Антагонисты

       
Антагонизм — это крайняя                форма непримиримого                противостояния. Люди в таких             случаях воспринимают друг                друга как угрозу выживанию.      



Вертолет на таежную заимку должен был прилететь за нами через неделю. Мы находились примерно в трех дня пути от заимки, поэтому думали успеем.
 Но наша спутниковая рация захрипела и сдохла еще на выходе из профиля, а карта-двухверстка врала на каждом километре, превращая сухие на бумаге распадки в непроходимые буреломы.
К вечеру первого дня, когда на моховые болота опустился тяжелый, ледяной заморозок, мы с Захаром поняли что сбились с маршрута окончательно.
Вся наша провизия — пачка отсыревших сухарей да пару банок тушенки — ушли за один приступ жадного, неконтролируемого голода, когда мы пытались согреться у догорающего костра. В ту первую ночь Захар еще шутил. Он похлопывал себя по широкому кожаному ремню, прикуривал одну сигарету за другой и уверенно доказывал, что за кряжем обязательно встретится рабочая изба с запасом крупы. Но когда костер прогорел, а тайгу накрыла глухая, звенящая тьма, он впервые замолк и до самого рассвета не спускал глаз с темнеющей стены деревьев, судорожно сжимая в кармане нож.

К середине второго дня шутки кончились, а вместе с ними исчезла и человеческая речь. Тайга забирала наши силы молча и беспощадно: талый снег пропитал сапоги, а суставы крутило от пронизывающего сырого холода. Мы шли друг за другом, не поднимая глаз от земли.
Именно тогда между нами пролегла трещина. Когда на склоне балки я споткнулся и больно сбил колено, Захар даже не обернулся — он лишь прибавил шаг, будто боялся, что

 я стану для него обузой. А ближе к сумеркам, когда мы наткнулись на старое зимовье с провалившейся крышей, в нем проснулось что-то чужое. Он забился в самый дальний, сухой угол, подгреб под себя прелой соломы и впервые посмотрел на меня не как на напарника, а как на угрозу. Когда я сделал шаг к нему, чтобы предложить развести внутри хотя бы маленький огонь, он молча, одним движением, вытащил из чехла старый охотничий нож и положил его себе на колени. Мы легли спать, не сказав друг другу ни слова, разделенные парой метров пространства и глухой, нарастающей паранойей.Третий день начался с густого, липкого тумана, который казался продолжением вчерашнего бреда. Голод уже не сжимал желудок, а превратился в тупую, вибрирующую боль во всем теле, но гораздо страшнее голода был Захар.
За сорок восемь часов от человека в нем осталась лишь тень. Его глаза, провалившиеся в темные глазницы, больше не отражали свет — в них застыла чистая, звериная решимость. Мы оба понимали: ресурсов и сил дойти до заимки, если повезет, хватит только одному. Ночью Захар не спал. Я слышал, как он ритмично, с монотонным шуршанием, точил о камень старый охотничий нож.
К полудню развязка стала неизбежной.
— Ты же понимаешь, что ты отсюда не выйдешь? — голос Захара прозвучал глухо, словно хруст сухой ветки под сапогом. Он стоял у выхода из полуразрушенного зимовья, полностью перекрывая путь к спасению.
В его руке блеснула сталь. В моей — лишь тяжелый, обледенелый обрубок березовой валежины. Тайга вокруг нас не прощала слабости, а накопившееся за три дня отчаяние сожгло последнюю мораль.
Он атаковал без предупреждения, мгновенно сбросив цепенящую усталость. Захар бил наверняка — с короткой, жестокой точностью человека, привыкшего забивать зверя. Я едва успел метнуться в сторону: лезвие с треском чиркнуло по плотной ткани куртки, распарывая её до самого пояса.
Второй выпад был ещё стремительнее. Захар хрипел, превратившись в сгусток слепой, дикой энергии. Вся накопившаяся желчь и параноидальный страх выплеснулись в эту атаку. Уходить в оборону больше было нельзя — третий выпад мог стать последним.
Тяжелое дерево свистнуло в воздухе. Удар пришелся Захару в кисть. Нож  выскочил из его пальцев и потонул в мокром мху, но Захар даже не закричал. Он бросился вплотную, сбивая меня с ног всей своей тяжестью.
Мы покатились по промороженной грязи. В этой схватке не было ничего  кроме сухого, первобытного инстинкта выживания. Пальцы впивались в одежду и плоть, в глаза забивался сор и талый снег. Захар навалился сверху; его пальцы железной хваткой сомкнулись на моем горле, полностью перекрывая кислород. Перед глазами заплясали багровые пятна, грудь разрывало от боли.
Наощупь, теряя последние силы слепо шарил я по мокрому мху. Мне повезло моя рука наткнулась на тот самый нож.
Один короткий, из последних сил, удар снизу вверх, поставил точку.
Захар обмяк мгновенно, тяжелым пластом рухнув мне на грудь. Туман медленно впитывал его последний, рваный выдох. Я еще долго лежал под его остывающим телом, смотря в серое мертвое небо и слушая, как гудит вершинами тайга. Третий день закончился, но победа на вкус ничем не отличалась от поражения.

На заимку я вышел только на пятый день. А ещё через два дня нашли труп Захара. Похоронили его тут же, на заимке. На следующий день после его похорон я улетел в Красноярск. Больше на этой заимке я не бывал никогда.