Хозяин леса. Глава 5

По прошествии двух дней главный врач, совершавший утренний обход, наотрез отказался выпускать Звягина, как бы тот его ни уговаривал. Полный решимости уйти во что бы то ни стало, Звягин дождался машину председателя и вышел из больницы, он ушёл сам, не выписался, а просто встал и вышел, не обращая внимания на возгласы врача и причитания медсестёр.
Всю дорогу из района его потряхивало то ли от свежей ещё раны, то ли адреналин в нём взбесился от нехорошего предчувствия. Тогда он то и дело скрипел зубами, как можно тактичнее подбирал слова, подгоняя водителя. Строго говоря, водитель и так выжимал всё возможное из машины.
Деревня встретила его тишиной. Но не той, что бывает перед хорошей грозой. Эта тишина была мёртвой, ни собак, ни людей, прежде всегда живая днём Чащоба словно впала в кому.
Он вышел из УАЗа у дома культуры и хотел было пойти до своего кабинета, но далёкий хлопок выстрела заставил его замереть. Где-то далеко, у кузницы, хлопнул выстрел, а потом ещё и ещё. Звягин метнулся к машине, ещё не успевшей уехать, и приказал только раскурившему папиросу водителю гнать к дому кузнеца.
Дом кузнеца стоял на отшибе, у самого леса. Звягин вылетел из УАЗа, достал табельный пистолет и скомандовал водителю, чтобы тот летел что есть дури к Егорычу и с ним летел обратно, сюда. УАЗ взревел и понёсся, поднимая пыль. А Звягин зашагал к входной двери дома кузнеца. Дверь, сорванная с петель, встретила его, окна в сенях выбитыми стёклами слепо смотрели на него. На земле у самой двери тело местного, из дружины. Голова вывернута под неестественным углом, ружьё сжато в руках, рот открыт. В остекленевших глазах застыло вечной картинкой удивление, бедняга даже не успел испугаться. Рядом у стены сидел ещё один человек, из разорванного живота вываливалось нутро, он сидел опустив голову, будто не понимал, как же так вышло. Рёбра его были смяты, придавая ему ужасающе комичную форму мешка из кожи, набитого переломанными костями.
Дальше ещё труп, мужчина лежал на спине у забора. Грудная клетка вмята так, будто по нему проехались.
Звягин перешагнул через тело, вошёл в дом. В сенях лежал старик, дядя Афанасия. Голова вывернута так же, как и у первого, только загнута назад. На лице старика читался непередаваемый ужас. Он знал, кто его убивает, знал и не верил. Запах в сенях был смешанным, помещение вобрало в себя запах пороха, крови и ещё, где-то совсем неуловимо, пахло чем-то сладковатым, тошнотворным.
— Капитан...
Голос из угла сеней, слабый, хрипящий, заставил, вздрогнув, обернуться. Кривошеев лежал у стены, привалившись к брёвнам. Грудь разорвана, Звягину показалось, что он видел белеющие рёбра местами сквозь изорванный мундир. Портупея его съехала, а фуражка валялась рядом растоптанная.
Звягин упал перед ним на колени.
— Кривошеев.
— Товарищ капитан... — голос тихий, булькающий, с кровью на губах. Он попытался улыбнуться, вышло страшно. — Я... я дождался, думал помру, да так и не скажу никому.
— Молчи, сейчас я перевяжу.
— Не надо. — Кривошеев слабо мотнул головой. — Уже всё, вы слушайте, слушайте, что я скажу. Времени нет.
Звягин замер, Кривошеев облизал губы, заговорил.
— Мы пошли брать его. Я знал, что он уходит. Екатерина сказала: «Фанас не сдастся. Он будет уходить». Я подумал — успеем, уйдёт, пока вы в больнице. Я хотел... хотел доказать...
Он закашлялся, кровь запузырилась на губах.
— Мы окружили дом. Я послал Шмыгова к задней двери, Сашку к окну. А сам вошёл через сени с другими. Мы вошли, а там старик, мёртвый, и тишина. А потом... потом оно вышло.
— Оно?
— Оно. — Кривошеев поднял глаза. — Из кухни вышло, дверь заперта была. Мы давай выбивать, выбили, а там оно. На двух ногах, сгорбленное, шерсть клочьями на загривке. И глаза жёлтые.
— Полуночник, — почему-то мелькнуло тогда в голове Звягина голосом Егорыча. Озвучить свою мысль он не решился, да и не до того тогда было.
— Оно зарычало, бросалось на нас как зверь и принялось убивать. Такой силы и злобы я не встречал.
— Скажи, это был Афанасий?
— Нет. — Кривошеев мотнул головой. — Не Афанасий. То есть... может и он, только не человек то был.
Звягин сжал его плечо.
— Ты смог. Ты дождался.
— Я видел его, товарищ капитан. — Кривошеев посмотрел Звягину в глаза. — Близко, как вам сейчас, когда он меня рвал. Я видел, это не человек, не зверь, что-то... — Кривошеев вновь закашлял, затрясся, Звягин поддержал его, чтобы тот не сполз на пол. — Что третье, оно ушло в лес. Через заднюю дверь, мы стреляли и попали в него, там кровь и следы, найдёте.
— Найду.
— Сильно ранили, паскуду, но живое. — Кровь хлынула горлом. — Вы идите, сейчас идите, пока след есть, и простите, поторопился я.
Кривошеев не договорил, глаза участкового вдруг остекленели, а рот остался полуоткрытым. На полуслове из него вышел дух.
Звягин аккуратно, будто боясь ударить головой об пол, положил Кривошеева на пол. Закрыл глаза отдавшему душу молодому участковому и встал. В тот момент он чувствовал сильную злобу и вину за смерть Кривошеева, молодой ещё пацан, хотел доказать, что он чего-то стоит. Доказал, мать его.
Звягин встал, поднял с пола ружьё, проверил, огляделся: след босых кровавых ног уходит во двор. Он шёл по возможности быстро, как мог, из-за ранения приходилось быть аккуратным, едва схватившиеся швы могли вновь начать кровоточить. Его успокаивало то, что он находил кровь на пути, уповал тогда, что всё же ранение получил молодой кузнец серьёзное и в лесу он найдёт его хладный труп.
Когда Звягин углубился, уходя всё дальше по отчётливому следу в лес, вокруг стемнело, всё окутала синева, но всё же он разглядел фигуру, медленно встающую с земли у папоротника. Звягин побежал, вскинув оружие.
— Стоять, руки вверх! — закричал Звягин.
Фигура спокойно стояла, подняв руки вверх. Афанасий встал у сосны. Он был голым, только спину покрывала накидка в виде полосы вдоль позвоночника, привязанная туго к его телу. На руках его были стальные перчатки в виде когтей, запачканные кровью. Да и сам он весь своим голым телом был вымазан в крови, и было не понять, то ли это его кровь, то ли нет.
— Привет, Капитан. Долго ты, я думал, раньше придёшь, — улыбаясь, проговорил Афанасий.
Звягин остановился в десяти шагах. Ружьё в руках смотрит Афанасию в грудь.
— Руки за голову.
Афанасий стал медленно заводить руки за голову. Глаза его были жёлтые, отражали последний свет уходящего солнца. Он улыбался спокойно, почти добродушно.
— Ты меня арестовывать пришёл? Или узнать? Если арестовывать — сразу стреляй, по-другому не дамся. Если узнать — опусти ружьё, я расскажу всё, опусти, а то выстрелишь ненароком.
— Я пришёл тебя арестовать и предать суду. Такая вот правда.
— Правда? — Афанасий усмехнулся. — Правда — это то, во что ты веришь. Ты веришь, что я маньяк, псих ненормальный. А я верю в то, что я зверь. Разные правды у нас с тобой выходят. Давай проверим, чья крепче.
Он опустил руки, резко скинув когти. Звягин много раз, вспоминая позже этот момент, не мог сам себе объяснить, почему он не стрелял в тот момент, почему он стоял как заворожённый баран в ступоре и просто смотрел.
Тело Афанасия было необычным. Шрамы как на теле бывалого воина, старые, белёсые. На левом плече красовался самый заметный рваный укус, заживший уродливым бугром. На широких рёбрах костяные наросты, как будто кости пытались прорасти наружу и затвердели. Позвоночник бугрился узлами. Дышал он тяжело, с присвистом, и при каждом вдохе грудь вздымалась неестественно высоко, будто внутри сидел кто-то ещё и помогал дышать.
— Смотри, капитан, это моя правда.
И Афанасий завыл, блеснув жёлтыми глазами, завыл не как волк, а как человек, проглотивший его, изнутри гулко, страшно.
Звягин вышел из ступора, его обдало отрезвляющим холодом ужаса, и он выстрелил почти вовремя, Афанасий уже рванул в его сторону.
Дробь попала в правый бок. Афанасий дёрнулся, пошатнулся и с разворота выбил ружьё из рук, швырнув его к дереву. Он посмотрел на рану, кровь уже проступила, стекала вниз, окрашивая ноги. Афанасий посмотрел на Звягина и улыбнулся.
— Больно, но я стерплю.
И бросился вновь, быстро, слишком быстро для человека такого роста и веса. Он не бежал — летел. Низко, над землёй, вытянув руки. Звягин не успел среагировать, удар — кулаком в грудь. Звягин отлетел спиной в дерево, голова затрещала, воздух вышел из лёгких. Перед глазами поплыло багровое пятно. Афанасий не дал ему упасть — подхватил, рванул на себя и ударил снова костяшками в лицо. Голова Звягина мотнулась, кровь брызнула из губы. Он попытался закрыться, но Афанасий бил не как боксёр — как зверь. Не было стоек, не было техники, только сила и скорость. Колено в живот, локоть в висок, и Звягин рухнул на колено.
Афанасий стоял над ним, дышал тяжело, кровь капала на землю, но он, казалось, не замечал этого.
— Ты хороший боец, капитан. Но я зверь. А зверь всегда сильнее человека. Это не твоя вина. Такова природа.
Звягин сплюнул кровь. Поднял голову.
— Ты просто... больной... Никакой ты не зверь.
Он рванулся вперёд, врезался головой в живот Афанасия, тот охнул. Звягин бил в раненый бок, чувствуя, как попадает в мягкую рану, в пах, в горло. Бил быстро, расчётливо, не думая о своей ране. Афанасий пошатнулся, упал на колено, Звягин ударил ногой в лицо, хрустнул нос, кровь хлынула ручьём.
— Больно? — прохрипел Звягин, пытаясь отдышаться, перед глазами всё плыло, бок стал мокрым, видно, раскрылись швы. — Терпи, зверь.
Афанасий засмеялся. Смех был страшный, булькающий, кровавый. Он поднял голову, его глаза горели.
— Молодец, капитан, молодец, но пора с тобой кончать.
Он встал, медленно, как ни в чём не бывало. Вытер кровь с лица и ударил.
Звягин не успел среагировать. Кулак влетел в челюсть, и мир погас на секунду. Потом ещё удар и ещё. Он падал, но Афанасий не давал упасть — держал за грудки и бил, раз, два, три, пока Звягин не обмяк.
Афанасий перехватил его руку. Выкрутил. Звягин услышал хруст, не сломана, но боль адская, он закричал, уже не сдерживаясь.
Афанасий швырнул его на землю, будто сам Звягин и не весил ничего, навалился сверху и прижал коленом грудь. Наклонился близко-близко, и Звягин увидел очень чётко. Глаза жёлтые, с чёрным зрачком, изо рта пахло падалью. Слюна капала Звягину на лицо, густая, розоватая.
— Зря ты Нину убил. Хорошая была, тебе бы её хоть разок на ночь. Оседлала бы тебя, сразу вкус жизни почуял бы, — сказал Афанасий. Голос был тихий, почти ласковый. — Скучный ты, капитан, скучных не ем.
Он поднял руку. В кулаке была рукоять табельного пистолета. Откуда он его взял? Звягин не заметил. Афанасий ударил — коротко, без замаха. В висок, темнота.
Очнулся Звягин от боли в запястьях. Он сидел на земле, привалившись спиной к дереву. Руки заведены назад, обхватывали ствол, не верёвки — полосы сыромятной кожи, какими конскую сбрую стягивают. Врезались в мясо при малейшем движении.
Голова гудела. Во рту ещё оставался вкус крови, левый глаз заплыл. Над лесом уже взошла убывающая луна, бледная, равнодушная.
Афанасий сидел на корточках перед ним. Перевязывал плечо, руку и бок тряпками, сделанными из одежды Звягина. Рубаху разорвал на полосы, затягивал зубами. На носу запеклась корка. Живучий, подумал тогда Звягин, очень живучий.
Он заметил, что Звягин открыл глаз, и устало улыбнулся.
— Очнулся, капитан? Хорошо. Не люблю говорить с мёртвыми. Мёртвые не отвечают.
Звягин попытался шевельнуться. Ремни впились в запястья. Звягин глянул на бок, кровь не текла.
— О чём мне с тобой говорить?
— Сначала вопрос: ты куришь?
Звягин не ответил, Афанасий пошарил в кармане его кителя, достал пачку. Вытянул папиросу и закурил, выпустил дым в светлое от луны небо.
— Я год не курил, — глядя на папиросу, сказал Афанасий, держа её окровавленными пальцами. — Нина говорила, хозяину леса не положено, хозяин должен нюх в чистоте держать, а не дымить. — Он затянулся ещё раз.
Звягин сплюнул кровь.
— Скажи, Афанасий, зачем вы девушек убивали?
— А что мне остаётся? — Афанасий пожал плечами. — Я зверь, хозяин леса, зверь не выбирает, зверь ест.
— Ты не зверь, Афанасий, ты больной человек. Юродивый, таких, как ты, в клетках раньше на потеху держали.
Афанасий усмехнулся.
— Может. Но я больной, который сидит перед тобой и курит твои папиросы. А ты здоровый коммунист, который привязан к пню. Как тебе такая диалектика?
Он затянулся. Выпустил дым колечками.
— Тебя найдут, Афанасий, найдут и расстреляют.
— Кто? Ты? — Афанасий засмеялся. — Ты привязан к дереву, Пётр. А я через час уйду, лес большой. Уйду рекой. Там, — он кивнул в темноту, — там деревень столько, и везде есть женщины, прекрасные женщины, которым не хватает тепла. И предложи я им, слышишь, Пётр... — он наклонился, поднял аккуратно лицо Звягина, приблизил лицо. Глаза Афанасия горели жёлтым, чёрный зрачок почти полностью заполнил радужку.
— И они, отчаявшиеся и одинокие, захотят стать невестами лесного хозяина.
Афанасий затушил папиросу, присел, поднял металлические когти на кожаной перчатке.
— Ты хороший, капитан Пётр, убивать не стану тебя, такие, как ты, нужны. Вот то, что невест моих загубил, за это я тебя уже наказал. Жалко их, ты не представляешь, какие они были великолепные женщины. Вот, — он швырнул перчатки под ноги Звягина, — подарок тебе на память.
Он выпрямился, морщился от боли. Кровь всё ещё сочилась из правого бока.
— Больно. Но я уйду. Я всегда ухожу.
Он повернулся, улыбаясь, посмотрел на луну, сделал шаг и вдруг остановился.
— Прощай, капитан, если выживешь — не ходи за мной. И да, пока Екатерину не расстреляли, согрей её хотя бы раз, согрей, не пожалеешь. За меня согрей.
И пошёл. Афанасий пошёл медленно, тяжело, но не хромая. Силуэт таял между деревьями, но Звягин всё смотрел и смотрел.
И вдруг из темноты донёсся вой, низкий, гортанный, нечеловеческий и не волчий.
Звягин закрыл глаза и отключился. Очнулся он только под утро. Егорыч нашёл. Разрезал ремни, и Звягин обмяк, тело всё словно само стало деревом, разве что корой не покрылось. Егорыч принялся разминать его, рядом вертелась его собака, обнюхивая перчатки.
— Ушёл? — спросил осторожно егерь.
— Ушёл, — выдавил Звягин.
— Живой?
— Серьёзно ранил его в бок, да и так, в доме, его ранили в руку и плечо. Не знаю, Егорыч, здоровый, сука, может и выживет.
Несмотря на уговоры Егорыча вернуться до машины, Звягин, и Егорыч, и его пёс вышли к реке, по которой хотел уйти Афанасий. Собака крутилась у берега, скулила, потеряв след, и всё всматривалась в даль, на противоположенный берег. У большого камня собака обнаружила кровь и полоску волчьей шкуры, которая была привязана к спине Афанасия. Скорее всего, Афанасий сидел на этом камне, перевёл дух и ушёл. Река была широкая, не сильно бурной, но с хорошим течением.
— Думаешь, переплыл? — отозвался Егорыч, глядя на реку.
— Не знаю, но проверить надо. Но это уже потом. А сейчас дай закурить, что ли, Егорыч.
Звягин присел на камень и молча курил, глядя на бегущую реку.
Проверка тогда не дала результатов. Прошли три километра вниз и вверх по реке, ни следа Афанасия. В докладе тогда Звягин написал, что преступник от погони уходил рекой, был ранен ружьём и утонул. Тело унесло течением, и искать не представлялось возможным. О своём проигрыше хозяину леса он стыдливо умолчал, ни к чему было описывать все события, происходившие в лесу между ним и Афанасием. Хватало тогда головной боли, ведь умерло немало людей при задержании, а, как-никак, руководил процессом именно Звягин. Тогда ходили слухи, что Рябина собирался его разжаловать за такие дела. Но всё как-то сошло на нет, главное дело было решено, виновные пойманы, главный виновный и организатор убит, стало быть, говорить больше не о чем. Звягин уехал после похорон дружинников и Кривошеева, вынес все косые и злобные взгляды родственников покойных, принёс свои соболезнования, от которых самому становилось тошно. Он тогда всю обратную дорогу думал о Кривошееве, о его словах, о его таком простодушном лице, когда тот умирал, о своём обещании найти Афанасия, которое он так и не исполнил.