то стояла наша юрта.

Садился на землю.

И разговаривал с эжи.

Я рассказывал ей о своей жизни.

Об отце.

О сестрах.

О работе.

Иногда мне казалось, что она отвечает.

По вечерам отец рассказывал, как встретил Златогривого в Сагаан Хунды, Белой долине, и они ходили в Хорой Шулуун, Каменную крепость Бабжи Барас Баатора.

Он закрывал глаза и словно разговаривал с конём без слов.

Однажды я спросил:

— Аба, что будет с Златогривым, когда тебя не станет?

Отец посмотрел на меня.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Жеребёнок всегда знает дорогу домой.

Я тогда не понял его слов.

Теперь понимаю.

А потом пришла война.

Всё, что я слышал в детстве о воинах, вдруг стало настоящим.

Я стал солдатом.

Теперь пришло время встать на защиту родных.

Я ушёл далеко от долины Булган.

Далеко от отца.

Далеко от места, где когда-то стояла наша юрта.

Далеко от Златогривого.

В августе 1943 года мы оказались в Белоруссии и пошли наступление.

Я помню тот день.

Выстрелы.

Землю.

Крики.

Дым.

Я помню, как поднялся в атаку.

А потом всё исчезло.

После смерти я долго ничего не помнил.

Не было ни боли, ни страха.

Только тишина.

Я не знал, сколько прошло времени.

Может быть, один день.

Может быть, много лет.

А потом я услышал топот.

Сначала очень далеко.

Будто где-то за сопками.

Потом ближе.

Земля подо мной задрожала.

Я поднял голову.

И увидел жеребёнка.

Златогривого.

Я сразу его узнал.

Хотя прошло столько лет.

Он стоял передо мной — такой же, каким я помнил его в детстве.

Только теперь его золотая грива сияла так, словно в ней был солнечный свет.

Он подошёл ближе.

Тихо заржал.

Я протянул руку и коснулся его шеи.

Моя ладонь утонула в густой гриве.

— Ты пришёл за мной? — спросил я.

Златогривый опустил голову.

И я вдруг понял.

Отец послал его.

Я вскочил в седло.

Златогривый сорвался с места.

Мы полетели с огромной скоростью навстречу солнцу.

Я не знал, сколько времени длилась эта дорога.

Проносились леса.

Реки.

Дороги.

Города.

Сёла.

Потом появились знакомые сопки.

Я узнал их сразу.

Долина Булган.

Мой Нарин-Горхон.

Златогривый остановился.

Я спешился.

Передо мной стояла юрта.

Та самая.

Я не мог поверить своим глазам.

У входа стоял отец.

Он был таким, каким я помнил его в молодости.

А рядом была мама.

Моя эжи.

Красивая.

Молодая.

Она улыбалась.

Я замер.

Мне вдруг снова стало семь лет.

Я хотел бежать к ней, но ноги не слушались.

— Эжи...

Она протянула руки.

Я подошёл.

Обнял её.

И почувствовал знакомый запах.

Парное молоко.

Лепёшки.

Дом.

Я плакал.

Впервые за всю свою жизнь я плакал, как ребёнок.

Отец положил руку мне на плечо.

— Ну что, сынок? — сказал он. — Долго же ты добирался.

Я посмотрел на него.

— Я не хотел опоздать.

Отец улыбнулся.

— Ты не опоздал.

Позади нас тихо переступал ногами Златогривый.

Я обернулся.

И увидел возле костра дедушку-абу.

Он сидел и курил свою трубку.

Как много лет назад.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты действительно стал воином.

Я подошёл к нему.

Он поднялся.

И мы обнялись.

Вокруг была наша долина.

Та самая.

Только теперь она была вечной.

Я посмотрел на долину Булган.

На землю, по которой когда-то бегал босоногим мальчишкой.

На место, где стояла наша юрта.

На Златогривого.

На отца.

На эжи.

На сестёр.

На деда.

И понял одну простую вещь.

Человек может погибнуть далеко от дома.

Его имя может исчезнуть из списков.

На его могиле может не быть имени.

Его могут назвать пропавшим без вести.

Но если он помнит свою землю, а земля помнит его — он никогда не пропадёт.

Я — Цыден-Доржи.

Потомок Чингисхана.

Потомок Бабжи Барас Баатара.

Сын своего отца.

Сын своей эжи.

Сын долины Булган.

Я стал землёй, мхом, цветами и зелёной травой на далёкой белорусской земле.

Но Златогривый нашёл меня.

И привёз домой.

Теперь я снова там, где должен быть.

Среди своих.

У родного очага.

В своей долине.

Дома.