Антагонисты

       
Антагонизм — это крайняя                форма непримиримого                противостояния. Люди в таких             случаях воспринимают друг                друга как угрозу выживанию.      



Вертолет на таежную заимку должен был прилететь за нами через неделю. Мы находились примерно в трех дня пути от заимки, поэтому думали успеем.
 Но наша спутниковая рация захрипела и сдохла еще на выходе из профиля, а карта-двухверстка врала на каждом километре, превращая сухие на бумаге распадки в непроходимые буреломы.
К вечеру первого дня, когда на моховые болота опустился тяжелый, ледяной заморозок, мы с Захаром поняли что сбились с маршрута окончательно.
Вся наша провизия — пачка отсыревших сухарей да пару банок тушенки — ушли за один приступ жадного, неконтролируемого голода, когда мы пытались согреться у догорающего костра. В ту первую ночь Захар еще шутил. Он похлопывал себя по широкому кожаному ремню, прикуривал одну сигарету за другой и уверенно доказывал, что за кряжем обязательно встретится рабочая изба с запасом крупы. Но когда костер прогорел, а тайгу накрыла глухая, звенящая тьма, он впервые замолк и до самого рассвета не спускал глаз с темнеющей стены деревьев, судорожно сжимая в кармане нож.

К середине второго дня шутки кончились, а вместе с ними исчезла и человеческая речь. Тайга забирала наши силы молча и беспощадно: талый снег пропитал сапоги, а суставы крутило от пронизывающего сырого холода. Мы шли друг за другом, не поднимая глаз от земли.
Именно тогда между нами пролегла трещина. Когда на склоне балки я споткнулся и больно сбил колено, Захар даже не обернулся — он лишь прибавил шаг, будто боялся, что

 я стану для него обузой. А ближе к сумеркам, когда мы наткнулись на старое зимовье с провалившейся крышей, в нем проснулось что-то чужое. Он забился в самый дальний, сухой угол, подгреб под себя прелой соломы и впервые посмотрел на меня не как на напарника, а как на угрозу. Когда я сделал шаг к нему, чтобы предложить развести внутри хотя бы маленький огонь, он молча, одним движением, вытащил из чехла старый охотничий нож и положил его себе на колени. Мы легли спать, не сказав друг другу ни слова, разделенные парой метров пространства и глухой, нарастающей паранойей.Третий день начался с густого, липкого тумана, который казался продолжением вчерашнего бреда. Голод уже не сжимал желудок, а превратился в тупую, вибрирующую боль во всем теле, но гораздо страшнее голода был Захар.
За сорок восемь часов от человека в нем осталась лишь тень. Его глаза, провалившиеся в темные глазницы, больше не отражали свет — в них застыла чистая, звериная решимость. Мы оба понимали: ресурсов и сил дойти до заимки, если повезет, хватит только одному. Ночью Захар не спал. Я слышал, как он ритмично, с монотонным шуршанием, точил о камень старый охотничий нож.
К полудню развязка стала неизбежной.
— Ты же понимаешь, что ты отсюда не выйдешь? — голос Захара прозвучал глухо, словно хруст сухой ветки под сапогом. Он стоял у выхода из полуразрушенного зимовья, полностью перекрывая путь к спасению.
В его руке блеснула сталь. В моей — лишь тяжелый, обледенелый обрубок березовой валежины. Тайга вокруг нас не прощала слабости, а накопившееся за три дня отчаяние сожгло последнюю мораль.
Он атаковал без предупреждения, мгновенно сбросив цепенящую усталость. Захар бил наверняка — с короткой, жестокой точностью человека, привыкшего забивать зверя. Я едва успел метнуться в сторону: лезвие с треском чиркнуло по плотной ткани куртки, распарывая её до самого пояса.
Второй выпад был ещё стремительнее. Захар хрипел, превратившись в сгусток слепой, дикой энергии. Вся накопившаяся желчь и параноидальный страх выплеснулись в эту атаку. Уходить в оборону больше было нельзя — третий выпад мог стать последним.
Тяжелое дерево свистнуло в воздухе. Удар пришелся Захару в кисть. Нож  выскочил из его пальцев и потонул в мокром мху, но Захар даже не закричал. Он бросился вплотную, сбивая меня с ног всей своей тяжестью.
Мы покатились по промороженной грязи. В этой схватке не было ничего  кроме сухого, первобытного инстинкта выживания. Пальцы впивались в одежду и плоть, в глаза забивался сор и талый снег. Захар навалился сверху; его пальцы железной хваткой сомкнулись на моем горле, полностью перекрывая кислород. Перед глазами заплясали багровые пятна, грудь разрывало от боли.
Наощупь, теряя последние силы слепо шарил я по мокрому мху. Мне повезло моя рука наткнулась на тот самый нож.
;Один короткий, из последних сил, удар снизу вверх, поставил точку.
Захар обмяк мгновенно, тяжелым пластом рухнув мне на грудь. Туман медленно впитывал его последний, рваный выдох. Я еще долго лежал под его остывающим телом, смотря в серое мертвое небо и слушая, как гудит вершинами тайга. Третий день закончился, но победа на вкус ничем не отличалась от поражения.

На заимку я вышел только на пятый день. А ещё через два дня нашли труп Захара. Похоронили его тут же, на заимке. На следующий день после его похорон я улетел в Красноярск. Больше на этой заимке я не бывал никогда.