Встреча

С Эвелиной Эламидис мы познакомились в зрительном зале тбилисского ТЮЗа,когда наши места оказались рядом. Я угостил её шоколадкой, грозившей растаять в кармане ветровки, которую я положил на коленки. Гардероб в театре не работал в тёплый сезон. Во время антракта мы безудержно болтали, не покидая своих мест, тогда как остальные, сломя голову, бежали в буфет. Она рассказывала о своей 49-ой школе, об одноклассниках, о любимых школьных предметах и учителях. Я же раскрыл перед ней целую повесть о любимой бабушке Дали, заядлой театралке, которая разделяла со мной все мои интересы и увлечения. Мать моя погибла при родах. Отца я видел всего несколько раз, так как у него была другая семья.Мной занималась бабушка, заполняя целиком своё одиночество.
Эвелина, узнав что меня влечёт искусство кино и театра, предложила записаться в драмкружок Дворца пионеров, куда сама ходила второй год. Я охотно согласился и в моё первое посещение она любезно предоставила мне свои экскурсоводческие знания. Нам обоим было по 13 лет и наше мировоззрение во многом совпадало.
Занятия в драмкружке проходили каждое воскресенье в 10 часов. После полудня мы покидали Дворец пионеров и домой возвращались всегда вместе и только пешком. По пути домой, который пролегал через весь проспект Руставели мы с Эвелиной тараторили безостановочно о разных пустяках. Вдвоём нам было очень уютно. Часто я держал руки в карманах брюк, а она, веселясь, делала мне замечания. Мы рассказывали друг другу нелепые истории из жизни наших тбилисских дворов. Так воскресные занятия во Дворце пионеров и прогулки с Эвелиной стали неотъемлемой частью моей тогдашней жизни. С каждым разом наши беседы становились увлекательными и занимательными. Эти встречи и прогулки приносили мне приятное волнение, возбуждение и желание прикосновений. Но я себя сдерживал и от этого страшно страдал, потому что боялся в глазах Эвелины выглядеть пошлым приставучим хамом, и тем самым испортить нашу дружбу.
Мы вновь встретились после летних каникул и всё продолжилось, как прежде, за исключением того, что мы стали на год старше.Она мне показалась краше прежней, отрастив волосы ниже плеч, стала чуть выше ростом, и как раньше улыбалась всем своим взглядом. Я рассказывал ей про жизнь в пионерском лагере курортного местечка Чаква. Там мы собирали чай, строили с ребятами шалаши, а вечерами сидели у костра. Я рассказывал, как научился плавать и как мне не нравилось маршировать, чеканя шаг в стройных рядах. Эвелина же делилась со мной впечатлениями от проведённого времени у своей греческой бабушки в Тетри Цкаро. Это была счастливая пора приятных воспоминаний.
В последнее воскресенье сентября, которое выпало на 29 число, Эвелина почему-то не торопилась возвращаться домой. Она предложила подождать своего нового друга, который посещал студию изобразительного искусства. Где и когда Эламидис успела завести нового друга для меня осталось загадкой. Я не горел желанием встречи с кем бы то ни было, но и обидеть Эвелину отказом тоже не хотелось. К нам подошёл парень с этюдником, который оказался выше меня на две головы.
—Я простой дидубийский пацан Гена Лившиц, - выпалил он громко в широкой белозубой улыбке, сильно хлопнув мою руку размашистой ладонью.
-Ираклий... Караванидзе, - вежливо ответил я.
- Караванидзе? - вопросительно крикнул он, по - доброму рассмеявшись. Это ж караванщик в переводе на русский!
Я нахмурился, выражая недовольство, и решил его атаковать,, но сразу же передумал. За дерзостью и напористостью этого парня явно просвечивалась большая глубокая доброта. Его лучезарная синеглазая улыбка мгновенно обезоруживала. Он был на два года старше нас, учился в выпускном 10-ом классе.А ещё меня удивило, что в отличии от Эвелины он в совершенстве владел грузинским и разговаривал абсолютно без акцента.
В тот день мы втроём дошли до того места, где обычно я прощался с Эвелиной. Я спустился по ступенькам и через подземный переход вышел на противоположной стороне. Они продолжали стоять на месте, провожая меня взглядом и улыбались.
—Пока, караванщик! - крикнул мне этот Гена сквозь шум проспекта. Я махнул рукой и уже через три минуты шёл по своей родной мостовой, которая называлась Спуском и носила имя революционера Аркадия Элбакидзе.
После того случая наши воскресные прогулки превратились в пешие походы втроём. Продолжалось это до самых новогодних праздников. Я тогда не мог взять в толк, почему этот Лившиц Гена, который живёт в районе Дидубе не пользуется метро,куда вход находился в нескольких десятках метров от Дворца пионеров. Он называл меня караванщиком и каждый раз навязывался к нам,и дойдя до магазина спорттоваров, мне приходилось первым покидать их. Так незаметно градус наших встреч и прогулок стал остывать и температура дружеских отношений понизилась. Я не понимал причины холодности Эвелины и это сильно меня угнетало. 29декабря, в последнее воскресенье уходящего 1974 года было организовано руководителями драмкружка праздничное выступление в Доме Офицеров, куда были приглашены и наши взрослые. Выступление прошло на ура. Бабушка Дали очень мной гордилась и восхищалась. Прощаясь с нами, Эвелина сообщила, что на днях её семья переезжает с Грибоедовской улицы в район новостроек Вазисубани. Она сказала, что отец запрещает одной далеко перемещаться и она больше не будет посещать драмкружок. Это была наша последняя встреча,после которой я никогда её не видел.Долго ещё после расставания с Эвелиной бабушка пыталась вывезти меня из удручающего состояния.Все новогодние каникулы я провёл дома в подавленном настроении
. А Гена Лившиц, бывало, встречался со мной иногда, и меня удивляло постоянное наличие у него небольших по меркам денег.Он даже пригласил меня однажды в кафе-подвальчик, где выпекали вкуснейшие в Тбилиси аджарские хачапури. Я хорошо помню случай, когда по просьбе бабушки Дали, он побывал у нас дома. Я представил на суд Лившиц коллекцию журналов "Спутник кинозрителя", "Театральная жизнь" и "Советский экран". Заметив висячую на стене гитару, которой пользовалась бабушка в праздники при гостях, он попросил поиграть. Мы втроём, подпевая друг другу, вспомнили песни Булата Окуджавы. Мы пили чай, ели варенье из белой черешни и бабушкину выпечку. Он рассказывал про мать с отчимом и старшую сестру Грету. Провожая его, бабушка протянула ему в руки металлическую коробочку из - под печенья, до верха наполненную пирожными со смешным названием "сигареты".
—Это домашним твоим, угощайтесь.
—Вот это спасибо, так спасибо! Маме будет приятно.
—На здоровье, сынок, но на настоящие сигареты переходить не советую. От моих вреда не будет.
С уходом Эвелины из драмкружка я тоже потерял желание его посещать,и даже уговоры любимой бабушки не помогли.Гену Лившиц призвали в армию и наши пути разошлись. После окончания средней школы я готовился поступить в театральный институт им. Шота Руставели, но в тот год все русскоязычные факультеты закрылись к приёму абитуриентов.Бабуля снабдила меня деньгами и мы тепло попрощались. Отправившись в Москву, собрав всю волю в кулак, я успешно, пройдя все этапы, поступил в ГИТИС. С тех пор я навсегда остался жить в Москве. В Тбилиси побывал дважды —когда пришлось хоронить бабушку, а потом продать квартиру, оставленную ею мне в наследство.
 Ушёл в небытие советский строй, человеческие отношения и безопасность.Наша великая страна приказала долго жить. После изнурительных мытарств, нужды, безработицы и других жизненных передряг я потерял здоровье, силу, деньги и семью. Спустя двадцать восемь лет совместной жизни жена, не выдержав груз проблем, рассталась со мной, вернувшись в родную Беларусь.Наша единственная дочь Дали,моя гордость и надежда, сделав головокружительную карьеру и счастливо выйдя замуж, работает в одном из театров Минска сценаристом - постановщиком, и по совместительству занимает должность директора театра. Она часто проводит вечера грузинской культуры, где звучит живая грузинская народная музыка и песни. На суд зрителя представлены грузинские народные танцы и актёрские монологи о культуре и истории Грузии.
В последнее время я слишком близко к сердцу воспринимаю события, происходящее на постсоветском пространстве и в мире в целом, но, к сожалению, кроме сильных эмоций, мы не в силах изменить ситуацию.В моей душе откликается щемящая ностальгия по всему, что живёт в памяти светлой и доброй страницей. А ведь невозможно вернуться в прошлое и многие утверждают, что это самое прошлое следует отпустить и забыть. Но есть воспоминания. Наша память хранит многое и возвращает духовную близость с человеком, который когда-то был рядом. Сам по себе человек —это непостижимая тайна, как галактика во вселенной. Вступив в сумеречный закат своего возраста я, как и многие пожилые люди, люблю совершать пешие прогулки по давно полюбившейся Москве.
И вот как-то тёплым октябрьским вечером я возвращался домой в свой Иверский переулок, что символически созвучно моему внутреннему миру уже много лет. Выйдя из метро станции "Третьяковская", заложив руки в карманы джинсов, я шёл неспешным шагом,пытаясь вспомнить, что есть дома из съестного и надо ли что-нибудь прикупить, по давней вредной привычке, прикурив сигарету на ходу. Как только я свернул на Большую Ордынку, до слуха донеслось громкое мужское пение под гитару.


   Я простой дидубийский пацан,
   Что родился в грузинской столице,
   Был я раньше лихой хулиган,
   Но посажен судьбой в колесницу.


Я остановился, прислушался, почувствовав прилив крови, подошёл ближе. Слегка закружилась голова от волнения. Я подумал, —"Не может быть, не может быть, чёрт побери!"
Окружённый толпой зевак кто-то горланил на весь квартал. Расталкивая всех руками и локтями я пробрался к нему и встал напротив. Встретив мой пристальный сверлящий взгляд, он прекратил пение и отставил гитару рядом. Передо мной в инвалидом кресле сидел тщательно выбритый опрятно одетый весь седой старик, который не спускал с меня своих удивлённых синих глаз. Толпа за моей спиной заметно поредела.
—Лившиц?!? Геннадий ?!? Ты что-ли???
Ну, допустим... А ты то...
—Не узнаёшь? Земельский я.
—Пока нет. Так мы соотечественники?
—Ираклий я, Караванидзе ! Не признал?
—Твою дивизию ! Караванщик, ты это? Ну, артист, ну ты даёшь! Небось по песне догадался, да? Не признал бы в ином случае...
—Я брат, я. Как же рад тебя видеть, не поверишь, ты как здесь вообще?
—Эх, браток, долго рассказывать.
—А куда нам спешить? Давай - ка, брат, сворачивайся и ко мне. Я в пяти минутах отсюда живу.
—Э-э-э нет, так не пойдёт. Ты давай предупреди своих домашних, а потом ответь, исправно ли работает лифт? Я ведь с поклажей, —он указал на стену здания, где были прислонены несколько живописных картин с ценниками.
—Ничего, ничего... Давай сворачивайся, я так рад видеть тебя. Домашних нет, брат, некого предупреждать, как, впрочем, и лифта. Его тоже нет, старая хрущёвка, четвёртый этаж.
—Ну вот, приехали...
—Да я на руках тебя понесу! Посидим, поговорим, отдохнёшь, заночуешь...
—Нееет, брат, так не пойдёт. Даже не настаивай. Нет, нет. Никуда я не пойду. Давай здесь пообщаемся.
Я перестал его уговаривать и лишь упросил дождаться, обещая очень скоро вернуться. Я сбегал в местный супермаркет, наспех купив бутылку коньяка, ободок "Краковской" колбасы, кирпич "Бородинского" хлеба, кусок сыра, пару крупных сладких яблок, маленькую шоколадку и, на всякий случай, бутылку минеральной воды. Возвращаясь быстрым шагом в страхе не застать Лившиц на месте. Но ещё издалека услышав пение, я замедлил шаг.


   Я простой дидубийский пацан,
   Отличился от всех, между прочим,
   Что однажды купил сарафан
   Для девчонки, что нравилась очень.


   Не прошу я у вас подаяние,
   Мне бы только на краски хватило.
   Небесам я воздам покаяние,
   Чтоб судьба ваши годы продлила.


—Давай закругляйся! Хорош бренчать, - крикнул я ему издалека.
Я подошёл, помог ему зачехлить картины в специальный мешок и застегнуть.
Немногочисленные в этот раз случайные зрители, увидев, что мы сворачиваемся, один за другим стали расходиться.Я вспомнил, что в барсетке у меня лежала газета "Вечерняя Москва",купленная недавно. Это тоже являлось давней привычкой покупать ежедневно свежую газету. Расстелив на земле газету, я выложил на неё содержимое пакета. Не имея ножа, пришлось всё разломить на кусочки руками. Откупорив бутылку я разлил немного коньяка в пластиковые стаканчики.
—За нашу встречу, Гена, - восторженно произнёс я.
Выпили. Закусили.Я распаковал "Парламент", предложил ему. Покурили. Помолчали. Я присел на корточки. Лившиц внимательно наблюдал за мной.
—Ты Эвелину помнишь? - очень тихо спросил он.
—Эвелину Эламидис? Конечно помню !-оживился я вновь.
—Погибла она... От удушья угарным газом. В 98-ом...Сын у нас, в Афинах живёт, твой тёзка, Ираклий. Имя Эвелина выбирала, хотела греческое.
Я привстал, ноги мои подкашивались,в глазах темнело, мне хотелось крикнуть, но голос оказался запертым, и я не мог даже сдвинуться с места, не мог шевельнуться, застыв камнем. Земля уходила из-под ног, мне стало не хватать воздуха, я задыхался. Наверно впервые в жизни я не знал что сказать.
Я молчал, а Гена продолжил рассказ, встречая мои немые вопросы.
—В вазисубанской квартире ранней весной. В воскресный день 12 апреля. Поехала родителей проведать, а они в Тетри Цкаро были. У ней был запасной ключ от родительского дома. Искупалась,осталась ночевать.А колонка газовая оказалась неисправна, китайская. Мобильников тогда ещё не было у нас. Сами мы в Дидубе жили. Мать моя от онкологии лечилась, за полгода сгорела, а вслед за ней и отчима не стало. Спокойный мужик был, и умер тихо, во сне. Жигулёнок мне достался от него. Тот ещё, шестёрка с шестым мотором. Грета, сестра моя в Израиль эмигрировала, дом наш достался мне. Тогда в Тбилиси хаос был экономический, ни хлеба, ни воды нормально, ни света, ни газа, коммунальные службы не работали, город наводнили крысы. Потом эта парламентская грызня, гражданская война, словом кошмар. Эвелина меня из армии ждала. Мы в 81-ом поженились, скромно, без свадьбы. Я иудей, она православная, сам понимаешь... Жили дружно, можно сказать счастливо. За 17 лет не ссорились ни разу. 17лет счастья. Я любил её. Да и сейчас люблю, она же в сердце у меня как живая. Ну, а когда такое случилось, я в окно шагнул... А там пятый этаж... Вот теперь катаюсь.
 Долго я ещё стоял шокированный, переваривая нескладный хаотичный монолог Геннадия.
—Что, брат, опечалился? Наливай! - протянул он стаканчик. Я разлил коньяк. Молча выпили. От переполняющих чувств я не заметил, как глаза наполнились горячими слезами.
—Вечная память..., - еле выдавил я из себя в полголоса, чтобы не разрыдаться. Глядя на Гену в инвалидом кресле, я для себя решил, что до конца жизни не стану жаловаться на судьбу. Мы допили коньяк, доели закуску, немного ещё потолковали о жизни. Мы оба размышляли одинаково, считая, что всё лучшее на Земле со времён образования цивилизации было создано и воплощено в жизнь в Советском Союзе. Было всё для блага людей, вслед за духовностью и моралью сегодня утеряно всё. За нашей беседой давно стемнело и Москву приветствовало ночное небо. Геннадий Лившиц заторопился. Мы обменялись телефонами и адресами. Я проводил его до метро, которое принимало последних торопливых пассажиров. Мы тепло обнялись и пообещали не терять друг друга.





              2025