Спасибо за смерть

Если бы спустя долгие месяцы после смерти матери, у Кайла спросили бы о трех его самых заветных желаниях – то, не задумываясь ни на минуту, ПЕРВОЕ, что он бы назвал – исключить из жизни день 21 сентября 1999 года …

Тот самый день, когда он, собравшись с мыслями, уселся в кресло своей Мазды и, хлопнув дверцей, выжал педаль газа, ловко маневрируя покладистым рулем. Он сделал несколько круговых движений руками, выкатив машину из тесного квадрата парковки двора компании, которую возглавлял более тридцати лет, и покатился по мокрым от дождя, узким и извилистым улицам своего города к его центру…

К площади, на которой вот уже лет триста как теснились маленькие старые здания, прижатые друг к другу ребром так крепко, что, когда одно из них придется сносить – упасть может весь ряд, тянущийся до улицы Мира. Уцелела бы в этом случае только высокая белая церковь, вызывающе обособившись от ряда тех самых старых зданий, вот уже сотню лет украшая площадь, в которую длинными лентами упирались сразу несколько мощеных брусчатых улиц города. И хотя с виду эти здания казались бездыханными и лишь напоминали о былой жизни и архитектуре города, внутри них кипела только им понятная и давно уже близившаяся к концу жизнь их жильцов. Невысокие скрипучие двери, распахивающие вход в блок старого фойе, при первом шаге опрокидывающие перед посетителем деревянные выкруты и облупленные годами ступеньки лестницы, высокие потолки, на которые совершенно не хотелось поднимать голову. Своеобразный запах сырости самого дома, и чего-то недавно приготовленного умелыми ручками хозяюшки, сливались в этом фойе в некий обыденный для всех домов этой улицы аромат, напоминающий о жизни. Здесь каждый знал друг друга в лицо и в большинстве своем по именам и роду деятельности, и потому проживать тяжёлые ситуации и разделять мгновения радости тут получалось легко. Эти здания не сразу принимали новых соседей, поначалу встречая арендатора или покупателя одной из квартир со следственным пристрастием и холодком. Приезжему приходилось проходить множество испытаний на терпение, чистоту, этикет и умение жить в уже стальной среде давно знающих друг друга соседей. И даже если испытания поселившийся проходил легко, он еще долго оставался под бдительным наблюдением остроглазых на мораль и этикет пенсионеров. Годы спешили, добегая до черты нынешней современности, сглаживая, а порой полностью разглаживая некоторые старые устои, но улочки этого маленького городка, стены этих ветшавших зданий и люди, ставшие частью этого городского букета, смогли сохранить то, что хотелось бы увековечить для будущего навсегда…

Итак, Кайл. Мы забыли его за рулём его крутой Мазды, мчавшейся по извилистым улицам города, наполняющегося тоской осеннего дождя. Тонкие дворники автомобиля то медленно скользили по лобовому стеклу, слизывая безнадёжные капли с холодного стекла, то панически ускоряли ход, разгоняя уже назойливые капли усилившегося дождя. Тучи резко расстроились на город где-то там высоко в горах, объединились в стаю, вытянувшись в небе - закрыли солнце, зависли над всем городом, спрятав его под купол темной тени, и наконец-то высказали своё негодование проливным дождем. Кайл ускорил авто, подгоняемый сильными порывами ветра, и будто синхронно ему все больше выжимая маленькую педаль газа, торопился в офис, к недавно переехавшему в этот город и пока мало кому известному детективу Ивейди…

Ивейди Асман. Он появился в этом городе полгода назад и именно в такую же погоду, в один из таких внезапно наступивших сумрачных дней, хотя за окном в тот день всеми красками весны расцветал долгожданный апрель и улицы города были переполнены гуляющими по набережной людьми. Никто не знал точного дня, никто не знал откуда он и куда идёт, но то, что в старом кабинете, который уже десяток лет был заперт на муниципальный замок, однажды вечером включился свет - заметили сразу…

Есть среди нас, людей, такая традиция - прятаться от дождя, прятаться от непогоды, скрываться от ветра, добежав до входной двери и крепко закрыв окна; укрываться зонтами от небесных слёз и избегать танцующих в ветре улыбчивых снежинок, боясь их скопления в снежные сугробы. Есть среди нас, людей, эта традиция - прятаться! Будто прятаться от жизни!

И тогда, в тот самый апрельский день, когда все спрятались от резко нахлынувшего с моря проливного дождя; когда взбунтовавшись у берега, синяя вечность решила порхнуть в самое небо, но обреченно разбивалась могучими волнами то о прибрежные скалы, то о песчаные пляжи, наводя на сердце ужас и страх, когда появившись из ниоткуда ветер стал растаскивать уличный мусор, кружа его в диком плясе у витринных окон магазинов и ресторанчиков, когда объединившись три стихии хулиганили по всему городу, вызывая в лицах, появляющихся в окнах квартир, удивление и шок, по стенам гостиниц, заборам домов, по брусчатой дорожке одной из улиц стали скользить тени. Бесформенные, тянущиеся черной, еле видимой глазу дымкой, обволакивая столбы, дорожные разметки, светофоры, они проползли в отверстия канализационных люков, появились на другой стороне улицы, потянулись черной дымкой по мокрому асфальту, взобрались на столбы уличных фонарей, пока не заполнили собой стеклянный пузырь света лампочки – и тогда он лопнул, как переполненный сосуд, осыпав округу искрами. Вылетев таким образом из сотен лампочек, тени снова оказались на земле, поднимаясь по кирпичным стенам, как вьюны, пробираясь сквозь трещины асфальта и сгущаясь у ног мужчины, одиноко стоящего посреди резко опустевшей безлюдной улицы. Они покорно сгустились под самой подошвой его аккуратной обуви, медленно заползая под его одежду, обволакивая тело, обняв плечи, прижавшись к груди, обвив шею; прозрачной дымкой показавшись у плотно сжатых бледных губ, у прямого носа, гармонично смотрящегося на аккуратном контуре лица, у зеленых глаз миндалевидной формы, красиво вытянутой к вискам и спрятавшись в шевелюре густых чёрных волос – тени резко исчезли, будто заполнив собою идеально сложенное тело мужчины. Он медленно и уверенно зашагал вперёд навстречу к дому, в котором позже будет его личный кабинет. Кабинет детектива. Тот самый кабинет, к которому сейчас так торопится Кайл…

15:30 показали наручные часы Кайла, обреченно тикающие в тишине и надменно подсчитывающие навсегда уходящие из его жизни минуты. Кайл прибыл вовремя, как они условились по телефону.

А задолго до этого, задолго до дня их сегодняшней встречи когда, торопясь, у входа в один из прибрежных ресторанчиков Кайл случайно столкнётся с Ивейди, он и представить себе не мог, что сегодня уверенной походкой ловко пройдет пятнадцать узких и неудобных ступенек старого здания, ведущих на второй этаж к угрюмому, плохо освещенному кабинету Ивейди и пройдет внутрь.

— Извините, я вас не заметил, — сказал в тот день Кайл, сильно задев Ивейди плечом. Лицо Ивейди исказилось от боли, а воротник его пальто приподнялся. Он поднял глаза на мужчину и, будто заворожённый, на несколько секунд застыл, не отводя взгляда от его глаз. Молча, не мигая, он протянул Кайлу руку в знак приветствия.

— Ничего страшного, — чуть слышно произнес Ивейди, принимая извинения Кайла и аккуратно поправляя воротник.

— Кайл! — представился он. — Прошу вас проходите, — Кайл пропустил вперед стоящего перед ним элегантного мужчину, сразу обратив внимание на натертую до блеска его обувь и аккуратное черное пальто, идеально сидящее на правильных изгибах его тела. Белые манжеты разглаженной сорочки скреплялись золотистыми запонками, придававшими всему его образу немного старомодный, но утонченный и завершенный вид. Густые черные волосы мужчины были аккуратно зачесаны назад. Лицо его казалось весьма бледным, особенно на фоне жгуче черных волос и пальто, но не выглядело болезненным, а придавало особую яркость его нестандартным и запоминающимся чертам лица. Легкий аромат его духов застыл в коридоре ресторана, ведущего в зал, и Кайл старался продолжить с ним разговор эти несколько минут, пока они шли к столикам на стеклянной веранде.

— Очень приятно, Кайл! — не желая продлевать внезапный диалог, проговорил мужчина и медленно прошел вперед.

— Позвольте пригласить вас к нашему столику, если у вас нет других планов. Я сегодня ужинаю с супругой и дочкой, — пытался загладить свою вину за столкновение Кайл.

— Благодарю, но не сегодня. Еще успеем. Сегодня проведите время с семьей. Я уверен в нынешнее время в этом у всех есть необходимость, — договаривал Ивейди, расстегивая пальто, из-под которого показался аккуратный пиджак.

— Хорошо. Значит, в другой раз, — улыбнулся Кайл, увидев уже сидящих за столом супругу Элен и дочь Люси. Ивейди тоже взглянул в их сторону:

— У вас прекрасная семья, — проговорил он и протянул Кайлу визитную карту.

— Значит, еще есть те, кому может быть нужен частный детектив? – усмехнулся Кайл и прищурив глаза, недоверчиво оглядел собеседника с легким высокомерием в уставших этим вечером глазах.

— Есть! Людям всегда интересна истина. Они ее жаждут, ищут, ждут и платят за нее весьма неплохие деньги, - Ивейди натянул на лицу улыбку, обнажив ряд красивых зубов, отчего его зеленые глаза сверкнули и будто угасли, когда он отвернул лицо, сделал несколько шагов вперед и опустился на стул за маленький круглый стол в углу зала. Кайл повертел в руке карточку, считав с нее информацию и посмотрел на Ивейди. Тот, будто не замечая его, уже делал заказ худощавому официанту, сгорбившимуся над ним и заметив подзывающий его жест руки Элен, подошел к их столику.

21 сентября 1999 года Кайл почувствовал острую нужду в человеке, который должен будет помочь ему найти ответ на один, безумно мучающий его вопрос – вопрос, касающийся болезненной для него в то время темы «верности» и потому никому, кроме как, загадочному детективу в изящном костюме, со старомодной прической и в натертых до блеска туфлях, с которым он столкнулся в коридоре ресторана, занимающим маленький кабинет на втором этаже дряхлого здания, он доверится не мог. Черная визитная карточка детектива с золотистыми буквами, которая в первый день их случайного знакомства могла бы быть выброшена или потеряна среди сотен бумаг и переписок, почему-то в тот день сначала спустилась в карман его аккуратных брюк, потом долго лежала на самом видном месте его рабочего стола, а потом неожиданно для себя в один из осенних вечеров, была закинута в более безопасное место - в бардачок его роскошного автомобиля и уже оттуда она пошла вместе с Кайлом в телефонную будку за углом старого продуктового магазина, откуда в кабинет Ивейди и раздался неуверенный звонок. О встрече договорились, а визитка была аккуратно спрятана во мрак бардачка.

Наверное, такое может произойти в жизни каждого…

Каждого однажды могут посетить странные мысли, которые будут душить его черными ночами, не давая спокойно сомкнуть глаза. Наверное, листая толстую книгу и дочитывая последние строки не последнего листа чьей-то любви, твоя супруга поправит очки, всматриваясь в твои сомкнутые для нее одной глаза, в напряженные скулы лица и почувствует твое состояние, ведь в этой постели ты тысячу раз засыпал с ней, прижавшись к ее тонкому телу и вдыхая запах ее родных волос. Ты мог дождаться, когда она закончит свое чтение перед сном, позволив голове отойти от реальности, а телу отдохнуть, погрузившись в легкий сон, а когда светильник будет погашен и супруга вытянется в постели, аккуратно поправляя подушки под головой, чтобы не разбудить тебя, ты откроешь глаза и прижмешься к ней всем телом, проявляя самые нежные чувства, вызванной за это время в самом себе страстью, быть может, порой приевшейся и предсказуемой, но всегда желанной, пусть даже порой безответной. Ты будешь смиренно вертеть колесо жизни, шагая из года в год по предписанному кем-то графику распорядка твоего дня, действительно, расписанному до мелочей, от сроков во сколько ты должен быть у кафетерия на заправке, укладывая невыспавшееся тело в кресло авто и пытаясь не облиться разбавленным с молоком кофе в бумажном стаканчике до срока, когда твоя дочь отпустит руку мамы и сделает свой первый шаг, а потом внезапно окончит колледж. В полете этих дней, на свой 50-тый день рождения, собрав по традиции за праздничный стол своих друзей и самых близких, ты начнешь недосчитываться тех, кого уже нет, вспоминая, сколько раз ты произносил «пусть покоится с миром!», провожая навсегда из этого же мира всех самых родных. При этом очередности и графика в их уходе, как в сроках твоей судьбы не будет, система ухода будет организована без всякой логики и хаотично. Отца ты можешь потерять совершенно внезапно, когда тебе будет всего лишь пять лет. Детское сознание не долго будет мучаться в вопросах и унесет тебя далеко в будущее, подталкивая к новому дню и стирая из памяти многие воспоминания. Мама! К маме ты будешь привязан больше всего. Ты будешь жить в маленьком, но уютном доме, получая лучшее образование и лишь иногда ощущая это тоскливое чувство - одиночество. Мамы не станет тогда, когда ты сам уже будешь отцом. И ты будешь молчаливым свидетелем того, как жестоко и хладнокровно может расправляться время с некогда красивыми чертами лица самого любимого тобой человека. Твой родитель уходит и сколько бы ни было тебе лет, ты понимаешь, что такое осиротеть. Вернуться в опустевший, холодный дом, оставив за собой двести километров угрюмой дороги, выплакав глаза, веря и не веря в происходящее и, буквально, неделю запивая свою боль в полном одиночестве ядовитым виски, пытаясь не открывать глаза и не вырываться из прошлого. Ты вернешься, повесив на некогда теплые двери холодный, железный замок и вернешься в свой другой дом, где на тебя посмотрят понимающие глаза супруги, дочери и даже клыкастого добермана, а потом и это понимание исчезнет. Из комнаты дочери будет разноситься зажатый в наушниках грохот невыносимой рок-музыки, супруга закроется в кабинете над бухгалтерией, а ты упадешь на дно раздутой стеклянной бутыли все с тем же ядовитым виски, лишь на время заглушающим твою боль, уводя тебя в туман бессознания, в котором ты больше не представляешь картину своего ухода, не подавляешь страх грядущей смерти и этого страшного безразличия, охватывающего жизнь после тебя по прошествии времени. Именно тогда, все же вырвавшись из плена виски, ты возвращаешься в жизнь, усаживаешься в кожаное кресло любимого авто, останавливаешься все в той же бензино-заправочной станции, угощаешь бензином авто, а себя стаканчиком кофе и знакомишься с Кристиной.

Кристина! – выдохнул Кайл, резко остановившись потер руками лоб, будто пытаясь приостановить внезапно нахлынувшие мысли и отдышавшись у самой двери, интуитивно понимая, что это именно та дверь, в которую нужно будет постучаться. Да, и долго думать не пришлось, оглянувшись, он понял, что на площадке, в которую упирались пятнадцать ступенек, она единственная. Деревянная. Местами прохудившаяся. Из последних сил безнадежно удерживающаяся за петли замка. В образовавшиеся со временем в ней расщелины, из комнаты просачивался свет и по блуждающей на полу коридора тени было понятно, что детектив внутри и явно расхаживает из стороны в сторону. Так казалось Кайлу. На самом же деле по ту сторону безобразной двери Ивейди Асман неподвижно сидел в своем кресле у окна, остановив взгляд на заполнивших все пространство вокруг его тенях, сопровождающих его повсюду и зримых только ему самому. Они чуть заметною дымкой обволакивали старые стены, свисая с потолка пышными гроздьями. Тени будто просачивались из окна, без всякого стеснения устлавшись на его письменном столе, нежно прикасаясь к его бледной коже, тени обвивали все его тело будто согревая его порой хладеющее в полном одиночестве молчаливое сердце. Иногда сам Ивейди не чувствовал как оно бьется и только тени, прижавшись к холодной груди, ощущали этот чуть слышный жизненно важный ритм, объединяющий его с людьми. Внезапно тени почувствовали присутствие еще кого-то и собравшись под потолком, они просочились сквозь дверную арку и оказались над головой стоящего в коридоре Кайла. От резко сплоченного сгустка энергии единственная лампочка, свисающая с потолка в коридоре резко погасла, отчего маленькая площадка мгновенно покрылась мраком.

— Ивейди, — вздрогнув, полушепотом произнес Кайл — Я тут!

— Проходите, — раздался приглушенный голос за дверью и Кайл, нащупав ручку, надавил на нее и осторожно прошел внутрь.

— Мы остались без света, но долго это не продлится, — медленно, совершенно не напрягая голоса, будто в никуда проговорил Ивейди и Кайл пытался вслушиваться в бархатный голос, стараясь определить направление, откуда он разносился, — Любая тьма, Кайл, проходит с появлением света и не каждый свет хочет пролиться туда, где уже давно царит тьма, — продолжал он.

Кайл пытался всматриваться во мрак, пытался найти его, не шевелясь у дверей, чтобы ни на что не наткнуться.

— Интересные мысли! Кто автор? — пытался поддержать разговор Кайл.

— Я, конечно! – послышался чуть хриплый голос после некоторой паузы.

В голосе Ивейди витала необъяснимая ему самому тоска. Складывалось впечатление, что ему совершенно не хочется говорить. Сегодня на душе у него было серо и туманно. И потому он даже был благодарен той единственной, резко погаснувшей в узком коридоре одинокой лампочке. Это такое интересное состояние, когда тебе кажется, что сердце остыло и все вокруг перестает тебя интересовать. Такое состояние очень часто случалось с Ивейди. Может от того он и любил осень. Ему казалось, что золотисто-багряные оттенки этого периода жизни живут в его душе, в которой никогда не наступало весны. Свои мысли он всегда представлял обречёнными листьями осеннего леса, когда только ветер мог управлять ими, жестоко срывая и без того затлевший листок и гоняя его по всем уголкам родного леса. Там, среди могучих стволов, скрывающих своими кронами небо, Ивейди любил проводить большую часть времени. Людей стало так много, что ему приходилось выбирать места самые тихие и безлюдные. Осень души он переживал спокойно, не считая это депрессией - это было такое легкое состояние, когда ты ощущаешь свою невесомость на этой непонятной теперь уже никому земле. И даже тут, в этом маленьком кабинете, усыпанном старыми памятными книгами и всякими безделушками, которые он часто любил пересматривать, Ивейди не смог избежать той самой осени и той самой встречи. Кайл проделал это расстояние и сам лично пришел в этот кабинет, чтобы разделить с Ивейди осень своей души.

По коже Кайла пробежался мороз, добравшись до самого сердца, когда в полутьме он различил бледное лицо Ивейди. Оно чуть заметным пятном будто замерло в черном пространстве кабинета. Он резко обернулся в сторону двери, будто хотел выйти из нее и бежать до самой улицы, где припарковал свое авто. Но вдруг что-то щелкнуло, и комната озарилась оранжевым светом. От неожиданности Кайл прищурил глаза, теперь уже увидев перед собой в нескольких шагах самого Ивейди. Он сидел за столом напротив двери и расстояние это можно было проделать, пройдя от дверной рамки до стены за столом Ивейди, сделав всего лишь шесть шагов. Маленький, темный кабинет будто выдавливал из себя Кайла, и потому он стал оглядываться вокруг, чтобы развеять собравшиеся в голове тяжелые мысли. Справа от него угрюмо стоял старомодный книжный шкаф, давно уже не служивший по назначению, однако хорошо сохранившийся до этих пор. В нем аккуратно теснились бумажные бежевые папочки, надписанные красивым почерком, который почему-то никак не получалось прочесть, будто автор сам задумал такой стиль надписей. Слева от Кайла стоял единственный деревянный стул, приставленный с боку его рабочего стола, напротив двери. Стол был завален бумагами, заметками, какими-то сувенирами и толстыми книгами. Ивейди резко поменялся в лице, натянув на него чуть заметную глазу улыбку. При этом взгляд его совершенно не менялся – не наполнялся теплом и любезностью. Его будто стеклянные глаза пространственно смотрели перед собой, оставаясь безучастным ко всему происходящему. Медленным движением руки он вежливо указал на стул и Кайл тяжело на него опустился. Состояние Ивейди будто передалось Кайлу и он поймал себя на мысли, что ему тяжело собраться с словами и уложить их в суть. Потому он перевел взгляд на лицо Ивейди, рассматривая красивые черты его лица. Почему-то на сердце стало спокойно.

Ивейди поначалу молчал а потом, будто вытягивая Кайла, проговорил:

— Нужно несколько фотографий, — плавно прошептал он, не отрывая глаз от часовой стрелки, чуть ощутимо дрогнувшей на циферблате настольных часов. Мысли Кайла облегчились и тот, будто под гипнозом протянул Ивейди конверт, не отрывая глаз от его бледного, будто неподвижного лица. Стеклянные зеленые глазки, будто вставленные в вытянутую у висков форму, медленно опустились на запоминающееся лицо молодой женщины, радушно улыбающейся одноглазому объективу. Не меняясь в выражении лица, Ивейди подтянул к себе крупную пепельницу и сжег все фотографии.

— Разве они вам не понадобятся? – удивился Кайл.

— Нет! Достаточно, что я ее увидел.

Ему будто не хотелось задавать никаких вопросов и тем более на них отвечать.

— Мне нужно несколько дней…

— Вы ничего у меня не спросите?

— Почему я должен у вас что-то спрашивать? Мне и так все ясно! – Ивейди встал на ноги, отчего Кайлу стало не по себе. Он тоже приподнялся, вдруг обратив внимание на нечто, висящее на стене перед ним. Было не понять картина ли это или зеркало, а может быть, что-то еще, потому что поверх свисала черная ткань, полностью закрывающая прибитый к стене предмет.

— Тут написано сколько стоит моя услуга. Никаких контрактов я не заключаю, как думают многие! - Ивейди на секундочку задумался, улыбнувшись своим мыслям,- Это в ваших же интересах — не оставлять нитей. Все будет в доказательствах такого характера, что никаких сомнений у вас не останется, - уверенно продолжал Ивейди. При мыслях о доказательствах Кайлу стало тяжело дышать, - Конфиденциальность гарантирую. Я могу приступать?

— Прямо сейчас?

— А чего ждать?

— Да! Да! Можете! – поправил голос Кайл, пытаясь поскорее уйти из этой комнаты и всего здания в целом.

— Оплату отдадите после… И еще, Кайл…

Кайл резко остановился в дверях и посмотрел на Ивейди.

— Может не стоит этого делать? – вдруг спросил он, - Иногда ведь не обязательно знать! Иногда лучше жить ничего не зная!

— Нет, Ивейди, сделайте свое дело. Я в долгу не останусь! – второпях и уверенно проговорил он и закрыл за собой дверь. Не попрощавшись, быстрыми шагами Кайл спустился по лестнице вниз…

Шаги Кайла в коридоре стихли. Ивейди знал, что одолеваемый сомнениями, которые Кайл пытался прикрыть гордой уверенностью, Кайл хлопнул дверцей авто и завел мотор. Ивейди привстал со стула и медленно развернулся к окну. А из него открывался удивительный вид на улицу и близлежащие дома. Ивейди часто думал, почему он выбрал для жизни этот маленький, казалось бы забытый Богом город. Последние годы он все чаще выбирал для жизни большие города. Большой город – это океан, который либо поглотит тебя, либо на спокойных волнах приведет к изобильной жизни. Однако Ивейди привлекало в больших городах не это. Там в сети сплетённых сотен улиц в каменных высотках, упирающихся в небо среди сотен и тысяч железных автомобилей и миллионов закрытых в себя людей, он мог жить самую обычную жизнь и оставаться неприметным для всех. В этот же раз он решил вернуться этот маленький город снова, потому что когда-то очень много лет назад он тут жил и любил возвращаться сюда снова и снова.

Задумчивая тень Ивейди долго стояла у окна, всматриваясь в след резко исчезнувшего красноглазого автомобиля Кайла. В небе показался полный круг бледной луны. А по лицу Ивейди расползлась чуть заметная улыбка. Он медленно пошевелил головой, будто приветствуя огромный контур ночного светила. Ивейди обожал ночь. Каждый вечер он дожидался этого мгновения у окна, дожидался, чтобы круг солнца упал за горы и наступил полный мрак. Луна появлялась не всегда. Порой небо усыпалось точками смертных звёзд и Ивейди нравилось всматриваться в безграничную шаль неба, будто разделяющую землю от чего-то неизведанного. Убедившись, что город уснул - он появлялся на улице и аккуратными шагами пересекал десяточек городских улочек, оказавшись у самой окраины города. Там извилистая двухсторонняя дорога, с левой стороны подпираемая стволами могучих деревьев, скопившихся в лес, а с другой, будто упирающаяся в одинокие столбики фонарей ночного освещения. Направление этой дороги, которое совсем его не интересовало уходило далеко за город, связывая два разных побережья одной страны и потому, Ивейди переходя ее никогда не оглядываясь по сторонам и уходил в лес. Именно этим некогда и привлек Ивейди этот маленький городок - сочетанием и таким тесным сближением на 147 км набережной моря, гор и леса. Три стихии, в которых он так любил проводить своё время…

Часы показывали шесть, когда Кайл резко открыл глаза, сквозь силы вытягивая себя из кошмара, который длился, казалось, всю ночь. Все тело будто окаменело и потому он несколько минут лежал без движения, уставившись в потолок и всматриваясь в ползающие по нему тени. Тени на потолке отбрасывали толпящиеся за окном гостиной высокие деревья их сада, наводя на сердце Кайла ужас и тоску. Вот уже который день, как он спит в гостиной, не покидая ее стен даже днем. С того момента как он встретился с Ивейди прошло несколько дней и все это время он не покидал своего дома стараясь не сталкиваться ни с Элен, ни с дочкой Люси. Теперь, когда ступор его отпустил, он медленно привстал с дивана и прошел в ванную комнату. Теплый душ заставил мысли на время покинуть его голову.

В комнатах запахло чем-то сладким, наверняка, пришла помощница по дому и умелыми движениями приступила к подготовке стола к завтраку. Кайл поторопился собраться. Стол давно был накрыт, но есть совершенно не хотелось. Пройдя в гостиную, он застал Люси за завтраком – она опрокинула на него короткий взгляд, который в последнее время стал таким говорящим и осуждающим, что в иной момент Кайла передергивало от этого взгляда. Она кивнула головой и отвернулась, почему-то заторопившись и дожевав кусочек бутерброда, допивая апельсиновый сок. На шее у нее висели крупные наушники, в которых она в последнее время пряталась от реальности вокруг. Кайл бросил на нее укоризненный взгляд, от чего она будто не замечая отца промелькнула в двери проговорив: «Я тороплюсь!» Все то, что хотел сказать ей Кайл зависло в его уставшей голове. Впервые за все время он не захотел окликать ее, возвращать ее из дверей обратно, пытаться достучаться до ее, будто каменеющего с каждым годом под бешеный ритм рок-музыки, сердца. Вот уже третий год, как в их большом светлом, некогда шумном и праздном доме воцарилась гробовая тишина и под одной некогда счастливой крышей стали обособленно жить три разных человека.

Кайл подошел к столу, заметив любопытный взгляд помощницы и присел на стул, потянув руку к чашечке с кофе, который он обычно покупал на заправке. В мыслях он не услышал громкого звонка назойливого телефона. Худощавая помощница сняла трубку и выглянув в арку, разделяющую гостиную и кухонную зону, приговорила: «Вас к телефону». Кайл поставил чашечку на место, не успев ее пригубить, и медленно подошел к трубке. Знакомый хриплый голос Ивейди полушепотом проговорил время, в которое они должны были увидеться в прибрежном ресторанчике, в котором они совсем недавно и очень необычно познакомились. Сердце Кайла сжалось от волнения, будто подобравшись к самому горлу, и он стал ощущать сильную пульсацию в ушах.

— С вами все в порядке? - с акцентом спросила помощница.

Кайл ничего не ответил и повесил трубку, сдернул с вешалки пиджак и скрылся в дверях. Набережную своего города Кайл любил. Ему вспоминалось, как в раннюю субботу мама привозила его сюда полюбоваться морем и погулять вдоль берега. Добираться до этой части города приходилось сменяя несколько автобусов, ведь их с мамой каменный дом находился в спальной части города в двухстах километрах от центра. Тогда он крепко сжимал ее теплую руку своей маленькой рукой и плелся за ней иногда путаясь в шагах. Годы шли и шаг становились увереннее. Теперь он, будучи совсем уже взрослым почти пожилым, бросал этот шаг по брусчатому тротуару, но с тем же сильным желанием снова взять ее за руку.

С появлением в его жизни Кристины, а вместе с ней и надежды на еще один глоток счастья прошло три месяца. Три месяца, как он занес домой вместе с собой роковой обман, ставший теперь новым распорядком его жизни. Все эти три месяца обман исправно просыпался в его спальне, принимал душ, более усердно и волнительно собирался из дому, совершенно не замечая провожающих его с недопониманиями упреков глаз жены и дочери. Даже глаз тайской помощницы, которая в последнее время готовя стол к завтраку, перестала сервировать место для него. Обман, никому о том не говоря, забрал душу Кайла из семьи, оставляя на время в его доме его безмолвное тело. Обман запрыгивал с Кайлом в его автомобиль, и проезжая мимо здания его компании, проделывая стокилометровый путь к югу от его дома, пытаясь быть незамеченным никем и затерявшись в блоке здания старого дома, он появлялся в маленькой квартирке, в которой три этих месяца жила Кристина.

Она встречала его у самого входа в говорящем нижнем белье, будто чувствуя шаги у дверей и, ухватив тонкими пальчиками руки его строгий галстук, тянула его за собой в спальную комнату. Там, в этой комнате личность Кайла раздваивалась на две противоположности. Он уходил в нее, как под гипнозом, на мгновение забыв закрытого в самого себя мужчину и реализуя все ее фантазии. Эта комната становилась обителем его самых искушенных желаний. Он не помнил, как оказался на кровати - все случилось будто не с ним, комната растворила его страхи, разъела границы, и от прежнего хладнокровного мужчины осталась лишь тень, податливая и жаждущая. Кристина лежала рядом, полуобернувшись, ее глаза смотрели на него, а сквозь него туда, куда он сам никогда не заглядывал. Она не говорила ни слова, но именно в этой тишине он впервые услышал самого себя. Каждое ее прикосновение было не просто лаской - это было позволение. Разрешение быть слабым. Быть живым. Быть. Он целовал ее шею, как будто боялся, что она исчезнет, а пальцы будто впервые узнавали, что значит тронуть человека и не разрушить. Он сжимал ее руку как якорь, как последний мост между реальностью и чем-то…почти невозможным.

И в эту ночь, полную дыханий, смятых простыней и нежных сдержанных стонов, Кайл испытал не просто страсть. Он испытал возвращение. Возвращение к тому, кем он мог быть, если бы не боль. Если бы не одиночество. Если бы не смерть!

Это была не любовь. Это было что-то гораздо тоньше, опаснее и глубже. Необъяснимое внутреннее притяжение, похожее на ток - не бьющий, но разъедающий изнутри. Между ними была связь, лишенная логики. Она не строилась на словах, не держалась на воспоминаниях - она просто была. Как будто под кожей Кайла жил неуловимый отпечаток Кристины, и каждый раз, когда она исчезала, - он заболевал. Не физически. Тело справлялось. Но что-то в нем ломалось. Он не нуждался в ее любви – он нуждался в ней самой, во вкусе ее тишины, в пространстве между ее шагами, в ее отсутствии, даже в этом. Она стала его отравлением - медленным, изысканным, незаменимым. Не страсть, не нежность - зависимость от самой их связи. И он не знал, что с ним делать, когда этой связи не было.

Брусчатая и узкая дорожка, отходящая от набережной, поворачивала направо к скалистому обрыву, на котором несколько десятков лет располагался всем известный ресторан «Жемчужина». Тот самый ресторан, у входа в который судьба столкнула Кайла и Ивейди, в скором времени столкнув их судьбы в роли заказчика и детектива. Первый, потерянный в сомнениях, и заселивший в душу обман, второй – опытный и холодный, должен был этот обман разоблачить. Первый уже сел за столик и заказал себе воды с лимоном, предчувствуя, что услышанная новость может заставить остановиться кровь в жилах. Второй, не выдавая в лице раздумья и спрятав чувства за неподвижной мимикой лица, взял со стола хорошо упакованный бежевый конверт, аккуратно прошел пятнадцать ступеней, промелькнул в старой арке выхода из здания, неторопливыми шагами пересек улицу, завернул за угол, оказался в нетерпимо сжатом пространстве разделяющим один дом от другого и именующийся на табличке как «Проулок №6», сделал еще несколько шагов, оказавшись на площади.

Величественный скелет здания почтенной церкви раскрылся перед ним как книга, и он обернулся в ее сторону, взглянул в расписные окна, как в окна родного дома, сжал крепче конверт отчего тот смялся в кулаке. Медленно, не оглядываясь никуда, он прошел всю площадь. Хорошо зная округу, Ивейди выбирал самые короткие пути и через десять минут в строго оговорённое время оказался в зале рокового ресторана. Удивительно, но зал был пуст. Худощавые официанты тонкими бледными пальцами сервировали столы, расставляя стаканы, посуду, вазы – было понятно, что вечером намечалось какое-то торжество и ресторан не принимал обычных гостей.

Ивейди уверенно прошел к столику, который занимал Кайл. Кайла в этом знаменитом месте хорошо знали и понимали, что если из меню был заказан стакан воды с лимоном, то его нахождение тут не будет длиться долго. Ивейди опустился на стул, не оборачиваясь к Кайлу. Окаймлённая со всех сторон стеклом, веранда ресторана открывала неописуемый вид на море.

На это самое море, которое бессменно оставалось единственным свидетелем жизни этого города из века в век. Солнце появлялось и исчезало, также коротко висела над этим городом луна, лишь иногда появляясь в черной вечности неба. Ветер приходил из ниоткуда – уходил в никуда, а иногда его и вовсе невозможно было не ощутить. И звезды вырезались из-под облаков нечасто. Такими же приходящими были и дожди, и снега, и облака, и путешественники. Даже горы, окаймляющие город и будто прижимающие его к песчаному берегу моря своими вершинами, не могли зацепить пышное тело облаков и заставить их остаться над ним навсегда. А вот море иногда из любопытства поднималось со дна глубин белой пеленой и вглядываясь в даль в секундном порыве оглядев всю округу, а потом со всей мощью ударившись о скалы, о песчаный берег, либо о железные прутья, поддерживающие балясины ресторана, падало вниз, сползая в свою мощную, никем неизведанную стихию, сливаясь со своими неизведанными, таинственными и безграничными водами.

Глаза Ивейди блеснули, но тоской. Он снова сжал в кулак верхнюю часть конверта, которую удерживал в руке. Перевел глаза на Кайла и чуть слышно прошептал:

— Кайл, жизнь - это карта, маршрут которой выбираешь ты сам. Как я понимаю маршрут твоей карты был безобиден и так обычен. Ты резко решил его поменять. Никто не имеет права осуждать или наставлять тебя. Я всегда знал, что у людей нет судьбы. Мы ее пишем сами. Сами прокладываем свой путь - страшно одно, что конечная остановка любого пути - это смерть. Вы все умрете! Поэтому живи здесь и сейчас. Если эта великая истина дошла бы до каждого сердца и ума, поверь мне, Мир был бы совсем другим. История не знала бы войн, человек не знал бы зависти, подлости. В ваши души не заползало бы зло и не было бы желания вечного поиска света. Прислушайся ко мне, я открою это окно и вышвырну этот конверт в это море, а ты открой душу и вышвырни из нее ее. Твое сердце, если уж жаждет любви, найдет ее снова, или же попытается возродить ее там, где она некогда была. Иногда мы пускаемся в поиски, не осознавая того, что делать это не к чему. Мне кажется Кайл, у тебя есть обьекты, которые воистину нуждаются в твоей любви. Вот оно человеческое эго, из-за которого вы порой не замечаете столь ясно видимое. Если ты прислушаешься ко мне – избежишь большой трагедии, - Ивейди резко остановился, будто имел некую способность слушать чужие мысли и сейчас услышав несозвучные, но пронесшиеся в голове Кайла мысли, он смолчал.

— Ничего вечного нет! Довольствуйся мгновением страсти, вкуса и жизни - именуй их счастьем, ведь именно из этих мгновений и состоит вся короткая, бессмысленная человеческая жизнь, - последние слова Ивейди прошептал, ощущая, что все сказанное им лишь эхо вокруг них двоих. Кайл и был тут, и его не было.

Кайл терпеливо дослушал, поначалу ощутив, как комок боли подкатил к его горлу, наполнил каждый кусочек его тела, потому что он четко понимал о ком говорит Ивейди, но, а потом мысли его будто покинули голову и оказались там, рядом с ней. Последние слова Ивейди он уже не слышал, находясь рядом лишь физически. Это состояние Кайл стал замечать за собой давно, порой осуждая себя за некое пространственное отдаление от реальной жизни. Это состояние появилось у него с тех самых пор, как он потерял мать, которая могла подолгу и со всем вниманием выслушивать его. После ее ухода заполнить пустоты молчаливой души он решил сам. Может, оттого и впустил в свою жизнь молодую Кристину. Кайл поднял на Ивейди покрасневшие от слез глаза.

— Ивейди, я много чего понимаю. С этой ситуацией мне следует разобраться самому. Я ценю ваши советы, хотя не считаю, что вы обязаны мне их давать. Думаю, вам не стоит отказываться от уже завершенной работы и тем более от хорошего гонорара.

— Гонорар — дело относительное. Иногда от него можно и отказаться, зная какой ценой потом будет расплачиваться за него заказчик или объект заказа, - холодно ответил Ивейди, - Вот в этом и разница между нами! Вы люди ведётесь на чувства, я живу умом и логикой.

— Не могу понять твоего разграничения между тобой и людьми. Если мы есть люди, то кто тогда ты? И если нами руководят чувства, то позволь за них отвечать.

— Как-нибудь и ты узнаешь истину. В основном о ней узнают перед уходом. Думаю у нас будет еще время об этом поговорить. Может быть, и я есть человек! За эти долгие … очень долгие года жизни на земле мне тоже тяжело различить, где есть я, что есть вы, а может, на этой земле есть только МЫ. Ведь я с теми же страстями, с теми же мечтами, и почти с той же душой. Разве что одно различие – Я вечен, а вы когда-то уйдете, Я даже могу сказать вам когда! - договорив, Ивейди положил руку на стол и медленно отодвинул от себя конверт. Несколько минут он не сдвигал с конверта руки, будто подумывая еще раз, а потом, собравшись с мыслями резко встал и двинулся в сторону выхода из ресторана.

— Гонорар вышлешь наличными, - прошипел он по пути, внезапно скрывшись в дверях и оставив на веранде Кайла, бежевый бумажный конверт, худощавого официанта в обреченной униформе и бушующее неукротимое море.

Тебе когда-нибудь приходилось лгать? Тогда ты наверняка знаешь, тому тебя ведь учили, что ложь это нехорошо, но никто тебе не рассказывал, как бывает сладок ее яд. Яд замедленного действия. Как обжигающе он ложится на иссохшие губы проникает в тебя, заполняя каждый кусочек тела, ударяет в голову, в мысли, в мечты и может изменить всю твою жизнь, навевая в самое ухо страстным женским голосом «Я тебя хочу. Я тебя люблю». Влияние этого яда может длиться по несколько часов в чужой постели, в чужой квартире, в каком-то номере отеля и даже в салоне твоего любимого автомобиля. Он тебя кормит, он тебя питает. В твои пятьдесят два он хватает тебя за стянутый на поясе ремень, и тянет за собой далеко, высоко, а порой на самое дно…

Кайл слизал с губ этот яд, захлопнув дверь автомобиля и схватившись обеими руками за послушный кожаный руль, он так часто делал, когда голове было тяжело на плечах. Рядом с ним будто подсмеиваясь, порой ухмыляясь, надменно дразня его и жестоко плюнув в самое сердце, заколов его предательским ножом, лежал хладнокровный бежевый конверт. Из него словно злой язык, словно ползучий змей вывалились и лежали жестокие фотографии, рассказывающие о трехдневной жизни Кристины. Ее короткий маршрут к той квартире, куда он забрасывал тело и душу, убегая от реальности всего мира, к тому отелю, где она не была с ним и появлялась у его входа с новым другом – намного моложе его.

Кайл крепче впился в руль и опустил на него отяжелевшую голову крепко сжав глаза. А в них сменяясь друг за другом как картинки, мелькали фрагменты из недавнего прошлого и началось это прошлое с того момента, как она влетела в его судьбу, создав в ней тайный неповторимый мир двух, так вовремя встретившихся любовников. Он шагающий на встречу к непонятному, все чаще оборачивающийся на прошлое, а последнее время и вовсе живущий им. Она, закинутая в этот город на несколько дней, но приземлившаяся тут на долгие три месяца ради него…, а теперь получается, не ради него; а теперь ее надо исключить из памяти, вырвать из сердца, погасить в себе только что пробудившийся огонь и пуститься в давно уже определившийся маршрут, проложенный между домом и офисом его большой компании.

Кайл выжал педаль газа изо всех сил, автомобиль, будто сопереживая хозяину, резко загудел и рванулся во мрак ночной улицы, увозя Кайла далеко от этого огнедышащего места. Туда, где ему всегда было хорошо. Какие-то двести километров и, он окажется в самом родном и безопасном месте на земле - в доме его детства, где каждый уголок, каждый цветок и каждое дерево были преданными и молчаливыми стражами всех его печалей. Только там, опустошив бутылку виски, а может не одну, он оставался наедине с самым преданным человеком – самим собой. Когда-то этим человеком была его мать, но вот уже больше половины года, как ее заботливое сердце сдавлено тяжелой могильной плитой, настолько сильно, что она наверняка не чувствует запаха увядающих на этой плите ее любимых цветов, недавно оставленных Кайлом. Кайл это осознавал и в эти минуты, мчась по извилистой пустой дороге, проложенной сквозь сердце леса, будто не замечая толпящихся справа и слева от него высоких деревьев, изгибов скалистых гор и стучащего по железному корпусу автомобиля крупных капель дождя, он сглатывал обиды, не стесняясь катившихся по щекам слез, желая себе той же плиты, там рядом с ней, лишь бы заглохла навсегда эта боль, разрушающая сердце и мешающая жить.

Еще с раннего детства маленькая Элен была изнежена и избалована любовью близких и родителей. Она выросла в большом каменном доме, во дворе которого раскинулся журчащий фонтан. Окруженная лаской и вниманием, она всегда могла легко добиться своего лишь топнув ногой, ее отец - известный профессор одного из университетов, души не чаял в дочке. И Элен к отцу была привязана больше, чем к матери. Закрывшись в библиотеке, Элен и отец могли подолгу о чем-то рассуждать. Отец научил ее шахматам. Научил этой искусной игре, правила и секреты которой могли пригодиться ей в реальной жизни. Окно библиотеки смотрело на огромный двор их дома и все это принадлежало только ей одной.

Еще с детства Элен отличалась от двоюродных братьев и сестер терпением и усердием. Каждый день ее жизни был расписан до мелочей. Она калькулировала распорядок своего дня, живя по определенной системе, в которую входили спорт, музыка, время, посвященное лично себе и работе. В последствии время, отведенное для работы, становилось все больше и больше. Спорт заменили вечерние прогулки «когда получится», музыка закрылась под деревянной крышкой белого рояля, поверхность которого со временем превратилась в стол для архивных документов. А время, предназначенное самой себе, Элен сократила до нескольких часов перед сном, которые она проводила за толстой книгой чужих судеб.

С каждым годом Элен становилась сильнее и мудрее, превращаясь в красивую девушку, в сердце которой запал тогда еще молодой Кайл, учившийся на несколько курсов старше нее. Стены университета, в которые ректором был избран ее отец, подарили ей знакомство с будущим мужем. Кайл, как и она, получал экономическое образование. Дом его семьи находился очень далеко от университета и потому мать оплачивала ему пансионат. Сейчас, с высоты этих лет Элен не помнит по любви ли она вышла замуж. Может, это было для нее неважно потому, что также замуж выходила ее мать. Достаточно было подходить к друг другу внешне, разделять мнение друг друга и иметь много общего.

Кайл и Элен были счастливы в тишине, которую они создали вокруг себя, не из-за любви к ней, а из-за того, что им незачем и не о чем было говорить. Все было до пресности идеально. Каждый знал свои обязанности, уважение было обоюдным, интересы были одинаковые и потому две разные судьбы соединились в одну. Им не нужна была любовь, как не нужна была любовь ее отцу и матери. После свадьбы они оба ушли в работу, четко разделив между собой права и обязанности. Капитал и связи отца сыграли немалую роль и Элен и Кайл четко знали, что она на шаг впереди и всегда относились к этому спокойно, никогда не затрагивая этой темы, особенно при Люси. Они были слишком правильно воспитаны, чтобы чем-то обидеть друг друга.

С появлением Люси дома стало шумно до определенного времени, прибавилось много новых вещей, зачастили новые гости, но не стало счастливее. Счастье для Кайла и Элен было в другом – в строгом исполнении всего предписанного. Когда не стало отца, она боялась потерять уверенность в себе и потому все больше времени проводила в компании. У нее был муж – уважающий ее, ценящий ее благородство, разделяющий с ней свои планы, дом, постель и дочь, но никогда не любивший ее. У Кайла была жена, исполняющая эту роль в лучшем своем исполнении, но не любящая его. Им было неведомо это чувство, потому они к нему не тянулись. И это их устраивало, им было комфортно рядом с друг другом. С годами эта супружеская пара настолько привыкла друг к другу, что семейный долг и человеческое отношение стало единственными нитями их связи. И даже страсть и интимная жизнь были исполнением некоего долга. Привычки и капризы каждого объединились, превратившись в семейные традиции, по большей части Кайл и Элен были похожи на брата и сестру, чем на мужа и жену.

Она часто уезжала в командировки, особенно последние пять лет. Собирала в кожаный чемодан несколько деловых костюмов и отправлялась из города в город, часто оставалась одна в каком-нибудь уютном маленьком отеле, ей часто перепадали заинтересованные взгляды мужчин и даже попытки завязать какие-то отношения, но Элен и мысли не могла подпустить об измене. Для нее это было бы не только предательством, не только преступлением против семьи, но и страшным грехом.

Она с пониманием относилась к тому, что Кайл мог умчаться за двести километров в дом своей матери и провести там несколько дней, а может и неделю. Она уважала личные границы, как и он уважал ее, и все их отношения были построены на полном доверии, оттого ее не смутило, что этой ночью Кайла дома нет. Тайская помощница ехидным голосом уведомила ее об этом. Элен выдохнула, не подав ей виду о своем душевном, она вообще не любила это делать. И приняв душ, она ускользнула под одеяло, погасив лампу, сегодня не прикоснувшись к этой толстой книге на прикроватной полке. Было раннее утро, когда она закрыла глаза и уснула, все остальное время она о чем-то думала.

Шёл третий день как Кайл не выходил из дома своего детства. Он лежал на диване в гостиной, уставив во двор ничего не значащие глаза. А во дворе огромные высокие деревья будто подпирали небо, порой раскачиваясь из стороны в сторону и заглядывая в гостиную, отчего на потолке и стенах появлялись страшные тени. Корявые ветви облысевших деревьев казались руками, пытающимися дотянуться до тела и головы Кайла.

Пьяное сознание водило его по самым отдаленным закоулках воспоминаний. Вот уже сколько дней как он потерял счет времени, потерявшись в пространстве и в себе. Такое странное состояние невесомости, совершенно не связанное с принятым алкоголем. Это душа! Ее болезнь! Кайл вытягивал перед собой руку, рассматривая пальцы и почему-то подсчитывал их. Он улыбался своим мыслям и со стороны мог показаться безумным или одержимым. И так странно – все казалось ему, что тут в этом маленьком доме он не один.

Он закрывал глаза и проваливался в полусон - странные лица, странные люди смеялись ему в лицо, обнажая корявые серые зубы. Он чувствовал запах сырости от их тел, он всячески пытался выбраться из этого кошмара, но что-то тянуло, манило его к себе, будто связывая руки и ноги. Кайл резко открыл глаза, запах из сна так ощутимо стоял в гостиной комнате, он натянул одеяло на голову и зажмурил глаза впервые за все время, за долгие годы его жизни его обуял самый настоящий страх, страх перед неизведанным, страх перед невидимым. Который раз он находится в этом доме один, но никогда еще такого не было. Будто с каждого уголка комнаты к нему ползли странные черные тени. Он так явно чувствовал их присутствие сжимаясь под одеялом и боясь достать руку из-под него. Нервы были в таком напряжении что он хотел расплакаться, выбежать из дома и скрыться в освящении переполненных людьми улиц.

— Кто ты, Ивейди Асман? - проговорил он, вспоминая короткие фразы Ивейди из недавнего их разговора.

— Как-нибудь и ты узнаешь истину. В основном о ней узнают перед уходом. Думаю у нас будет еще время об этом поговорить. Может быть, и я есть человек! За эти долгие … очень долгие года жизни на земле мне тоже тяжело различить, где есть я, что есть вы, а может, на этой земле есть только МЫ, - вспоминал он последние слова Ивейди и сердце его наполнялось холодом и страхом.

В пьяной голове стали путаться мысли и Кайл решил подумать о чем-то другом. Но с одной стороны грудь заливала жгучая боль измены Кристины, мысли мучали некоторые фразы Ивейди, а вокруг смиренно стояли опустевшие стены его родного дома. Все это давило и казалось, что из нынешней ситуации он никогда не найдет выхода.

— Завтра вернусь домой, - подумал он, как вдруг услышал звонок в дверь.

Видимо от напряжения он не услышал шум приближающихся колес такси. Она хорошо знала этот дом, потому что однажды узнав, что мама Кайла недавно умерла, вызвалась навестить ее могилу и, тогда возвращаясь с кладбища Кайл показал ей этот дом и рассказал что кроме него никто из семьи не любит сюда приезжать, и что он появляется тут в самые тяжелые минуты жизни. Она увидела его автомобиль, аккуратно вышла из старого желтого такси и, оглядываясь по сторонам, так как на дворе была глубокая ночь, подошла к дверям и нажала кнопку звонка.

Кайл открыл глаза, задумавшись, кто бы мог стоять за дверями, он медленно посчитал до десяти и дождался второго звонка, удостоверившись, что это ему не снится. Заплетаясь в шагах, он дошел до двери и открыл ее. Вот она Кристина! Та самая женщина, подарившая ему любовь и сразу же ее отнявшая.

Он потер глаза, не веря, что она тут. На секунду, отуманенное выпитым, сознание натянуло на его лице искреннюю радушную улыбку, и он подался вперёд, чтобы ее обнять и прижать к себе, но в один миг яркими вспышкам в голове мелькнули фрагменты встречи с Ивейди и ее счастливое лицо, с каждой фотографии рядом с другим, её интимные фото в объятиях другого.

Если бы у Кайла ещё раз спросили о трёх желаниях, дав возможность выбрать второй раз, то, не задумываясь, он бы выбрал не проживать последнюю субботу осени ещё раз. Наверняка он бы не оказался в доме матери, пусть даже и зная горькую ложь Кристины, не осушал бы бокалы виски, подталкивающие его к неизвестности, не вытянулся бы на этом диване, а самое главное — не подошёл бы к двери в 23:45 ночи.

Уже потом сознание, утомлённое выпитым, вскипячённое прожитым и раздавленное недопониманием, будет восстанавливать страшную картину преступления той ночи. Закрыв себя в себе, он развернулся на месте, не осмелившись захлопнуть дверь ей в лицо. А может быть, ему показалось, что это одно из видений, которое вот уже несколько дней поселилось в его дворе, его доме, его гостиной. Эти видения толпились над ним, и почему-то сквозь полупрозрачный дымок их тел ему виделись яркие сверкающие глаза Ивейди.

Кайл с грохотом свалился в кресло, засучив рукава измятой рубашки. Движения его были рассеянные и неловкие. Постукивая высокими каблуками и озираясь вокруг, сразу заметив беспорядок, а ещё больше ощутив стойкий запах алкоголя, Кристина, как мотылёк, пошла на огонь, ничего не предвещавший зла. Она села напротив. Этот дом, пусть и не очень, но был ей знаком: деревянная отделка каменных стен придавала комнатам изнутри особый уют. Старомодная, но хорошо сохранившаяся мебель подчёркивала некогда прошедшую в ней счастливую жизнь. В рамках на стенах висели чёрно-белые фото Кайла и его матери.

Однажды, возвращаясь с кладбища вместе с Кристиной, Кайл резко вывернул руль и загнал машину во двор этого дома. Тогда эта искренность была для неё умилением, сейчас же ей хотелось понять, что у него всё хорошо, и она может спокойно уехать вместе с Давидом в город Н… Между ними встали бы моря, горы, вытянулось бы огромное небо, километрами бы устлались бесконечные дороги, и он бы её забыл. Такой опыт у Кристины был не в первый раз. Люди встречаются, люди расстаются — и это нормально. Молодость её души порхала над реальностью в поисках своего. Уходящие года его души своё нашли, хотя и поздно, и теперь болезненно воспринимали эту зримую потерю

О том, что Кайл всё знает, Кристина не догадывалась, считая, что его нынешнее состояние связано с тоской по матери либо какими-то семейными проблемами. Давид появился в её жизни совсем недавно, но зато Кристина определила для себя, что свой затянувшийся полёт давно пора уже «заземлить», связав себя супружескими узами. К отношениям с Кайлом она никогда не возлагала надежд, понимая его статус женатого, привязанность к семье скреплением этих уз, общим бизнесом, ну и в последнюю очередь возрастом Кайла. Страсть — мгновение уходящее, вот она и ушла так же неожиданно, как и появилась.

— Что с тобой? — полушёпотом произнесла она.

Кайл её не слышал, вдруг ощутив запах её духов. Этот яркий тёмный аромат, который он долго вспоминал после встречи с ней. Она пересела с кресла на подлокотник дивана.

— Оставь меня, — удерживая голову обеими руками, проговорил Кайл. В голове у него вертелись миллион мыслей — простить, принять, забыть, изгнать… И не было среди этого миллиона той самой «убить». Она медленно подошла к столу, налила себе виски и снова вернулась к нему.

Так удивительно, но у Кайла отпало желание что-либо говорить: он говорил с собой в своих видениях. Там, в них, она разгуливала обнажённой, допивая остатки алкоголя с разрисованного бокала, укладывалась в некогда их совместную постель так же, как и его, маня за собой этого самого Давида. И так же страстно отдавалась ему. Эти мысли заставили Кайла стиснуть зубы, отчего он услышал их скрежет. Он слышал её голос, объясняющий ему, что она вынуждена покинуть город, что благодарна ему за каждое мгновение, что будет долго его помнить и что жалеет, что всё так получилось. Кайл стал вслушиваться в эти ядовитые и до боли жестокие слова, выискивая истинные причины их расставания. Признания, что у неё другой.

Тебе когда-нибудь приходило осознание? Своего рода это можно было назвать даже исцелением. Именно это осознание и принес в жизнь Кристины Кайл, сам того не понимая. Она выросла в местах, где зеленые долины возвышаются в скалистые горы, где свободный ветер правит округой, разлетаясь по всей степи и порой разбиваясь о каменные стены невысоких домов. В своей большой семье Кристина была старшей и потому вся ответственность за братьев и сестер ложилась на нее, и даже если никто никогда ее ни о чем не просил, ей всегда казалось, что она должна что-либо сделать для семьи в целом и для каждого в отдельности.

Город ее детства будто был впихнут в расщелины между несколькими горами, что сильно усложняло дорогу обратно, которую, в основном, уезжающий навсегда забывал. Жители занимались сельским хозяйством, что требовало много сил и терпения. В воздухе пахло зеленью и скотом. Самый центр занимали невысокие серенькие дома, в которых доживали свой жизненный срок, обреченные проживать эту жизнь люди. Именно в этих домах толпились судьбы учителей, врачей, юристов и еще каких-то зажиточных людей. Основная же масса расселилась по деревянным домикам у окраины, которая сливалась с подножьем гор. Деревянные домики стояли с большим отрывом друг от друга, и в одном из таких домиков до 18 лет жила Кристина.

Большую часть своего времени она проводила помогая семье с их большим хозяйством, а в 18 лет она перебралась в центр изучать журналистику. Приходилось скидываться с еще четырьмя девчонками, что бы иметь возможность оплачивать маленькую квартирку на пятом этаже, потолок которой в осенне-зимний сезон обрастал точками желтой сырости. Кристина часто лежала на железной кровати и всматривалась в это размытое и увеличивающееся при каждом дожде пятно. В это же сезон комната наполнялась отвратительным запахом, пропитывая каждую вещь собой.

Кристина каждое утро убеждала себя наполниться терпением и дождаться последнего года, чтобы завершить образование и уехать отсюда навсегда. Но время тянулось, родителям было тяжелее помогать ей и уже на втором курсе ей пришлось подрабатывать, устроившись официанткой в маленькую местную кафешку. И хотя назначение кафетерия было преназеачено для семейных пар и университетской молодежи, но со временем здесь все больше времени стали проводить местные тунеядцы. Поздними вечерами они толпились у маленьких столиков за большим бокалом пива, громко разговаривая, иногда устремляя пустые глаза в экран телевизора, в котором команда мужчин, пиная пятнистый черно-белый мяч, бегали от одних ворот к другим, вызывая в опьяневших бездельниках бурю порой неадекватных эмоций.

Кристина вздрагивала при этом сумасшедшем реве, который вдруг вырывался из толстой туши, некогда рожденным мужчиной человека. Тогда в ней стало рождаться ненависть ко всему мужскому. Беспамятная туша могла протянуть к ней свои руки, подтянув к себе и выдохнув в самое ухо свои грязные желания. В то время Кристина определила для себя еще один вид животного – и это был человек. Однако, это была ее борьба, и этот город, и этот кафетерий, превратившийся в дешевую пивнушку, были полем ее сражения. В этом омуте грязи и безответственности ей нужно было проложить свой путь, чего бы это не стоило.

И потому все три года студенческой жизни она исполнительно появлялась в ветшающей морально и физически пивнушке, растаскивая по столам тяжелые бокалы пива, относясь к пощипыванием и похлопаниям обыденно и непринужденно, и даже отвечая улыбкой на чьи-то фантазии, зная что улыбка укладывается в кожаную папочку чека об оплате щедрыми чаевыми.

Жизнь научила ее жить по законам этого самого животного – человека. Скорый поезд наконец-то увез ее далеко-далеко и большой город, с встроенными башнями бетонных небоскребов, улыбнулся ей более жестоким, но цивильным отношением. Долго искать работу не пришлось. Прижавшись к груди и тиская ее в старом кабинете, невысокий и толстый редактор с мелкими коричневыми зубами в большом рту, быстро принял решение о принятии ее на работу.

У Кристины была красивая оболочка, которую она научилась выменивать на мечты и использовать как щит, отражающий нападения самой жизни. Почему-то мужчины, приходящие в ее жизнь делились на два вида - одни жестокие и развратные, добиваясь своего, подталкивали ее ближе к одной единственной цели - обрести стабильность и жить независимо от всех, другие оказывались слабыми и беспомощными, постоянно нуждаясь, чтобы к их цели подталкивала их же она. Происходил круговорот, из которого она не могла выбраться.

Кристина понимала, что ни к одной из категории людей не имел отношения Кайл. Он не был похож ни на одного из мужчин, которых она знала до. Кайл был настоящий, с большой душой. Ему были чужды разврат и расплата за него. Он родился и вырос в другом мире, и создал свой мир на подобии того, который знал. Кристина хотела стать частью этого мира и многое бы за это отдала, пока однажды не поймала себя на мысли, что еще ни разу ей не приходилось разрушать чью-то жизнь, чье-то счастье. В том животном мире свои деяния она воспринимала как расплату, с Кайлом же все было наоборот. Она была достаточно опытной, чтобы понимать, что им движет любовь, а в ней любовь давно убили.

Именно потому она решила ответить взаимностью резко появившемуся в ее судьбе Давиду. Его вид был ей знаком. Он был слабым и беспомощным, и постоянно нуждался, чтобы к его цели подталкивала его она. С Давидом у нее появлялся шанс построить новый мир по модели существующего долгие годы мира Кайла. И именно это было осознанием Кристины, которое настигло ее в отношениях с Кайлом. Исцеление самой себя определив, что она не вещь и теперь она достигла того уровня, когда может создать свое, не разрушая и не посягая на чье-то.

— Ты должен понять, - разносился голос Кристины по комнате и в голове Кайла.

— Понять что? – повторял он сам себе.

— Понять меня! – плакала она, пытаясь приблизиться к нему и обнять за плечи.

В эти мгновения мало кто может друг друга понять. Накал эмоций и недосказанных слов скапливается в огромный ком, который так или иначе обречен закончиться трагедией. Она просила понять и отпустить, он требовал еще больших объяснений и не мог понять зачем нужно было уходить. Таким Кайл совершенно себя не знал. Винить в чем-то алкоголь он не хотел, и потому наконец-то откинул в сторону свою добродетель, позволив боли вырваться наружу в том обличии, в котором она в него заползла.

Кристина привстала с места, и тут она увидела лежащий на диване бежевый конверт, из которого были высыпаны десятки её счастливых фотографий.

— Я не хотела сделать тебе больно! Но ты должен отпустить меня…

Кайл запомнил эти слова навсегда, хотя поначалу его от них передёрнуло. Так больно и смешно одновременно бывает слышать из уст предателя о своих обязанностях. Ты должен … понять… отпустить… ты должен! Сердце Кайла стало биться сильнее. В одно мгновение в нем переплелись сразу несколько чувств. Он никогда не ошибался в людях и никогда никому не доверял, так как ей. Кайл не успел выстроить план их дальнейшей жизни с Кристиной, хотя четко знал, что хочет быть с ней до конца своей жизни. Он был не готов говорить о ней, был не готов покинуть этот город, был не готов к разводу, но был готов к жизни с ней. И в эти мгновения его растерянности она должна была быть рядом.

Голос Кристины все еще разносился у самого его уха, и он вылавливал ее тон, понимая, что она как всегда настойчива и уверенна. Где-то в глубине души он понимал, что сможет простить ней предательство, если она об этом попросит. И от этого ему становилось тяжело. Получалось, что Кайл не знал самого себя. Может он ждал слов раскаяния, признаний, мольбы о понимании и сочувствии, но этого не следовало. Чуть слышным голосом Кристина пыталась рассказать ему о какой-то модели семьи, которую она хочет построить с Давидом. Она проговаривала о какой-то благодарности за какие-то мгновения. Вот, чем был Кайл в ее жизни - мгновение, за которое теперь она его благодарила, а ведь он ради нее предал семью, предал свои принципы и совесть, утопая во лжи и живя минутами встречи с ней. Обвинить Кристину в легкомыслии он не мог, для этого она была слишком умна. Кайл хорошо знал историю ее жизни, пытаясь сделать ее счастливой при каждой встрече, а теперь он должен был понять и отпустить.

— Никогда! Никогда! Никогда! – раздавался в его голове чей-то голос, - не смей ее прощать кто-то явно ухмылялся над ним. Будет так глупо, если сейчас она уйдет от тебя в его объятия! - смеялся над ним все тот же голос.

В глазах Кайла стали мелькать сцены ее близости с Давидом. Картинки с фотографий проплывали у самого носа, как бы сильно Кайл не сдавливал виски, зажимая глаза. Он пытался посмотреть в ее лицо но и тут увидел ее насмешливое выражение. Вытянув палец и указывая на него она громко смеялась. Да, это была игра воображения, это была фантазия выпитого виски, это было издевательство его сознания, это был отголосок его боли, но бороться с этим Кайл больше не мог.

Слишком много ран и порезов осталось на сердце. Понять предательство Кайл не мог, хотя сам был таким же предателем. Смириться с потерей было для него невыносимо, хотя сам он предпочел стать потерянным для своей семьи, и отпустить ему не хватало силы воли, хотя сам он был в шаге от порога своего дома. В нем взбунтовалась его недопонятое я, в нем заговорила его другая половина, в нем проснулся дремлющий все эти годы другой человек.

Лицо покраснело, руки задрожали и Кровь закипела в сердце у Кайла, разбежалась по венам и ударила в голову. Он размахнулся и со всей силой ударил её по лицу, от чего она упала на пол, не сдержав равновесия. Он, будто собравшись с силами, резко встал с места и бросился в её сторону, прижавшись к ней. Её колени остались зажатыми у него между ног, его сильные руки сплелись у неё на шее так, что лицо залилось багрянцем. Она не успела сказать и слова, всячески пытаясь вырваться из его рук, расцепить их у себя на шее и спасти свою парализованную на мгновение жизнь. Её хрупкие руки из последних сил бились о его плечи, пытаясь расцарапать шею и лицо, отчего Кайл сдавил шею к полу ещё сильнее, связав пальцы крепче. В недостающем воздуха теле начались необратимые процессы: мысли боролись за спасение, а организм начинал сдаваться.

В эти мгновения в комнате Кайла будто взвыл ветер, завывая у него в ушах. Тени, толпившиеся в гостиной все эти дни, обхватывали его шею и руки, будто помогая Кристине избежать смерти. Всё это время она пыталась посмотреть в его глаза, прошептать слова мольбы, но безвоздушное пространство заглушило голос, оставив его глухим стоном.

Кайл всем телом ощущал, что они в комнате не одни. Отовсюду — с картин, из-за занавесей, с окон, с дверей — на него смотрели яркие зелёные глаза. Кайл не мог определить цель их появления, но то, что он стал торопиться убить жизнь в её предательском теле, было очевидно.

Внезапно глаза Кристины поднялись наверх, будто она увидела в дверях кого-то. Натёртые до блеска чёрные лаковые туфли и аккуратно выглаженная стрелка кашемировых брюк заставили её на последнем дыхании найти в себе силы и посмотреть выше. И это был он! Ивейди стоял в арке двери, будто тяжело дыша, хладнокровно уставив на них безучастные глаза.

Кайл почувствовал чьё-то присутствие, сдавил шею ещё сильнее и резко ощутил, как внезапно застыл на потолке её умертвлённый взгляд, как послушно упали по бокам её хрупкие руки. И вся она будто расслабла под ним. Он самопроизвольно сдавил руки ещё раз и резко их отпустил, внимательно вглядываясь в её застывшее в ужасе лицо.

Кайл откинулся назад, сильно ударившись спиной о край дивана. По всему телу пробежал холодок. В небе бело-серыми красками нарисовалась луна, осветив глушь леса и стройные стволы деревьев в его саду. Она заглянула в витринные окна его гостиной, став случайным свидетелем произошедшего. В её свете и блеске, под кругом величественного контура её лунного тела, Ивейди превратился в дымок, встретивший и провожающий уходящую душу в никуда.

Смерть была Кристине к лицу. Её тонкие черты быстро побледнели, создав впечатление, что она спит с открытыми глазами. Кайл сидел неподвижно, вдруг ощутив, что все его видения в один миг исчезли. В комнате стало свободно дышать. Алкоголь стал отпускать сознание, внося ясность во всё, что случилось.

Дом. Камин. Он. И на ковре — Кристина. Он приподнял край тонкого ковра и накрыл её так, что видны остались только зажатые ноги. Встав с пола, он взглянул на луну, понимая, как страх и ужас охватывают каждую частичку его тела. Его стало знобить. Холодок пробежался по его спине и расплавился у затылка. Кайл схватился за грудь, будто сердце сейчас выскользнет из нее. Он пытался вспомнить, что произошло, несколько раз приподнял угол ковра и прощупал пульс, но было поздно.

Осознав случившееся, Кайл закрыл лицо руками и упал в кресло, просидев в нем несколько минут, пока не услышал звук проезжающей мимо его двора сирены полицейской машины. Кайл вздрогнул и, выбежав во двор, он проверил, припарковано ли в нём её авто. Его там не оказалось. И тогда, крепко закрыв ворота, он рванул в подвал за лопатой. Свет в подвале почему-то не горел, и потому он долго рылся, выискивая нужный инструмент. Фонаря на месте тоже не оказалось.

Почувствовав рукоятку, он бросился во двор, резко остановившись у зоны барбекю. Правая сторона двора была самым правильным местом, особенно расстояние между последними деревьями первого и второго ряда, упиравшимися стволами к забору. Когда-то между ними был большой куст, который заставил деревья изогнуться, и когда он высох, между ними осталось достаточно места для погребения.

Земля была пропитана влагой, и рыть могилу было тяжело. Сильными движениями он углубился так, что при его росте в метр восемьдесят пять он вырыл почти полуторометровую яму. Голова его была пуста — впервые за всё время он ни о чём не мыслил, механически проделывая движения с лопатой. С трудом выбравшись из могилы, весь в грязи и в траве, он босиком пробежал по мокрой веранде и подошёл к ковру, сев перед ней на колени. Он ещё раз на неё посмотрел, но как только почувствовал, что воспоминания стали подкрадываться в его мозг, он резко взял её в обе руки, подложив одну под плечи, а другую в изгиб колен, и сделал шаг навстречу к деревьям вместе с ней.

Он дошёл до могилы, вдруг осознав, что спуститься с Кристиной в неё, уложить тело, а потом подняться будет тяжело. Потому он, аккуратно поменяв позу и взяв её под руки, опустил в могилу её ноги, потихонечку подталкивая её дальше, и резко разжал руки, чувствуя, что сил укладывать потяжелевшее тело ему не хватит. Кристина осталась в могиле полусидя, с приподнятой головой. Взмахами лопаты, наполненной землёй, Кайл сначала скрыл ноги и тело девушки, а потом в чёрной земле скрылись и её глаза.

Он выровнял поверхность, втоптал следы ног в землю, снова спустился в подвал и, достав оттуда тяжёлые грабли, до самого утра разрисовывал землю, затеряв в бессмысленных узорах следы ночного погребения. Веранду он тщательно вымыл, а в железной бочке, в которой мама любила складывать садовый мусор, сжёг свою одежду, её сумочку с документами и беспощадный бежевый конверт. Горячий душ согрел озябшее тело, позволив ему выплакать мужские слёзы и забыть для всех окружающих и для самого себя о ней.

На самом же деле в ночь, когда Кайл совершил свое единственное страшное преступление, Ивейди был в своем маленьком кабинете. Он развернул кресло, приставленное к его рабочему столу; то самое кресло, рассевшись в котором он встречал своих гостей, развернул его в сторону окна, и не снимая свое черное пальто, внимательно смотрел в идеальный круг холодной луны. В ту ночь ее появление он и Кайл встретили вместе, просто в разных частях города. С ее появлением в безграничном пространстве неба, Кайл понял что нужно избавиться от тела Кристины, а Ивейди отметил в своем календаре 1 368 750 ночь. Луна за все те ночи, что появлялась в небе была одинаковая, как одинаково одинокими были эти ночи для Ивейди. Ее сероватый оттенок отразился в его глазах на, время превратив их в стекляшки, наполненные бесчувственностью и холодом.

Ивейди любил свой кабинет и это единственное окно в старой деревянной рамке. Из него открывался вид на всю центральную улицу, упирающуюся в мощное, неописуемо красивое здание белой церкви. Она была намного моложе него. Ивейди помнил ее строительство и всех тех людей, кто вкладывал в нее силы, таская тяжелые камни в зимний холод, замешивая песок, таская из родников воду, разрисовывая уже готовый фасад орнаментом; помнил и тех, кто вкладывал в нее деньги; и хорошо знал в лицо каждого, кто вкладывал в нее душу. Входя в это здание с надеждами, мольбами и во многих случаях непоколебимой верой в Него.

Может быть оттого он и выбрал себе именно эту маленькую комнату. Чтобы быть поближе ко всем верующим и поближе к нему. Быть поближе к Нему Ивейди хотел всегда, но это уже другая история, к которой он еще не раз вернется в строчках, прописанных душами поэтов и писателей почти всего мира, ведь был же мир, который не знал об Ивейди, а Ивейди не было до него никакого дела.

Он достал из полки толстую книгу, обернутую в аккуратную кожаную обложку, раскрыл ее ремешок, пролистал и четкими, порой отрывистыми движениями руки раскидал по желтому пухлому листу свой красивый почерк. « … Вот так прошел мой 1 368 750 день сменяемый ночью моей жизни!» Он хлопнул книгой так, что в освещенном луной воздухе, свободном медленном вальсе закружились чуть видимые глазу пылинки. Не оборачиваясь от окна и протянув руку, он положил книгу на стол.

А город спал. В тишине ночи Ивейди вслушивался в окна почти каждой квартиры не отходя от этого окна, там в этих приглушенных ночью голосах и слышал он и чей-то плачь и чьи-то глубокие молитвы и мысли, что чистые, то и самые грязные и слышал он все заговоры и сплетни, все думы и все мечты, и даже слышал глубоко спящих и ничего не мыслящих на то время людей. А где-то там иногда справа от него, иногда слева от него, ведь город с трех сторон был окружен глухим лесом раздавался плачь его зловещей птицы. И тут он вырывался из оков, похожих на человеческие мысли и вслушивался в ее нежный верный его слуху и влюбленный в его сущность голос.

Вот уже которую сотню лет он был вынужден жить с ней в разлуке, лишь изредка никем не замеченным появляясь в самом сердце непроходимого леса, чтобы повидаться с нею. И в последнее время это еще больше сдавливало его изнутри особенно темными ночами, потому что даже тогда у него не получалось уснуть. Все человеческое было настолько приятно и любимо ему, но ничего из этого он не мог позволить себе. Пустое сердце было ровно для любви, тело не нуждалось в воде и питании, молодость и красоту не надо было удерживать, страдать ему тоже не приводилось, а оттого ночи он проводил без сна и они ему казались страшнее вечности, ведь все, кем он жил исчезали с улиц города.

По причине нестарения Ивейди был вынужден часто менять города, а иногда и страны. Оставаться незамеченным будучи таким заметным среди неприметных людей становилось тяжело. Люди быстро его запоминали, а по прошествию десятка лет обращали внимание на не меняющиеся черты его лица, конституцию тела и странному образу жизни, потому в одном городе он становился известным адвокатом, спустя полвека в другой стране он оставлял след в сердцах своих пациентов неповторимым хирургом, облетев океан и попав на другой материк, он в кротчайшие сроки мог стать гражданином неба и земли, поднимая в небо огромные железные птицы-самолеты в почтенной форме пилота. И так он мог бы жить вечность, впрочем как и жил. Теперь последние шесть лет как он жил в этом маленьком живописном городке в качестве неприметного, но неподражаемого профессионального детектива. Та истина, которую он ведал людям по роду своей деятельности казалась ему более истиной, чем любая другая истина, известная человечеству.

Плач птицы раздался снова, облетев всю округу и исчез где-то над просторами бескрайнего моря, и Ивейди привстал с кресла, понимая, что сегодня на встречу с ней он не пойдет. И его любимый, вечный как и он питомец, в эту ночь должен остаться один.

Медленно подошел к зеркалу, на которое вот уже который день была накинута черная ткань. Он медленно стянул с зеркала эту ткань, встав прямо перед ним. Обрамленное в деревянную узорчатую рамку зеркало засветилось на всю комнату, будто в него попал солнечный зайчик. Ивейди встал напротив, однако в отражение зеркала виднелось стоящее позади него старое кожаное кресло. И маленькая полка с некоторыми его любимыми книгами. Он приложил к холодной поверхности зеркало свою тонкую бледную руку, кончики пальцев которой завершались длинными аккуратно подстриженными ногтями. И улыбнулся ему. Улыбнулся так будто оскалившись своему незримому отражению.

— Думаю ты знаешь что я хочу видеть, медленно и очень тихо проговорил Ивейди и в этот момент из глубин зеркала так, будто оно вовсе не было плоским, стала вырезаться картина ныне происходящего в доме у Кайла, а именно торопливыми движениями взяв под руки остывающее тело Кристины, он неуклюже укладывал его в глубокую могилу, в итоге отпустив руки, отчего она с тяжестью свалилась на дно ямы прижавшись спиной к изголовью могилы над которой он стоял. Правая нога Кристины сильно подвернулась и согнулась в колени, упершись в узкий бок могилы, левая вывернулась в неестественной позе, ее платье приподнялось на спине, обнажив верхнюю часть ног, руки остались раскинутыми по бокам, а голова сильно наклонилась на левый бок, почти упав на плечо, отчего ее длинные волосы закрыли лицо.

Ивейди прищурился, сжав скулы, на секунду закрыл глаза, собрав руки в кулак и снова открыл, устремив глаза в сцену, когда Кайл схватился за рукоятку лопаты и стал поспешно зарывать внезапно запланированную могилу тридцатилетней Кристины. Сырая и холодная земля, забившись в эту безмолвную могилу, прижала Кристину к своим неровным краям, постепенно еще быстрее остужая ее тело и безжалостно шепчущая в ухо, что она больше никогда не увидит солнца, неба, что наверняка в нескольких метрах от нее весной будут цвести цветы. Поверхность ее нового убежища покроется свежей травой на которую будут слетаться вольнолюбивые птицы. Осенью с дерева, которое приняло ее у своих ног будут сыпаться крупные листья всей гаммы цвета золота, но ей никогда больше не выйти из этой предписанной каждому пустой, безжалостно молчаливой и чаще всего безвременной могилы.

— Я же был готов отказаться от гонорара, зная какую цену будет платить заказчик и объект заказа,- попытался разогнать столпившиеся в голове мысли Ивейди. Такова ваша сущность человеки, иногда вас не стоит предупреждать, вас не о чем просить, с вами не о чем говорить, а чаще всего незачем любить. Это наверное так прекрасна смерть, что вы к ней все стремитесь. Смерть, - выдохнул Ивейди, - ты единственное что испытать мне не доведется, договорил он и оторвал руку от поверхности зеркала, отчего оно на мгновение стало обычным и честным, показывая отражение всякого имеющегося, кроме самого Ивейди.

Если Ивейди мог увидеть в этом зеркале все, что ему хотелось, зеркало его видело лишь изредка, ощущая на себе знакомую холодную руку единственного хозяина. Ивейди накрыл любимую вещь черной тканью. Он взял со стола недавно подготовленный бежевый конверт, натянул на себя свое пальто, аккуратно прикрыл скрипящую дверь и тихой поступью спустился вниз ведь, у него оставалось пятнадцать минут, чтобы успеть на встречу с ней, передать ей этот конверт, не обмолвясь и словом и исчезнуть в запутанных улицах, обреченного принять его города.

Человек не ждет, когда до важной встречи осталось пятнадцать минут, особенно если эдаким является женщина. Она планирует все до мелочей, обдумав наперед даже наряд, в котором должна на эту встречу явиться. Ночной город уложил своих жителей спать, только некоторые могли позволить себе разгуливать по его всевидящим и всеслышащим улицам. Житель мог проснуться на любой шорох, на стук неаккуратно закрытой двери, на смех вдруг, раздавшийся в переулке, на свист, на шум тормозов такси, на вой ветра, заметив что-то, из чего потом могла сложиться опасная сплетня, как случилось с женой губернатора, но это уже совсем другая история, однако ставшая всем поучительной и потому те, кому нужно было укрыться под покровом ночи стали еще бдительнее и осторожнее.

Как акула плавно и неслышно Volvo цвета металла подкрадывался к дверям здания, где находился кабинет Ивейди. Красная стрелка кончиком чуть сдвигалась выше от цифры десять, показывая как осторожно может ползти шведская крепость по узким брусчатым улицам на встречу с Ивейди. Тонкие пальчики бледных женских рук почти не сжимали руля и, доехав до деревянных дверей дома, заметив в них Ивейди, она плавно остановилась. Он будто понимал, что надо делать и быстро открыв дверь пассажирского места сел в кресло. Ивейди был уверен, что никто этого не заметил, и с той же уверенностью автомобиль покатился ниже к церкви.

Никто не ходит в церковь ночью. Прошедший по городу тоскливый дождь омыл всю округу он лился минут тридцать, что позволило ему выплакать все слезы ноября. Огромные капли настойчиво стучали по крышам домов и окнам квартир, а теперь смиренно лежали в морщинистом лице брусчатки дорог и тротуаров. Автомобиль стоял перед церковью, что позволяло Ивейди спокойно рассматривать резкие острые и целенаправленные шпили ее внешнего фасада. Всего лишь раз он обернулся в сторону молодой девушки, приехавшей за этим честным и справедливым, и оттого жестоким конвертом бесхарактерного бежевого цвета. Его то он ей молча и протянул.

АПРЕЛЬ

За несколько месяцев до этой встречи, за несколько месяцев до всего случившегося. До столкновения с Кайлом в коридоре ресторанчика, до расследования его дела, до убийства Кристины и этой встречи с таинственной незнакомкой, а именно в апреле… Ничего не обещающий апрель начался для Ивейди точно также, как и все апрели его давнего существования на этой земле. Весенние надежды на улучшающуюся погоду давно уже прошли, в воздухе запахло цветами, округа прогрелась, безмолвную тишину зимы заменили щебетания резких птиц и на земле пробудилась самая настоящая, пусть и запоздалая весна, к которой Ивейди относился ровно и даже болезненно, пытаясь большую часть весенне-летнего времени проводить в своем кабинете.

Однако поздними вечерами, услышав волнительный позыв своей птицы он уходил к ней в густой лес. Вечное солнце падало за горизонт выплеснув в небо всю гамму красных оттенков, будто не понимая, что спустя некоторое время оно вновь появится над землей. Солнце Ивейди не любил, оно нагоняло на него печаль, хотя он старался относиться ровно в благодарность за цветущие сады всего мира. Он ждал его ухода, крепко закрыв единственное окно в своем кабинете, заперев его ставни и тем самым спрятавшись от лучей светила.

Старые книги сглаживали его времяпрепровождение, он аккуратно прикладывал руку к потертой обложке и за мгновение ее читал, иногда хмурясь, иногда улыбаясь фантазии написавшего ее писателя. И потому получалось что за полдня он мог прочитать десять–пятнадцать книг. Он хорошо запоминал каждую сцену считая минуты до того мгновения, когда мог бы открыть деревянные двери и оказаться снаружи. Солнце навевало на него боль, тоску, напоминало о прошлых днях, ведь оно и еще несколько светил остались единственными свидетелями его вечности.

В тот вечер, когда у него совсем не осталось книг для прочтения он поторопился в маленький книжный магазин, находящийся в самом конце его улицы. Это был единственный книжный магазин, который закрывался в девять, а не в шесть вечера как все. Ивейди часто заглядывал в этот магазин если было время, присаживался на маленький диванчик у входа и листал какую-нибудь книжку до тех пор, пока оказывался с ней наедине, а потом по привычке прикладывал к ней ладонь и сто шестьдесят тысяч авторских слов укладывались в его голову.

Так оказалось, что в итоге в этом магазине ему не осталось что читать и потому он начал заказывать новые книги у неуклюжей старой продавщицы, и по их поступлению был вынужден их покупать, отчего кабинет его заполнился книгами, которые в последнее время он стал дарить. Он как раз сидел на диване, дожидаясь когда старушка Иза принесет очередной заказ.

Недавно он услышал, что некий молодой писатель из Парижа написал серию романов о Дьяволе. Эта весть разлетелась по всей Европе и потому заказов на эту книгу было больше, чем хлеба в магазине. Сборник состоял из трех толстых книг, Ивейди взял пакетик, как всегда оставив старушке чаевые, как вдруг двери открылись и на пороге появилась она.

Ивейди не любил рассматривать женщин и уделять им какое-то особенное внимание, люди были для него одним из творений, таких же как и горы, как и птицы, как и самый страшный зверь. Но тут в маленьком бледном личике, усыпанном мелкими веснушками, на котором гармонично были нарисованы глаза, нос и губы. Ее хрупкое тело было подвижным и легким. Ивейди отошел в сторону и положил пакет на журнальный столик у дивана.

Она прошла мимо него, украдкой заглянув в его глаза, отчего в один момент захотелось остановиться, но поймав себя на этой мысли, она кивнула ему головой в знак приветствия и прошла к кассе. Светлые волосы девушки были аккуратно зачесаны назад и поджаты у шеи толстыми подушечками несмолкаемых наушников. Звук из них сразу распространился по всему залу и Ивейди расслышал Ава Адоре Пампкинсов. Сочетание ее внешности, стиля и прослушиваемой музыки не укладывались в единую личность, что сильно удивило Ивейди и заставило его взгляд застыть на ней. Еще более смутило его поразительное сходство девушки и ее матери Элен. Историю с которой он еще вспомнит.

— Бабушка Иза, мои книги прибыли? - проговорила она, иногда оборачиваясь на вернувшегося к дивану Ивейди.

Женщина поковырялась в маленьких бумажечках, прочитав заметки и сказала, что ее заказ поступит завтра.

— Но ведь я сегодня уезжаю и меня не будет неделю! – занервничала она, -Я потому и просила на сегодня!

Старушка Иза насупила брови и уже было подготовилась нагрубить, как и делают все женщины ее возраста в такой ситуации, как вдруг Ивейди оказался у ее плеча, протянул ей пакетик со словами:

— Думаю, вас не обидит если я предложу вам свой комплект книг, а завтра заберу ваш себе. Я так понял, что мы читаем одинаковую литературу и нам обоим интересен Дьявол.

И глаза его засверкали, его амбиции и тщеславие соединились воедино и ударили в самое сердце. Лицо его растянулось в радушной улыбке, хотя мысли вылетели из окна этого магазина и летали высоко в небе, осчастливившись одному лишь факту, что кто-то еще заинтересовался книгами о нем.

Она улыбнулась, посмотрела на часы и обернувшись в сторону стоящей на пороге магазина Volvo цвета серебра, поняла, что нужно торопиться, мотор у машины работал:

— Я была бы вам очень благодарна, а вас не затруднит…

— Не затруднит!

Ивейди протянул цветной бумажный пакет, держась за его шелковые ручки, и она аккуратно взяла его кончиками пальцев, прикоснувшись к его холодной руке.

— Было бы интересно, что вы думаете о творчестве этого писателя, потому что скоро я буду с ним встречаться…

— Как это интересно! Тогда вы знаете Виктора лично?

Улыбалась ему она.

— О, да! Ведь по всем вопросам по написанию этого романа он советовался только со мной и вообще, все книги написанные о Дьяволе, не обходятся без моего внимания.

— Интересно, с чем это связано? Вы какой-то профессор в этой области?

— Нет, хотя однажды мне показалось, что и его я знаю лично.

— Виктора?

— Нет! Дьявола!

Шепотом произнес он, заметив какое удивление всплыло в ее голубых глазах. Ивейди понимал, что всю дорогу до каменного дома она будет думать о нем. И обязательно по возвращению будет его искать.

— Я -детектив, меня зовут Ивейди, мой кабинет находится на втором этаже вот этого дома, он протянул палец в сторону своего дома. По возвращению мы можем увидеться.

— А как вы думаете, может ли мне понадобиться встреча с детективом?

— Да, если он знает Дьявола!

— Она засмеялась, пожала в знак благодарности его руку и исчезла в дверях.

Старушка Иза наблюдала за всем происходящим из-под толстой оправы своих очков.

— Люблю я ее. Она из очень хорошей семьи! – успела донести она.

— Знаю, резко поменявшись в голосе сказал Ивейди, не отрывая глаз от исчезающей в переулке машины.

— Откуда знаете? -снова усмехнулась она.

— Я знаю все! Поэтому не забудьте завтра мой комплект книг!

Он медленно вышел и пошел не в сторону своего здания, а прямо к морю. Набережная была пуста, лишь изредка появлялся и исчезал в тумане кто-то на велосипеде, промелькало авто, раздавался свист ветра, Ивейди присел на скамеечку, вглядываясь в гладь потемневшего моря. В тот день оно было спокойное и потому он закрыл глаза, вдыхая его запах, представил всю недавнюю сцену их знакомства, почему то вернувшись в прошлое, и захотел было отпустить тело, чтобы вырвавшись из него, полететь вслед этой Volvo и понять кто она. Что он и сделал у своего зеркала.

Ивейди приложил руку к холодной поверхности своего зеркала, свисающего на стене и большую часть времени прикрытого черным бархатом. В зазеркалье сначала появилась серая дымка, а потом в ней прорезался каменный дом Кайла, его двор и дорога, которая к нему вела. Показалась его супруга, его дочь и он сам. Был конец недели и семейство … решило провести эти выходные дни в своем загородном доме, некогда принадлежавшем матери Кайла. Картинки в зеркале менялись и за несколько секунд Ивейди узнал о ней все, внезапно кое-кого вспомнив.

Он не отрывал он руки от зеркала и в нем показалось утро вторника следующей недели, когда она остановила свой автомобиль у единственного окна здания, где находился его кабинет, и спросив у человека, выходящего из него, не знает ли он некоего детектива, сделала первый шаг в сторону пятнадцати узких ступенек, ведущих на столь долгожданную встречу к нему. Ждал эту встречу только Ивейди, потому что она пришла отдать оплату за книги, которые он ей вручил.

Он сидел у окна, задумчиво наблюдая, как капли дождя стекают по стеклу, оставляя неровные следы. Ивейди давно привык, что никто не заходит в его маленький кабинет без причины. Этот офис был слишком мрачный, слишком старым, слишком пропитанный истиной, которую не каждый готов был встретить. Но когда дверь приоткрылась - он почти не поверил.

Она вошла. Та самая девушка из книжного. Люси. Светлая, как забытый аккорд. В руках свернутый в тонкую ленту комплект книг. Та самая редкая серия, которую он, не колеблясь отдал ей.

— Простите, - ее голос был мягким, почти прозрачным, как будто боялся потревожить тишину.-Я… хотела вернуть. Я прочла. Это… было особенно.

Он не сразу ответил. Просто, смотрел. На ее пальцы, тонко обнимающие книги. На ее глубокие глаза. Она была, как музыка, которую он боялся услышать снова. Слишком живая. Слишком искренняя. Слишком настоящая.

— Эти книги теперь ваши,- наконец-то произнес он. – я отдал их не для того, чтобы получить обратно.

— Я знаю, -она чуть улыбнулась. -Но всё же… Я подумала, что они должны быть у вас. Вдруг кто-то еще попросит. Такая доброта не должна исчезать.

Впервые за долгое время Ивейди не знал, что ответить. Внутри него что-то дрогнуло - не боль, не страсть, не голод. Что-то другое. Давно забытое, светлое.

— Вы пришли сюда только из-за книг?- тихо спросил он.

Она чуть смутилась.

— Я еще хотела сказать спасибо. За то, как вы смотрели. Тогда в магазине. Мне показалось, что вы как персонаж из этой книги. Только лучше. Тише. Глубже.

Он отвел взгляд. Если бы она знала.

— Иногда,- сказал он, не узнавая свой голос, - люди видят в нас не то, кем мы являемся. А то, что хотели бы найти.

Она чуть прикусила губу, собираясь с мыслями, и в этот момент ему захотелось-впервые за вечность-остаться. Просто остаться.

— А если я именно это и увидела? - мягко спросила она.

— Может, именно это и есть истина?

Ивейди взглянул на Люси. Она не просто стояла перед ним. Она будто освещала всё вокруг собой. Даже старый офис стал казаться просторнее и светлее.

— Вы хотите чаю? – спросил он неожиданно для себя, вспомнив о человеческой вежливости.

Она чуть удивилась, но кивнула.

— Да, спасибо… если не помешаю.

Он жестом указал на стул у книжной полки и Люси аккуратно уселась на него. Ивейди молча заварил чай. Он ощущал странное волнение, почти юношеское и всячески пытался его не выдавать, скрывая неуверенность рук. Это раздражало и трогало его одновременно.

Когда он подал ей чай, пальцы их почти коснулись. Почти, но этого почти хватило, чтобы воздух между ними стал другим. Словно время сделало шаг в сторону и позволило им остаться вдвоём без прошлого и без будущего.

— Мне показалось,- начала она, глядя в чашку, - что этот писатель… он не просто писал о Дьяволе. Он писал с жалостью. С любовью даже. Как будто хотел его спасти.

Он замер.

— А если Дьявол не хочет быть спасенным? – прошептал он.

Она подняла глаза.

— Тогда, наверное, кто-то все равно должен хотеть. Хоть один человек.

Он почти усмехнулся. Почти, но вместо этого впервые за долгое время захотел коснуться чьей-то руки не для того, чтобы взять, - а чтобы быть. Просто быть рядом.

Он знал, что она уйдёт. И знал, что захочет вернуться, и знал, что когда-то он ей будет нужен. Он знал всё и именно это мешало ему жить, как всем.

— Если захотите…- сказал он, когда она поднялась, - приходите не только из-за книг.

Люси остановилась в дверях. На мгновение. Потом улыбнулась. Та улыбка была лёгкой, почти неуловимой. Но в ней было обещание. Почти волшебное.

— Я приду.

И ушла.

— Конечно, придете…- неслышно проговорил Ивейди и остался в тишине, которая в этот раз не была пустотой, а стала ожиданием. В коридоре перестала быть слышной музыка, сопровождающая в ее наушниках.

Ты когда-нибудь кого-нибудь убивал? Ты знаешь, насколько страшно и приятно одновременно становится от этого состояния? Наверное все зависит от того, кого и при каких обстоятельствах ты убиваешь, зависит и от того, за что убиваешь. Вот от этого «за что» наверное зависит и как убиваешь.

Кайл не выходил из каменного дома целый день. Он неподвижно сидел в кресле, всматриваясь в угол двора, где несколько часов назад была похоронена Кристина. Этот день он потом забудет навсегда. День, когда, казалось бы, он присутствовал в доме физически, отпустив душу и разум далеко от себя. Ни о чем не думалось. Даже погода в тот день будто замерла – темные тучи зависли над двором, при этом дождя не было. Все вокруг будто оказалось в вакууме - стало неподвижным и безжизненным.

Впервые за все это время Кайл ощущал только одно - бесстрашие, удивительно, но после смерти Кристины у него остался осадок вседозволенности и полное хладнокровие. Глубоко в душе Кайл отвечал на свой вопрос - раскаялся ли он; восклицательным «нет!» и, наверное, повторись эта ночь еще раз, она бы снова завершилась под этими двумя деревьями в самом углу двора.

Весь этот день Кайл сидел, отпустив все, даже совесть нашедшую себе оправдание в конверте, доказывающем измену Кристины. Кайлу стал нравиться сидящий в кресле новый Кайл и, может быть, если бы он таким родился, вся его жизнь сложилась бы по-другому. Внутри него появилась небывалая сила и он был готов к любому повороту обстоятельств - именно потому он даже не пошевелился, когда в окна его дома засветилась перемигивающаяся с синего на красный цвет сирена патрульной машины. Она проехала мимо дома в восемнадцать тридцать шесть, строго по уставу, и не заметив ничего необычного, продолжила свой путь по утвержденному маршруту.

Кайл выдохнул, задумавшись о том, как спокойно стало ему на душе от мысли что теперь Кристина навсегда его, обречённая быть узницей его переполненного воспоминаниями двора. Дома стало холодно. Возникший из ниоткуда и пронизывающий сквозняк, пробрался к его телу и отозвался в ушах тихим голосом Кристины, пытавшимся что-то до него донести сквозь сжатые на ее шее его руки.

Он встал. Натянул на себя жакет, осмотрел дом, не упуская ни одной детали на случай, если в дом заявится кто-то. Все было убрано и уют, тишина, радушие и тепло родительских стен никоим образом не выдавали совершенного преступления. Кайл сел в холодное кожаное кресло своего авто и по привычке выжав педаль газа, рванулся в стройные тени высоких деревьев вдоль узкой дороги, что возвращало его в центр города. Тени то сгущались, то расползались по сторонам, провожая его и не позволяя признаться самому себе, что теперь он убийца.

Сегодня именно этой ночью Кайл позволил себе считаться правым. Он усыпил совесть, человечность и затеряв в земле следы убийства, ощущал свою безнаказанность, наслаждаясь могущественностью своего эго и исполненным приговором мужского достоинства. Дома никого не оказалось и потому он медленно прошел в спальную комнату, и не переодевшись упал на подушки, пытаясь уснуть и встретить утро. Он перестал вести счет дням, перестал что-то рассказывать Элен, хотя внутренний голос шептал ему что нужно вести себя как обычно.

— Доброе утро!, - раздался хриплый голос тайской помощницы и Кайл сделал движение головой в знак того, что услышал.

— Вам уже лучше?, - старалась быть вежливой она, Кайл ничего не ответил, усевшись за обеденный стол, - Где Элен?,- недовольно проговорил он.

— Всю эту неделю Элен постоянно на работе, она уходит раньше обычного, кстати, - тут она вытянулась в полный рост достав из полки знакомый Кайлу бежевый конверт и протянула его ему со словами: - уже второй день не могу передать вам этот конверт, он пришел по почте на ваше имя, не хотела вас беспокоить, вам так не здоровилось!

На мгновение все замерло, а потом стало вращаться вокруг этого конверта. Все тело Кайла будто обдалось жаром, от чего щеки покраснели и глаза залились кровью. Ему так хорошо был известен этот безличностный жестокий бежевый цвет и плотная бумага этого конверта. Стало тяжело дышать и тело перестало подчиняться голове. Несколько минут она продержала конверт на вытянутой руке, а потом аккуратно положила его перед Кайлом. Он нашел в себе силы и приподняв правую руку опустил ее на бумагу, ощущая его плотное содержимое, а потом подтянул к себе и собравшись с мыслями и силами обернулся к тайке.

— Если еще что-либо придет на мое имя, не вскрывая передавайте лично мне!, - повелительно и грубо высказал он и вышел из дома.

Автомобиль! Единственное место в котором Кайлу было уютно и спокойно. Он второпях разорвал конверт, вытянув из него стопку фотографий. Уставшее сознание тяжело распознавало запечатлённые на них лица и места. А может быть сознание не хотело понимать, что это он и Кристина… У входа в отель, у входа в блок, в его автомобиле, в каком-то ресторанчике, в обнимку там, в поцелуях тут…Кайл отшвырнул от себя эти всплывшие напоминания.

Руки дрогнули и сердце тоже, мысли стали катиться далеко от него, собираясь в огромный клубок, он не мог за них ухватиться, ничего не мог понять. Никого не мог подозревать или же подозревал всех. В одно мгновение стало и больно и страшно, отчего он со всей силой несколько раз руками ударил по рулю автомобиля и, заведя мотор вырвался со двора своего дома.

Ресторан «Жемчужина» 12:45

Бывает же такое, ты рождаешься в маленьком для всего мира, и в огромном для тебя городе, раскинувшемся вдоль побережья моря. До тебя этот город был маленькой деревенькой, он рос с тобой, деревянные избушки сменялись на современные виллы, непроходимые дорожки превращались в извилистые дороги, соединяющие теперь города между собой, в твой город стали заезжать все больше разных людей, увязывая с ним свои судьбы, протягивая ему свои руки, надеясь на него, оставаясь ему благодарным за взаимность, ненавидя его за безответность.

Город расширяется, теперь он берет свое начало с набережной, возвышается в свечах новых зданий, местами и новыми домиками рассыпается в горах, теперь берег его молчаливого моря населен маленькими яхтами, высыпанными в воды как игрушки перед ребенком. И подхватив их покатые формы, море резвится с ними в ветер покачивая, а в жару, удерживая элемент роскоши человека у себя на груди. Море прислушивается к шепоту города, всматривается в его рост над ним, узнает каждого его жителя. Город живет своей жизнью, ни на секунду не задумываясь о том, что он есть, что он создан, что он будет существовать благодаря этой непобедимой стихии вечности.

Ты понимаешь только одно, что когда-нибудь закроешь двери своей судьбы, может быть куда-то переселившись, обретя вечность, а может, исчезнув навсегда по мере того, как будет исчезать в земле твоя плоть. Ты уйдешь, но твой город останется. он будет шагать из века в век, встречать и провожать чужие судьбы, забыв о твоей. Это справедливо? А что есть справедливость? Полюбить на 52-ой год своей жизни, позволить душе эту роскошь, изменить жене и даже быть готовым оставить ее, быть обманутым и самому испытать боль предательства, пройти мимо и забыть, или же по истечении обстоятельств в одурманенном плену своих чувств стать убийцей - что из этого справедливость?

Вот ты, бежевый конверт, как по линейке вырезанный в 20 сантиметров шириной и 15 сантиметров высотой, заполненный напоминанием о прежних счастливых днях и в тоже время обжигающий этими воспоминаниями, кто тебя послал? Есть ли ты, справедливость? Что ты пришел сказать? Ты пришел сказать, что зря все это было? Зря я позволил себе все это прожить? Либо ты пришел сказать, что ты все знаешь? Либо ты пришел сказать что зря, ее больше нет? Либо ты пришел сказать, что скоро я за все заплачу? Либо тебе просто нужны деньги? Чей ты?

И в голове у Кайла мелькали лица Элен, Ивейди, Кристины и даже ее любовника. Список подозреваемых не рос, он обобщился и было еще одно лицо Х - это случайный свидетель, который мог знать либо Кристину, либо Кайла и теперь пытающийся заработать немного денег.

Кайл сидел в ресторане «Жемчужина» и под бунт впечатленных осенним небом волн, путался в догадках, запивая один бокал виски другим.

Ивейди….

— выдохнул он, засмотревшись на маленький круглый столик в углу веранды, за который очень давно при первой встрече сел Ивейди.

Надо было продолжать жить. Кайл ничего не знал о семье Кристины, но не было гарантии, что в один из дней ее не начнут искать. Надо было быть готовым ко всему. Он вытянул перед собой, бокал дав понять официанту, что нужно принести еще и стал вырисовывать себе продолжение свой жизни в обычном темпе, чтобы ни у кого в отношении него не было никаких подозрений.

А значит, завтра рано утром он поцелует теплый лоб Элен, допьет горький кофе, приготовленный любопытной тайкой, у входа накинет на себя любимое пальто и нырнув в металлического друга, рванет к застекленному офису свой компании. Он натянет на лице обычную для всех улыбку, будет жаловаться на грипп, который вот уже дней десять как мучает его. Он сожмет руку в кулак и поднесёт ее ко рту, откашлявшись в знак подтверждения факта своей болезни, и усядется в забытое кресло директора компании, объявив о внеурочном собрании, как вдруг в его светлый и теплый кабинет, вызывающей покачивая круглыми бедрами, войдет весьма глупая секретарша, которую так сильно не любит, но молчит об этом Элен, сдавливая в себе эту истеричную женскую ревность.

Глупая секретарша, пытаясь быть незамеченной, обойдет круглый стол с сидящими за ним сотрудниками, повиснет над его правым плечом и в самое ухо что-то прошепчет ему, обдав приятным теплом своих губ, но это будет как сон. Как самый страшный сон, потому что он поймает ее взглядом у самых дверей, раскачиваясь в кресле и обнаружив в ее костлявых руках этот ужасный бежевый конверт. Этот конверт – приговор его спокойствию, приговор его планам, приговор его будущему. Она положит его поверх всех документов и переписок, и беспощадно исчезнет, достучав каблуками до самого выхода.

Кайл вертясь в кресле мельком пробежит прозрачным взглядом по лицам сотрудников и как зверь, обнявший свою жертву, обнимет этот конверт ладонями обеих рук, подтаскивая его к себе. Он опустит руку под стол, и подтянув к себе свою кожаную сумку, запихает в нее еще одно послание. Кайл досидит до конца, изрядно сбившись с мыслей. Он больше не будет слышать никого в кабинете, дождется того момента когда, можно будет объявить об окончании всех решений и схватив кожаную сумку он выбежит из офиса, пролетев по ступенькам лестницы 6 этажей.

Он снова залезет в металлический корпус своего автомобиля и снова достанет стопку новых, но в этот раз очень страшных фотографий той ночи, когда Кристина смешалась с землей его сада. Вот она на первой фотографии заходит в его дом, во мраке дверей можно распознать его опухшее от виски лицо. Фото явно делалось с расстояния 10-15 метров, а вот на второй она лежит в гостиной, пытаясь вырваться из его рук, а он сверху сидит на ней, сдавливая тонкую шею, а вот он с лопатой выбегает во двор - это фото явно было сделано из гущи его дворовых деревьев, а вот он в яме, а теперь в яме уже Кристина и он сверху, а теперь ямы нет, а тут он моет веранду и в окнах дома отразилась та самая белая луна, пообещавшая ему забыть и никому не рассказывать о случившемся в ту ночь.

Фото делалось с разных ракурсов, то есть в минуты, когда он метался по дому и двору, кто-то искусно подбирал кадры и менял положение. Этот кто-то хорошо знал дом и двор, если учесть, что первая фотография была сделана со стороны входа в дом, а все последующие с внутренней части двора, если не считать двухметрового забора, смешавшегося с лесной гущей, опоясывающей сад его дома. То есть этот кто-то знал о задних воротах и сделав пару съемок на входе, в момент когда он и Кристина ругались, сделал почти сто шагов по дороге вдоль забора, зашел во двор заднего входа, спрятался в гуще деревьев и наблюдал за происходящим в гостиной оттуда, и хладнокровно делая кадр за кадром собирал, против него улики.

Кайл тяжело помнил этот день, в иной момент ему было страшно его вспоминать. Но чувство, которое не покидало его тогда, что в доме он был не один теперь доказалось. Он не верил своим глазам, потеряв былую уверенность и сжав кулаки, навел машину на дорогу, ведущую к кабинету Ивейди.

В тот день ветер сидел на ветках осеннего леса. Он раскачивался в пышных шапках золотых листьев, всячески пытаясь скинуть их на холодную землю. Он поднимался в самое небо, взвивая за собой крупные листья, таскал их из стороны в сторону, а потом безжалостно отпускал, надменно всматриваясь, как обреченно и легко они упадут на холодную землю.

Ему совершенно не хотелось лететь в сторону моря, наверное, если бы не циклон, то эту осень ветер провел бы в шершавых листьях леса, иногда цепляясь за острую хвою дружелюбных сосен. Закружив в циклоне и развернувшись над лесом, ветер успел ухватить несколько листьев могучего клена и повести их за собой в центр города. Он будто погонял разноцветные убранства огненного оттенка, донеся их до крыш старых зданий, рассыпанных вдоль центральной улицы и будто с поклоном уставившихся на владычицу этого города — белую церковь.

Над этими же крышами ветер остановился. Облетел церковь и высыпав на мелкую брусчатку площади напуганных и обездоленных лесных гостей. Тут их судьбы могли закончиться, но Ивейди, согнув правое колено и облокотив локоть на левое, собрал эти листья с мокрой брусчатки. Собрал их будто в букет, аккуратно взявшись за их хвостики. Поднял голову наверх и всем лицом улыбнулся никому не зримому ветру.

В ответ ветер вспорхнул над ним обкружив его, обдав своим холодом и отлетев высоко в небо бросился в волны моря, слившись с ними в единое целое.

Ивейди дошел до церкви в тот момент, когда в его кабинет постучался Кайл. Ивейди исчез в дверях церкви, вдохнув священный аромат незабываемого ладана в кадилах. Кайл дернул ручку старой двери и она оказалась открытой:

— Вы тут, Ивейди? — полушепотом произнёс он.

Ответа не последовало, сквозь открытую щель двери потянулся приятный запах ладана, Кайл сразу узнал этот аромат и потянулся внутрь.

Ивейди сделал несколько шагов в сторону алтаря, присев на деревянную скамеечку и аккуратно сложив перед собой руки, Кайл сделал шаг вперед, подойдя ближе к столу и присел на старый стул. На столе лежали разные документы, досье и заметки Ивейди в кожаном блокноте. Кайл пододвинул к себе блокнот, какие-то имена, какие-то адреса, ни одного упоминания о нем или связанным с ним делом.

Ивейди смотрел на алтарь, взгляд Кайла остановился на черной ткани, прикрывающей загадочное зеркало. Ивейди сидел на скамейке, не отрывая глаз от алтаря — место встречи верующих с Богом. Кайл подошёл к зеркалу и стянул с него черную ткань.

В то же мгновение в нем появился уставший мужчина с немного припухшими веками глаз, бледной кожей и опустевшими глазами. Кайл сразу узнал себя. Немного смутившись и опечалившись этому своему виду.

Ивейди смотрел на крест, оглядывал зажженные свечи, рассматривая откидывающиеся от них тени. Он вдыхал аромат ладана и будто с кем-то говорил. На мгновение он закрыл глаза и в них мельком прошла сцена как Кайл вошел в его кабинет. Он резко открыл глаза, совершенно не удивляясь этому.

Свечи погасли, как по желанию Ивейди, образовавшаяся поверх каждого фитиля дымка стала таять в воздухе, а по стенам продолжали ползать длинные бездушные тени, те самые тени, что недавно ползали по стенам дома Кайла. Тогда забив душу в угол, Кайл боялся их, запивая этот страх горьковатым виски. Ивейди же расплылся в хитроумной улыбке, рассматривая их как своих гостей, как своих подчиненных, безукоризненно выполняющих каждый его приказ.

Кайл рассмотрел деревянную рамку зеркала, тяжело было представить сколько ей было лет. Ивейди рассматривал деревянный крест, четко зная сколько было лет свисающему с него человеку. Кайл больше не узнавал себя. Ивейди знал все. Каждый день, каждую секунду, сейчас он был на встрече с самим собой, на той же встрече с самим собой был Кайл.

Как под гипнозом он вытянул руку и несколькими пальцами прикоснулся к холодной поверхности зеркала, отчего в нем появился синий туман и Кайл дернулся в сторону — туман мгновенно исчез, он будто понял связь и приложил к поверхности всю ладонь.

Туман снова появился, зеркало знало, зеркало всегда знало, что хотел увидеть Повелитель, но ладонь Кайла была потеряна, и потому зеркало черно-белыми кадрами стало отсвечивать вразброску похороны его матери. Его рождение, похороны его отца, его женитьбу на Элен, фрагменты из университетских лет, его первый поцелуй еще в школе, его давно умершего любимого пса, встречу с Ивейди у входа в «Жемчужину», рождение Люси, первую ночь с Кристиной в ее арендованной квартире, поздравления Люси с его юбилеем.

В одно мгновение туман рассеялся, его образ в зеркале исчез и вместо него с той стороны стекла показалась Кристина, она стояла лицом к лицу с ним, с забитыми землей глазами и ртом, ее светлые волосы тоже был выпачканы, она протянула к нему свои руки из зазеркалья и воздух в комнате запах сыростью и землей.

Кайла отбросило в сторону от увиденного, он хлопнул дверью и быстро выбежал из здания. Тени сползли со стен, черной дымкой поползли по полу, собрались у ног Ивейди и как только он открыл глаза, они бросились в сторону дверей церкви, пустившись по мокрой брусчатке, заползая по шинам и дверям внутрь автомобиля Кайла, они рассеялись на заднем сиденье, заполнили пространство невидимым дымом и стали терпеливо ждать вылетевшего из здания Кайла.

Он обрушился в кресло, выжав педаль газа, выкручивая баранку руля и пытаясь исчезнуть с этой улицы. Ивейди еще раз посмотрел на алтарь, улыбнулся и медленным шагом пошел в сторону своего кабинета.

Раннее утро местности где располагался старый дом Кайла всегда было необычно. Так как дом утопал в лесной гуще, создавалось ощущение, что солнце появлялось тут позже, чем во всем городе. Нежные лучи сочились сквозь гущу листьев, легко дотрагиваясь до панорамных окон дома, сразу же прогревая воздух в доме. Маленький Кайл сразу ощущал на себе эти прикосновения и вытягивался под одеялом. На тот момент на кухне уже готовился его завтрак.

Кайл вертел баранкой руля, погрузившись в воспоминания детства и чувствуя, как ком боли подкатил к горлу. В эти мгновения он бы отдал остаток жизни за возможность вернуться в те годы. Он резко почувствовал любимый запах маминых духов. На мгновение ему показалось, что она сидит рядом в пассажирском кресле, отчего его передернуло и руль чуть было не вырвался из рук.

Понимание, что это была мама успокоило его и он всмотрелся в ее аккуратно постаревшее лицо. Она смотрела на сына глазами цвета неба. Кайлу так был знаком этот взгляд — взгляд осуждающий его.

— Я знаю мам, ты меня не простишь. Я уничтожил наш дом. Я уничтожил свою жизнь. Попытайся меня понять. Ты мне так нужна. Я остался совсем один.

Тебе доводилось когда-нибудь видеть мужские слезы? Это самое красивое состояние, которое можно получить от мужчины. В этих слезах никогда не бывает слабости. Мужчины плачут, проявляя силу. Их слезы печали, слезы боли и есть проявление той самой силы. Ты знаешь, что не каждый мужчина способен на это проявление. Эти слезы показываются очень редко, но если вам довелось их увидеть, знайте, что мужчина доверил вам самое сокровенное, что есть у нас у людей — свою душу.

Слезы Кайла за всю его жизнь видела лишь его мать. Он мог позволить себе это появление только при ней, будто не замечая ее присутствие на кухне или в их роскошном густом как лес саду.

И вот опять она сидит рядом с ним, он чувствует пряный аромат ее парфюма, который сам ей выбирал и дарил, она сидит такая свежая и теплая для умершей, он протягивает к ней свою плотную руку, взяв ее руку в свои ладони и глазами выискивает место, где можно остановить авто и прижаться уставшей грудью к единственному близкому человеку на всей земле.

Так Кайл и поступил. Массивное авто прижалось к обочине, он обернулся в ее сторону и положил на ее плечо уставшую голову.

— Мама, ты не поверишь, но я так хочу к тебе. Забери меня.

Она не двигалась, она не погладила морщинистой рукой его волосы, она не стала его успокаивать. Запах ее духов резко исчез, и голова Кайла наполнилась отвратительным запахов гнили и сырости. Он приподнял голову, ощутив как мягкий свитер матери превратился в холодную шелковую ткань, резко оторвался от ее плеча, увидев перед собой забитое землей тело Кристины.

Глухой крик вырвался из авто, но совершенно не был слышен в лесной округе, так как авто было заперто и как Кайл не старался открыть дверь, это у него не получалось. Кристина сидела в пассажирском кресле, не оборачиваясь в его сторону, а Кайл бился в истерике, пока внезапно не ощутил что сознание стало его покидать и он опрокинулся на руль.

Кайл не знал сколько времени он провел в этом состоянии, однако проснулся от на стука. Огромная черная ворона сидела на капоте машины, со всей силой ударяя по нему своим клювом. Кайл медленно посмотрел справа от себя. И когда понял, что в машине он один, обернулся в сторону наглой птицы.

Она стучала по одному и тому же месту, иногда поднимая на него свой черный взгляд и продолжала стучать, будто вызывая его из авто. Вокруг было темно. Голова сильно болела и ощущение, что на заднем кресле машины есть еще кто-то не покидало его ни на секунду.

Он дернул ручку и открыл дверь, тяжело вывалившись на дорогу. Каждый кусочек тела неистово болел. Кайл прогнал птицу, потер рукой место, где она успела оставить след и вернулся обратно. Движения у него были замедленные и несосредоточенные, в иной момент ему становилось тяжело волочить за собой ноги.

Заведя мотор, он продолжил путь в сторону дома, крышу которого стал видеть спустя несколько минут. Запах сырости и гнили не покидал его.

Оставив машину во дворе, он прошел в сторону сада, внимательно рассматривая все вокруг, вроде все было так как он оставил, но в тоже время было и не так. Например, стеклянная дверь гостиной, ведущая в сад была приоткрыта, отчего в комнату нанесло много листьев со двора. На столе стоял бокал с недопитой водой.

Кайл приподнял его на свет, пытаясь рассмотреть нет ли на нем следов от помады или губ. Кресло было странно сдвинуто, хотя Кайл помнил, что всю мебель он аккуратно расставил, не мог вспомнить пил ли он воду, когда не обнаружил следы от губ. Все было вроде как должно было быть и в то же время все было по-другому. Сознание стало уставать от этих мыслей.

— Если ты жива, покажись! — проговорил он, резко улыбнувшись своим мыслям.

Понять это можно было лишь… Кайл бросился в сторону подвала, схватил рукоятку лопаты и выбежал в сад. Земля, куда была зарыта Кристина, показалась ему странной и он бросился раскапывать яму, удивляясь внезапно наполнившей его силе.

Он не замечал времени, не замечал ничего вокруг, округа не замечала его, кроме черного ворона, усевшегося на ветке и боковым взглядом вместе с ним рассматривающего пустую могилу Кристины.

Кайл вздрогнул, сделал еще несколько движений лопатой и вдруг откинулся в сторону от охватившего его ужаса — могила была пуста. Кристины в ней не было.

Во дворе стали четко раздаваться чьи-то шаги. Кайл понимал, что он находится в сознании и это не была игра сознания. Он затих, визуализируя откуда они разносятся. Внезапно раздался хлопок и Кайл понял, что огромная стеклянная дверь, разделяющая дом и двор закрылась.

Кайл затаил дыхание, крепко сжав в руках рукоятку лопаты, на спине проступил холодный пот, и Кайл ощущал пульс сердца в ушах и голове, шаги медленно приближались к яме и он прижался к стенке холодной земли, уставив на верх глаза и мысленно подготавливая себя ко встрече с незваным гостем.

Шаги стали неслышны и Кайл понял, что ступающий встал на землю и теперь приближается к яме, отчего в яму стал доноситься шелест листьев из-под ног идущего. Кайл задержал дыхание и приподнял лопату на случай если надо будет защищаться.

Шаги стихли. Кайл снова почувствовал теперь уже легко узнаваемый запах гнили и сырости и внезапно ощутил резко вытянувшуюся вдоль ямы чью-то тень. Он стоял прижавшись к стенке так, что идущий в его сторону оказался бы за его спиной. Кайл прислушался к дыханию, которое стало отчетливо слышно над ним.

Поднять голову и посмотреть кто это, становилось безудержно страшно. Но он выждал несколько минут, понимая, что хриплое дыхание все еще над ним и поднял в небо глаза, и тут в глазах у него мелькнула картина — как в это же самое небо, но с другого угла могла смотреть Кристина.

Никого не было и дыхание стихло. Боже, как было страшно, это небо с глубины холодной грязной ямы. Идущий будто исчез, шаги больше не повторились и Кайл начал делать попытки, чтобы выбраться из ямы.

В порыве найти на дне ямы Кристину он выкопал глубже и теперь под силой тяжести тела не мог из нее выбраться. Ноги соскальзывали со стенок, и он повторял прыжок изнутри по несколько раз, пока силы не иссякли и прислонившись к углу он медленно сполз в яму в той позе, в которой в ней лежала Кристина.

Кайл вытянул перед собой ноги и опустил по бокам руки. Холод земли пронизывал все его тело, а перед ним стояла исцарапанная стена почвы его сада. Он закрыл глаза и опустил голову.

Стало вечереть и из автомобиля черной дымкой выползла тень и потихонечку поплыла в сторону дверей дома Кайла, она просочилась сквозь двери и проплыла в гостиную. Просочилась сквозь двери гостиной и оказалась во дворе, медленно спускаясь в яму, где замерзал Кайл. Тень заполнила собой яму так, что в ней стало темно как во мраке ночи.

Кайл понял, и что все происходящее с ним необъяснимо и человеческому сознанию неподвластно. Доказать все происходящее с ним у него не получится и потому он позволил своему сознанию, находясь в этой холодной могиле во мраке окружившей его черной тени, отпустить себя.

Сознание стало покидать его разум, смешивая прошлое и настоящее, стало водить его по коридорам страха, и вырвалось из его груди диким наполненным ужасом смехом. Это помогло ему забыться и больше не бояться. Теперь появившаяся перед ним, вымазанная в грязи Кристина больше его не пугала.

Он потянулся к ней ближе со словами:

— Я прошу, прости меня.

Он попытался положить голову на ее плечо, но сильно ударился лбом о холодную почву краев могилы. В одно мгновение ему захотелось, чтобы над ним появился кто-то и взмахивая лопатой стал заживо его закапывать, помогая заболевшей душе покинуть уставшее тело.

Кайл провел в могиле весь день до позднего вечера, в нее спускались поочередно, то постоянно молчащая мать, то замаранная в грязь Кристина. Пальцы рук и ног сильно замерзли, становилось больно дышать. Плакать не было силы, а звать на помощь было некого. Он закрыл глаза, обняв руками грудь и понимая, что впервые за долгие годы его жизни ему хочется умереть.

Прошло несколько часов. Чуть слышным эхом до Кайла стал доноситься голос Люси.

«Папа, папа!» — послышалось во дворе и он резко открыл глаза.

Над могилой стояла чья-то тень, а фонари дворового освещения были включены. Кристина в мгновение исчезла из могилы и что есть силы он стал кричать:

— Люси я тут, в конце двора, помоги мне доченька! — и над его головой обойдя могилу появилась фигура напуганной и заплаканной дочери, она упала на землю вытянув перед ним тонкие руки.

— Папа, что ты тут делаешь? — недоуменно всхлипывала она, что есть силы вытягивая отца из могилы.

Кайлу удалось вытянуть из ямы полтела с третьей попытки. Люси вытянула его на себя, крепко обняв остывшее тело и поглаживая спину и руки отца пыталась его отогреть.

— Пойдем отсюда!

Кайл опустил руку на плечо дочери, оперевшись на нее, она обняла его за талию и помогая идти, довела до дома.

После горячего душа Кайл аккуратно улегся на диван, Люси накрыла его теплым одеялом и принесла горячий чай, не отрывая глаз от задумчивого лица отца. Он уставил в потолок покрасневшие от горячей воды глаза.

Она перемещалась по комнате, успев отстирать под проточной водой грязь и закинуть одежду отца в стиральную машину. Люси убрала дом, почистила его обувь, отмыла следы грязи на веранде, приготовила суп и старалась не беспокоить отца, дав ему возможность отогреться. Она натянула ему на ноги шерстяные носки.

Кайл лежал неподвижно, он не ощущал ее рядом. В старом доме на большом кожаном диване закутавшись в плюшевое одеяло лежал Кайл, рядом с ним, обняв его голову, сидело его сознание для которого по комнате передвигалась Кристина.

Она прикладывала грязную руку с набитыми под ногтями землей руку ко лбу Кайла, пытаясь прощупать его температуру, подносила к лицу тарелочку супа, пытаясь его покормить, она втирала ему в руки полезную мазь, пытаясь согреть ею тело. Она ходила из комнаты в комнату приводя в порядок дом.

Отуманенное сознание слышало как с конца туннеля растертое:

«Папа, поешь. Папа, попытайся уснуть. Папа, что произошло?»

Потом Люси-Кристина присаживалась напротив, пытаясь поговорить, но Кайл зажал губы и закрыл глаза. Больше думать обо всем происходящем он не хотел и это состояние безумия начало ему нравиться. Оно освобождало сразу от всего — от страхов, тревоги, совести, и всех остальных чувств.

Перед ним в огромной раме окно-двери появилось печальное лицо полнолуния. Это был освещенный круг, напоминавший ему о той ночи, и Кайл зажмурил глаза и заставил себя уснуть.

— Мама будет беспокоиться, папа! Нам нужно вернуться домой, — услышал он у самого уха и рухнул в сон.

Бордовое платье Элен надевала по особенным случаям и на особенные встречи, оно идеально садилось на красивые контуры ее тела, облегая стройную талию и подчеркивая высокие ноги. Она подкрасила губы и аккуратно уже у выхода из дома накинула на плечи серое пальто.

Свой тогдашний наряд она дополнила серыми балетками из натуральной замши и завершила его парочкой пшиков уверенного в себе Versace.

Металлический Volvo припарковался у рыбного ресторана в горах, Элен часто заезжала сюда, когда хотела оторваться от всех тех, кто узнавал ее в набережных кафетериях города. Улыбчивый официант, не дожидаясь заказа, принес ей бокал красного вина.

Узнав номера ее автомобиля, он вежливо улыбался, встречал ее у входа и провожал до столика, который она успела зарезервировать по пути. Элен чувствовала себя превосходно, ощущая всю силу женской энергии. И чувствовала себя в любом возрасте превосходно.

Добавлял уверенности ее походке восхищенный и чуть уловимый взгляд молодого официанта. Сердце начинало отстукивать чаще и гордость от того, что она женщина наполняло ее изнутри.

Элен уважала себя, считая что проходит этот жизненный путь достойно. Иногда она пыталась выковырять из сознания кого-нибудь, кого она обидела, не поняла, не пожалела или не заметила и таких людей не оказывалось, отчего ее тонкие губы аккуратно заплывали в щеки и на лице вырисовывалась нежная улыбка интеллигентной женщины.

— Я так рад вас видеть, — переступая с ноги на ногу, с трудом выдыхая зажатый воздух в груди молодой официант, получив в ответ задумчивую улыбку.

Справа и слева от нее стоял густой лес, где-то высоко в небе вспархивали невесомыми крыльями и летали своенравные птицы. Чуть ниже продолжал жить ее город. Где-то в кабинете офиса листал бумаги Кайл.

Нет! Он не обнимал Кристину, не целовал ее губ, не признавался ей в любви, не прижимал к себе ее молодое тело, не утопал в ней, обливая ее амбиции самыми жаркими комплиментами.

Элен считала, что человек не может изменять если любит. В романах, которые она читала каждую ночь, этого не было. Кайл никогда не сделал бы того, что могло бы разбить ее сердце.

За долгие годы супружеской жизни, она ни разу не позволила даже подумать об этом, а ведь она нравилась мужчинам, и даже тем, кто назывался Кайлу другом. В ней было достаточно самообладания, чтобы смолчать либо напомнить покушающемуся на ее любовь о своих тёплых чувствах к мужу.

Она с пониманием относилась к тому, что последние полгода Кайл засыпает в их общей постели и просыпается уходя из нее, не оборачиваясь к ней, несколько раз она думала поговорить с ним на эту тему, но потом боясь его обидеть решила подождать того момента, когда он откроется ей.

Момент заставивший ее переосмыслить всю жизнь настал тогда, когда она нашла в кармане его брюк чеки оплат номеров в отеле, оплат дорогостоящих подарков — даже тогда она молчала, она молчала вечерами, всматриваясь в свое отражение в зеркале.

И успокаивая женскую душу тем, что это не старость и потеря интереса к ней, это тот период, который она достойно прошла, воспитав взрослую дочь, успешно ведя дела компании, сохранив семью; она искала причину в себе, задыхаясь в обидах и боли, выплакивая их под струями воды душа, уходя в работу и все больше времени проводя с Люси.

Она смолчала и тогда, когда на воротнике стиранной глаженой рубашки Кайла появились следы чьей-то косметики.

— Мама, что с тобой происходит? — однажды спросила Люси, всматриваясь в заплаканное лицо мамы, на что Элен совладала собой и увела тему разговора, но не увела мыслей дочки от своего разбитого, обиженного и заплаканного лица.

Рассказывать дочери об этом унижении она не хотела. Разбивать сердце дочери и настраивать ее против отца тем более, вся жизнь Люси была впереди и она не должна была терять веру в умение мужчин хранить верность.

— Мама, вот смотри, если ты мне не расскажешь, я обращусь к своему другу детективу и все узнаю сама, — пытаясь поднять настроение матери, засмеялась Люси, и взяв мать под ручку она сделала несколько шагов по брусчатой улице в сторону магазинов одежды, вот здесь она вытянула палец:

— Вот здесь его кабинет, так что сейчас мы купим себе красивых платьев, а потом присядем, выпьем кофе и ты мне все расскажешь.

— Улица Горка, 23, — прочитала Элен надпись на доме, где находился кабинет Ивейди и зашагала вперед, задумавшись над словами Люси.

Разговор в кафетерии не сложился. Люси трепала пальчиками локон своих волос, то обижалась, то упрашивала маму довериться ей, понимая, что что-то происходит, мама же пообещала во всем разобраться и только потом все ей рассказать.

— Моя маленькая девочка, помни одно, я тебя очень, очень люблю.

Остывший кофе отбил желание его допить, Элен и Люси взяли в руки разноцветные бумажные пакеты и двинулись в сторону городской парковки, пройдя мимо белого здания церкви.

Горки, 23. Старое здание. Приоткрытые деревянные двери. Брусчатка. Церковь. Кофе. Глаза Люси. Потерянность. Заселившие глаза слезы и неповторимо приятное желание поговорить с другом Люси — детективом, который поможет просто понять почему?

Бокал вина был допит наполовину, в голове стало легко, а мыслям грузно. Осадок боли лежал где-то на дне души и готов был выбраться в любую минуту.

Стульчик рядом сдвинулся с места и в него аккуратно спокойно сел Ивейди.

— Вечер добрый, дорогая Элен, — раздался его бархатный поставленный голос, произносящий каждое слово настолько тепло и душевно, что под него можно было уснуть.

Это был молодой мужчина лет 28–30. Изысканно одетый по последнему слову моды в укороченное пальто испепеляюще черного цвета, поверх которого был накинут широкий серый шарф в черную полоску, его образ дополняла широкая кепка, надетая на голову так, что ее край выступал вперед над глазами, придавая образу вольготности и уверенности.

Элен засмотрелась в его лицо. Прямые брови приподнимались выше у виска, глаза были миндалевидные, с немного опущенным веком, придававшему общему выражению глаз грусти, нос был прямой и укороченный, аккуратно уходящий в прямой полукруглый подбородок, губы были тонкие, удлиненные с приподнятыми уголками, волнистый темный волос прикрывал шею, укорачиваясь выше ко лбу и складываясь в аккуратные дуги, придавая образу мягкости и романтичности.

Ивейди был среднего роста, красиво сложенный, контуры пальто выдавали широкие высокие плечи, аккуратную талию и стройные ноги, которые продолжали контуры его красивой фигуры. Его обувь была новой и до блеска чистой, на полностью плоской подошве мягких замшевых макасин, отчего походка его была бесшумной и легкой.

Элен вдохнула ненавязчивый аромат его духов уловив в них чужой запах ладана. Чувствовалось, что запах ладана одежда и обувь Ивейди подхватили где-то по пути. Запутавшись в мыслях, рожденных от образа и общей энергетики этого молодого человека, она не знала с чего начать.

— Вы мне очень нравитесь, Элен.

Она повернула в его сторону удивленные глаза.

— Нет нет, ни в коем случае не обижайтесь на меня, просто позвольте мне эту искренность. Мне нравится тонкость вашей души и сила которую вы можете проявлять в нужной ситуации. Вы истинная леди и достойны всего самого хорошего. Я понимаю, что в этой ситуации я вам не советчик, я хорошо помню тот день, когда вы ко мне обратились, я пообещал вам, что ваша дочь несмотря на то, что иногда мне доводится сталкиваться с ней в книжном магазине за углом, никогда не узнает о вашем заказе, по крайней мере от меня.

Я хочу предложить вам не открывать этот конверт, — он положил на стол плотный бежевый конверт. — У вас красивая жизнь, Элен. Вы можете ее продолжить и без этой истины, поверьте мне, предательство настолько ничтожно и никчемно, что недостойно вашего внимания и расстроенных чувств.

Вы настолько сильны, что умеете собирать кусочки счастья из бухгалтерских отчетов вашей компании, из обедов и ужинов с вашими сотрудниками и партнерами, вы счастливы в примерочных дорогих магазинов, вы счастливы, когда смотрите в зеркало, поверьте мне, в этом отражении нет увядания, самого понятия увядание нет, человек бесконечно растет. Человеку остается право выбора — будет ли вместе с ним расти его душа.

Давайте разорвём этот конверт вместе, пожмем друг другу руки и останемся самыми добрыми друзьями.

— Ивейди, почему?

— Потому что такова натура человека! У кого-то это животный инстинкт, у кого-то образ жизни. Этот факт настолько ничтожен по сравнению с масштабами и сущностью самой жизни…

— Ивейди, — она прервала его, — я отдала ему всю жизнь, у нас замечательная дочь, у нас красивый дом.

— Иногда бывает ситуация, когда людям становится необходимо испробовать новые чувства, пусть даже обжигающие, причины и ситуации измен бывают разные, не всегда жена — жертва…

— Я это понимаю, я не буду смотреть в этот конверт! Вы правы! Я буду выше этого! Я от всей души благодарна вам за это тепло, за эти добрые слова, но вы ответите мне на несколько вопросов.

— Конечно! — Ивейди всмотрелся изумрудно зелеными глазами в ее голубые глаза, Элен опустила глаза, вдохнула воздуха.

— Она моложе меня?

— Да!

— Красивее?

— Красота вещь относительная. Она просто моложе.

— Он ее полюбил?

— Мне кажется мужчины не могут любить! Да и вообще, я в любовь не верю! Обычная животная страсть! С ней он начал испытывать что-то, что не испытывал либо забыл что испытывал.

— Он счастлив с ней?

— Счастье это мгновение. Если вам не жалко для него эти мгновения, пусть испытывает, потому что мгновения временны, а счастье хрупкое. Элен, посмотрите на этого молодого человека, вы знаете что он без ума от вас? И он готов на эти мгновения с вами! Вы хотите этого счастья? Ответьте, но только подумайте!

В глазах Элен промелькнула картина, она и этот высокий официант в темном номере какого-то отеля скрываясь от всех знакомых на улице, отдались друг другу. Он покрывает ее тело горячими поцелуями, она закрывает глаза наполняясь острым желанием быть любимой. Шелест простынь, мгновенный жар, какой-то путь, сотканный из лжи, ведущий в никуда, а на утро смешанные чувства наслаждения и ощущения запачканности. Глаза Люси, осуждающие взгляды близких, разбитый Кайл, Элен вырвала себя из этой фантазии.

— Нет, Ивейди, нет! Меня все в моей жизни устраивает. Спасибо вам, — она взяла его за руку, — я попытаюсь совладать собой и сделать так, чтобы сохранить семью.

— Вы потрясающая, Элен! Было приятно работать с вами! Хотя было больно нести вам эту новость.

— Взаимно. Я заберу конверт, но обещаю, я никогда его не открою.

— Будьте осторожны, чтобы он не попал ни в чьи руки и не создал вам проблем.

Она встала, поправив платье, пытаясь не расплакаться. Ивейди уловил как дрогнули ее губы, отчего ему тоже стало больно. Она сделала несколько шагов в сторону выхода.

— Элен, я больше чем уверен — осмелюсь сказать это, что жизнь сложится так, что он расплатится за вашу боль и растоптанные чувства.

— Ивейди, поверьте, я этого не хочу. Если он решит уйти, я не буду ему мешать. Я извлекла урок и вложу все силы, чтобы моих ошибок не совершила моя дочь.

Бежевый конверт прижался к ее набитой болью груди, прошагал с ней несколько метров в сторону парковки, сел в маленький вольво и был жестоко брошен в бардачок автомобиля. По возвращению в офис Элен намеревалась спрятать его в сейфе своего кабинета.

Ивейди поднял глаза, всматриваясь в гущу леса, раскинутую вдоль ресторана, он вдыхал запах как животное чувствуя тепло смотрящей на него сквозь заросли соскучившейся без него зловещей птицы.

Он защурил глаза, уловив ее глаза и подал ей знак, не открывая рта, не меняясь в лице, что скоро они встретятся.

Из леса раздался страшный визг, безумный крик, ужасающий вой и все это слилось в единый звук, вылетевший из гортани огромной черной птицы. Элен вздрогнула. Вздрогнули все сидящие в ресторане, весь его персонал, вздрогнуло каждое животное в лесу.

Птицы вспорхнули с клеток, белки спрятались в дупло, рванули в норки кролики и только Ивейди всматривался в глубь леса, заметив ее на расстоянии, чувствуя свою неординарность и величие.

В обычном ресторане на краю обычного леса бежевый конверт забылся в темном бардачке до того самого момента когда….

На следущий день после того, как Кристина не вернулась домой, в щеколду замочной скважины квартиры, которую она снимала на пятом этаже, женская рука с аккуратным маникюром красного цвета вставила ключ и несколько раз повертев им, открыла дверь, аккуратно прошла внутрь и заперла дверь изнутри, она была уверена, что внутри никого нет, и потому бесшумно сняла с себя обувь, стянула с лица крупную оправу очков, аккуратно положив ее на полку в коридоре, посмотрела на себя в зеркало, поправив густой волос парика вызывающе желтого цвета.

Она оглянулась по сторонам, изучив планировку квартиры и определив для себя, что спальня находится справа, стянула с плеча пустую дорожную сумку и положила ее на кровать, раскрыв перед собой.

Женщина открыла шифоньер и стала доставать из него личные вещи и одежду Кристины, запихивая все в дорожную сумку, она проверила полки у кровати, они были пусты, отодвинула занавес, проверив нет ли ничего на рамке окна.

Прошла в ванную комнату и собрала с полок всю ее косметику и личные принадлежности. Она прошла в гостиную, совмещенную с кухней, аккуратно открыла шкафы, просмотрела содержимое холодильника, подошла к дивану, выглянула на балкон, проверила шкафчик в коридоре, достала из него блокнот, обнаружив внутри него рабочий телефон Кайла, блокнот она также уложила в сумку.

Она проверила содержимое книг, быстро их пролистав на случай, если в них окажутся какие-то заметки или фотографии и их тоже уложила в сумку, и с трудом закрыв ее замок.

На столе лежал ее старый тяжелый ноутбук, женщина взяла его и с усилием уместила в свою ручную сумку. Никаких упоминаний о том, что некогда в этой квартире жила Кристина не осталось.

Она обошла всю квартиру еще раз более спокойно, заглянула даже под диван сама не зная чего ищет и явно торопясь вышла в коридор, заглянула в глазок, натянула на себя обувь, очки, повесила на плечо ручную сумку, дорожную взяла в руки.

Еще раз заглянула в глазок, убедившись что на площадке тишина, открыла дверь, достала ключ, вышла, чуть слышно закрыла дверь, повертев его в замочной скважине и с трудом волоча за собой тяжелую сумку, спустилась вниз.

Закинув все это на заднее сиденье ждущего ее такси. Желтое авто тронулось, проехало около 500 метров и тут женщина попросила его остановиться у близлежащей остановки:

— Надеюсь успею на поезд! — второпях проговорила она, протягивая ему оплату.

Мужчина улыбнулся приняв деньги и подготовился было что-то сказать в ответ, как женщина быстро открыла дверь и вытянув тяжелую сумку хлопнула ею, перебежав дорогу.

Она юркнула в проулок, прошла мимо невысоких зданий, оказалась на параллельной улице ведущей к центру города, находясь в проулке она поставила сумки на тротуар, посмотрела по сторонам и убедившись, что никого нет, она стянула с себя стеганую куртку, уложила ее в дорожную сумку, оставшись в плотном жакете, стянула с себя парик и очки, выбросив их в мусорный ящик, закинула на плечо ручную сумку и взяв дорожную в руки, добежала до остановки и махнула приближающемуся издалека желтому такси.

Старичок за рулем уставил перед собой влажные глаза. В салоне звучала старомодная музыка и женщина смотрела в окно, только теперь успокаивая себя в том, что все сделано и сделано правильно.

Они ехали несколько часов, остановившись у маленькой кафешки, она высыпала содержимое сумки в мусорный бак, аккуратно уложив в свою дорожную сумку пухлую стеганую куртку, блокнот и тяжелый ноутбук Кристины. Ручная сумочка, избавившись от тяжелого ноутбука, стала легче.

Она прошла в дамскую комнату, подкрасила губы и вернулась в такси. Старичок успел заправить автомобиль душистым дизелем, попить чаю, женщина аккуратно уселась на пассажирское место и машина покатила ее к самому центру.

Авто остановилось на улице Горки, 28 и вынырнув из него она прошла на второй этаж кабинета Ивейди.

— Ты отказался мне помочь и мне пришлось все делать самой, — обратилась она к нему, всматриваясь в его задумчивое лицо.

— Я должна была это сделать!

— Ты же знаешь, я не знал, что все так получится.

— Я не хочу чтобы он оказался в тюрьме!

— Я предупреждал его о последствиях, я предупреждаю каждого, выбор остается за вами!

— Почему ты его тогда не остановил?

— Они оба принимали свое наказание. Зачем я должен был вмешиваться? — холодно оборвал ее на слове Ивейди, не отрывая глаз от висящего слева от него зеркала, которое он не успел накрыть черной тканью.

— Ты же мог что-то сделать! Хоть что-то!

— Я сделала все, что было в моих силах. Но знаешь ей самой хотелось умереть. Я больше не хочу о ней говорить. Я устал, — договорил он, не спуская с зеркала глаз.

Она сидела спиной к зеркалу и потому не могла видеть все появляющиеся в нем образы.

— Тогда помоги мне избавиться от этого, — она положила перед ним тяжелый ноутбук, блокнот и ключи от квартиры. — Это слишком далеко зашло.

Ивейди пододвинул к себе личные вещи Кристины, положил на них руку и закрыл глаза, спустя мгновение открыл их.

— Тут ничего нет. В железной книге она хранила свои статьи, из этого блокнота ты успела вырвать номер телефона своего отца.

Он собрал принадлежности друг на друга, положил сверху ключи.

— Не переживай, я избавлюсь от этого.

В зеркале появилась картина, как в желтом парике, прикрыв лицо крупной оправой очков, по квартире Кристины юркала Люси, собирая в большую сумку личные вещи Кристины.

Ивейди медленно поднялся с кресла, взял со стола черную ткань, обошел Люси и повернувшись лицом к зеркалу накрыл его так, чтобы девушка не обратила внимания на него.

— Люси, — полушепотом произнес он, — я хочу остаться один.

Она внимательно посмотрела в его опечаленные глаза.

— Что с тобой Ивейди?

Издалека из гущи леса раздался пронзительный полукрик непонятного существа, Ивейди обернулся в сторону окна, его птица чувствовала как тяжело ему на душе. Она сильно по нему скучала и звала хозяина на встречу. Сердце Ивейди дрогнуло, он тоже скучал и уже давно хотел приложить к пернатой груди уставшую голову.

— Ивейди, что теперь будет? Папу посадят? Как с этим жить?

— Где ты ее захоронил?

— Зачем тебе знать где она захоронена? Зачем ты себя мучаешь? Не переживай, я же сказал! Никто не посадит твоего отца! Для него узницей станет его же душа в которую он себя запрет. Впрочем, он так и жил и все люди так живут. Все вы живете запертыми в себя. Наверное так вам и нужно жить, потому что вырываясь из себя вы творите безумие… Люси, я хочу остаться один. Давай встретимся потом.

Она не произнесла ни слова и, приподнявшись со стула, обидевшись, вышла вон, сильно хлопнув дверью.

На улице было спокойно, сквозь пух облаков на землю обрушивались знойные лучи солнца, совершенно неестественные для царствующего времени года, она расстегнула жакет, поправила волосы и решила пройти пешком. Мимо мелькали витрины магазинов, кто-то из продавщиц, узнав ее, приветливо махал рукой, из булочной на всю округу разлетелся пряный запах горячей выпечки, перед ней раскрывалась круглая площадь, посреди которой все также стояла массивная церковь, Люси обошла ее и медленно спустилась к набережной, усевшись на холодный стульчик маленькой кафешки, сознание увело ее в недалекое прошлое, когда выхватив ключи от автомобиля из маминых рук она уселась в ее металлическое Volvo, торопясь в салон красоты, так что забыла взять с полки свои любимые очки.

Солнце светило прямо в глаза, не успела она выехать со двора дома, не останавливая движения Люси продолжала путь, протянув руку к бардачку машины, возвращаться домой за очками она не хотела и точно знала, что в бардачке у мамы всегда есть запасные. Стрелка спидометра уверенно показывала 20, просёлочная дорога была пуста и пригнувшись к бардачку, не отрывая глаз от дороги Люси ковырялась в нем ощущая как футляр с очками упал на самое дно, она стала доставать из бардачка мешающие ей мамины принадлежности, достав блокнот, платок, невскрытый бежевый конверт и наконец-то футляр.

Она доехала до салона, припарковалась и перед тем как зайти внутрь решила уложить все обратно как вдруг внимание остановилось на этом конверте, который она открыла!

Люси смотрела в свое лицо с каким-то странным ощущением, позади нее стояла полная женщина в синем свитере, поочередно дергая пряди ее волос и наматывая их на щетку. Было больно, но Люси ее не чувствовала, мысли ее витали в бежевом конверте, который она положила перед собой, с него она переводила глаза в свое отражение, чувствую как сердце наполняется злобой и отвращением к отцу.

Люси сразу ответила на свой вопрос — почему все эти месяцы мама Элен прибывала в таком состоянии. Сердце девушки сжалось. Глубоко в душе она любила их одинаково нежно, но то, что мама была ближе и ее тонкий нрав Люси знала лучше, понимая какую непоправимую ошибку совершил отец, и что он разбил сердце матери, так подло ее унизил, не давало ей покоя.

Впервые за все это время после смерти бабушки из ее мелких голубых глаз потекли соленые слезы, девушку на фотографиях она не узнала. Люси поняла, что раньше никогда не видела ее в окружении семьи, она не была похожа ни на одну из женщин в городе, с которыми так или иначе Люси сталкивалась в магазинах, ресторанах.

Кто ты, разлучница? Получается, что все то время, когда отец неделями не появлялся дома, он был с ней. Получается, что все эти долгие месяцы после смерти бабушки он проводил в ее объятиях, а может быть все это происходило намного раньше. Получается он врал им обеим, хладнокровно растаптывая сердца двух самых близких ему женщин. Наверняка кто-то видел их вместе и ухмылялся над ее матерью. Как ты ужасна, ложь!

Она сжала кулаки и не разжимала их до тех пор, пока горячая струя воздуха из фена не дунула ей в лицо резко осушив слезы. Никого и ничего вокруг она не видела. Но как могла мама не вскрыть конверт.

Автомобилем пользовались лишь Элен и иногда Люси — очень редко. Значит конверт был получен матерью либо она не успела его открыть, либо не хотела, но в любом случае знала о содержимом и молча страдала внутри себя. Теперь можно было объяснить ее распухшие от слез глаза, ее затянувшуюся депрессию, ее боль и печаль, которую ни с кем даже с родной дочерью она не захотела разделить.

— Нужно найти эту дрянь! — подумала она и сразу после процедур направилась к Ивейди. Помочь ей в этом мог только он.

Отказать Люси и не выполнить ее просьбу Ивейди не мог. О том что бежевый конверт с фотографиями отца и Кристины, Элен передал он, Ивейди ей не сказал. Всматриваясь в ее заплаканное лицо, она сидела, напротив раскидав перед ним фотографии предательства и слизывая с губ накатившие слезы.

Ивейди отчетливо слышал стук сердца в своей груди. Ему захотелось встать со старого кресла и прижать ее хрупкое тело к себе, успокоить, но мысли запутались, все сказанные им слова показались бы пустым утешением и он бы стал выглядеть глупо, потому он стиснул зубы и холодно принял очередной заказ, в тот день когда Кайл лежал на своем диване в каменном доме матери, когда Кристина постучала в его двери, сама того не понимая придя за своей смертью, когда огромный круг луны заглядывал в окна каменного дома и птица Ивейди раскрывала огромные крылья, высоко подняв голову в небо и издавая волчий вой, Ивейди успел в тот самый момент когда он обычно появляется, когда Кристина закатила глаза в сторону двери, с трудом пытаясь ухватить приоткрытым ртом теплый воздух и навсегда закрыла их, раскинув по бокам свои хрупкие руки.

Тогда Ивейди видела только она, потому что в комнате умирала только она. Ивейди исчез также внезапно, как и появился, оставив на совести Кайла его черные тени.

Люси получила запечатанный конверт поздней ночью, когда Ивейди сев в автомобиль Элен, за рулем которого была Люси.

— Мне совершенно не хочется передавать тебе это. Но ты совсем не похожа на свою мать. Я думаю любые мои слова будут бесполезны. Но я предложу тебе, давай оставим его закрытым и забудем обо всем произошедшем, поверь мне, Кайл понесет за все наказание, тебе не нужно было во все это вмешиваться, особенно в то, что ты будешь делать потом.

Люси получила конверт, вскрыла его в полном одиночестве, отъехав на машине к набережной, обнаружила в нем фотографии убийства Кристины отцом. Адрес Кристины, помеченный красивым почерком на маленьком листке бумаги и ключи от дверей ее квартиры. Сама не зная почему, она понимала, что ей нужно будет сделать с ключами и почему на этой бумаге написан ее адрес. Она упаковала все в конверт и не смогла завести авто, потому что руки безудержно тряслись и в глазах мелькали сцены произошедшего, которые успело запечатлеть ее сознание.

— Что ты наделал, папа! — зажимала она себе рот, ощущая как бурлит и обжигает тело мчавшаяся по жилам ее кровь.

Эту ночь она просидела в машине у моря, а утром забрав из конверта ключи и записку с адресом, купив по дороге желтый парик, похожий на прическу Кристины и прикрыв распухшие глаза широкой оправой очков, она направилась в ее квартиру, мысленно пытаясь отвезти подозрения от отца и имитируя отъезд Кристины из этого города.

Эти дни ей не спалось, ужас с которым Кристина смотрела на нее из фотографии и мысль о том, что она по зверски похоронена в их собственном дворе не давала ей покоя и она снова поплелась на второй этаж кабинета, где в последнее время она могла оставить свою душу.

Холодные уверенные глаза Ивейди старались меньше смотреть ей в лицо. Его лицо будто больше не улыбалось, слева от него висело закрытое черной тканью зеркало, справа сидела просящая помощи Люси, а за окном он слышал страшный вой своей птицы, не желающей подчиняться приказу, который он мысленно ей посылал.

Вырыть яму во дворе Кайла и вытянуть оттуда уже остывшее и побледневшее тело Кристины, которое птица уловив момент, что останется незамеченной никем, пронесет и уложит в холодную яму, вырытую ею в лесу. Позже Ивейди поставит над ней маленький деревянный крест, который никому не будет суждено найти. Яму, оставшуюся во дворе, птица аккуратно зароет огромными лапами, заметя следы при взлете своим большим хвостом.

Люси тяжело переживала все произошедшее, с одной стороны ей было страшно за отца, с другой она чувствовала себя виноватой, ну а с третьей ее давило как жестоко мог расправится над девушкой отец и после этого продолжать жить как ни в чем не бывало.

Никто в семье не замечал черных теней совести Кайла, не чувствовал запах гнили и сырости как чувствовал его он, и никто не видел поселившейся с ними в одном доме рядом с Кайлом грязного бледного, забитого землей лица и тела Кристины. Люси отправляла ему конверты, пытаясь его наказать, в то время как вся его жизнь превратилась в наказание.

… И теперь она металась по комнате, пытаясь привести отца в чувства. Его состояние сильно давило на нее. Она не отходила от дивана на котором он лежал, иногда пугаясь его безразличного взгляда в одну точку.

— Папа, я прошу тебя, не пугай меня, я хочу побыстрее уехать отсюда, — оборачивалась она в сторону виднеющейся с конца двора разрытой ямы.

Утром, встав ему под плечо, она помогала Кайлу усесться в машину и выгнав авто со двора, медленно направилась в сторону их дома в центре. Кайл смотрел в правый бок все тем же безразличным взглядом.

Элен встретила их на пороге дома.

— Что случилось? Что случилось? Что случилось? — спрашивала она в недоумении.

Она открыла дверь со стороны пассажира и помогла Кайлу выйти из его автомобиля. Люси оставалась за рулем провожая отца и мать взглядом внутрь дома.

— Мама, мне кажется вам стоит побыть вдвоем. Мы были в каменном доме, с папой что-то нет так… — договорила она, припарковав авто отца и поспешно выходя со двора дома.

Кайл послушно прошел внутрь и сел за стол:

— Мне нужно с тобой поговорить, Элен, — с трудом произнесли его губы.

Элен села напротив, уставившись в его глаза. Глаза Кайла то бегали из стороны в сторону, то будто застывали на одном из предметов на столе. Губы его медленно шептали страшные слова.

Он начал с самого начала, с той самой бензозаправочной станции, где впервые встретился с Кристиной. Описал отели и квартиру в которых они встречались, он рассказывал все так медленно и спокойно, будто говорил о книге, которую недавно прочел, рассказывал о фильме, который недавно посмотрел. Он делился всем что пережил не с супругой, а с другом. Не оборачиваясь в сторону этого самого друга.

Рассказал о первом ужине вместе, об их первом поцелуе и обо всем последующем после него. Он закрывал глаза и менял тон, будто торопясь, а иногда рассказывал обо всем детально, ярко описывая все пережитое.

Элен сидела за столом, уперев в него локти и ладонями прикрыв уши. Слезы по ее щекам капали на грудь, отчего ее голубая блузка покрылась пятнами. Она сама не понимала зачем слушает все это, но всматриваясь в подрагивающиеся скулы лица Кайла, в его дрожащие руки, в его разбросанные мысли, которые он пытался до нее довести, она молчала и не двигалась с места, она понимала, что он должен договорить и закончить мысль.

В одно мгновение Кайл замолчал, а потом стал рассказывать Элен о его встрече с Ивейди в ресторане «Жемчужина». О том с какой болью он рассматривал фотографии с конверта, где Кристина была с другим.

Тут руки Элен разошлись по сторонам и опустились на стол, сжавшись в кулак. Она оторвала взгляд перед собой и выпрямив спину, всмотрелась в него. Услышав имя Ивейди, она вздрогнула, а Кайл продолжил.

— И тогда, Элен, я уехал в наш каменный дом, мне нужно было побыть одному, я не знал что мне делать. Я пил. Я не думал, что она приедет туда, — Элен сжала губы от мысли, что эта женщина была в том доме. В доме матери Кайла.

— Она была там со мной всего один раз, когда мы вернулись с кладбища.

Элен сдавила пальцы рук между собой, каждое признание, что почему-то делал Кайл разрывало ее сердце, она не хотела его слышать и слушать, а теперь и не хотела видеть. Она привстала со стула с желанием уйти из комнаты, но он взял ее за руку.

— И я ее убил! Я задушил ее на полу в гостиной вот этими руками! Я не хотел, но я ее убил! И похоронил в нашем дворе! Но она как-то оттуда вышла. Она умерла, но вышла. И теперь не оставляет меня в покое.

Элен упала на стул.

— О чем ты говоришь?

— Я рассказал тебе все, Элен! Случилось то, что случилось. Я сделал то, и что сделал, но потом мне стали приходить конверты. Кто-то стал мне посылать наши фотографии вместе с ней. Фотографии того, как я ее убил…

— Господи! — выдохнула Элен, понимая, что больше ее мысли не подчиняются ей, что еще чуть-чуть и она потеряет сознание.

Сердце сжималось и медленно встав со стула она волоча за собой ноги и удерживаясь за рукой за предметы, которые появлялись перед ней медленно прошла в свою комнату. Все услышанное было как страшный сон из которого она всячески хотела вырваться.

— Ивейди…

В ту ночь Элен не сомкнула глаз, она лежала на пустой холодной кровати в своей спальне, понимая, что рядом нет никого. Кайл был в гостиной, с того момента как она оставила его там, он оттуда не выходил. Она чувствовала, что он не спит и потому не могла уснуть сама.

В голове вырисовывались картинки его ареста, о том что утром она будет уговаривать его во всем признаться и понести заслуженное наказание и тогда что-то сильно давило на грудь, отчего ей становилось больно дышать.

Ей становилось страшно представить стены, в которых она провела 30 лет супружеской жизни пустыми. Она оглянулась по сторонам и ее охватил ужас от одной лишь мысли, что придется провести остаток жизни в этой опустевшей спальне и превратившемся в ад доме.

Но, с другой стороны, она больше не могла видеть Кайла. Забыв о боли измены, она не могла простить ему убийства, жестокости и хладнокровия, которые он посмел проявить. Это было невыносимо. Она задыхалась до самого утра.

И лишь солнце успело спуститься в зенит, она появилась на пороге кабинета Ивейди. На месте его не оказалось.

Пришлось прийти несколько раз, оставлять записки, просить о встрече. Он не отзывался. Который день Люси тоже не возвращалась домой. Элен не имела понятия, где она. Сил связывать факты и над чем-то думать у Элен не хватало, хотя она и догадывалась, что невскрытый конверт из бардачка машины нашла Люси. И возможно все последующее исходило от нее.

Все эти дни Ивейди был в церкви. Он сидел в седьмом ряду перед алтарем в самом краю. Церковь в эти дни была полупуста и у него появилось много времени, чтобы обо всем подумать.

Вечером он стянул черную ткань с зеркала и приложил к нему руку. Зеркало молчало, показывая ему густую чащу леса.

— Я хочу уехать отсюда!

И зеркало стало показывать ему длинную дорогу, новый город и новую страну, в которую он начнет собираться.

Элен появится в его кабинете ранним утром, заметив свет в единственном окне со стороны улицы.

— Почему ты мне ничего не рассказал? — пыталась сдерживать тон она.

— Есть конфиденциальность заказов.

— Во всем этом замешана Люси? — продолжала она, но Ивейди смолчал. Подавая вид взглядом, что на все вопросы он уже ответил.

— Как мне теперь быть? Как мне продолжить жить? — прошептала несколько раз Элен, заглядывая в стеклянные глаза Ивейди.

Но поняв, что ответа ждать не следует, она вышла из холодного кабинета, закрыв его для себя навсегда. Ивейди стоял молча, не отрывая глаз от двери.

Свет сине-красной сирены резко, появившийся в окнах дома Кайла, заставил тело Элен содрогнуться. Однако она спокойно подошла к окну раздвинув штору, всмотрелась в двух людей, припарковавших полицейский автомобиль и медленно подходивших к ее дому.

Два звонка, которые она услышала в воротах, а потом уже в дверях ее дома вызывали в ней неописуемый страх. Кайл был в гостиной и вообще все последнее время он проводил там.

Догадки Элен о цели визита двух этих мужчин оправдались уже в гостиной, когда достав маленький ручной блокнотик один из них, тот, что потолще, уставил на Кайла свои мелкие глазки с присущим детективам холодным, но полуговорящим лицом стал задавать один за другим разного рода вопросы.

Элен сидела в кресле наблюдая как все тяжелее и тяжелее становилось Кайлу совладать с мыслями и логически правильно выстроить цепочку своих ответов.

— Извините, а по какой причине вы устроили допрос моему мужу в его же доме и есть ли у вас на все это какие-либо основания либо решение суда?

— Дело в том, что мы расследуем дело об исчезновении Кристины… Последний раз ее видели выходящей из своей квартиры с чемоданом.

— Я вас понимаю, но не понимаю какое отношение ко всему этому имеет мой муж.

Кайл перевел глаза с детектива на жену, собрав у переносицы брови и всмотревшись в ее лицо, в котором резко появилась уверенность с отчаянием, с трудом заглушая боль души и сдерживая слезы.

— Это имя узнала я. Женщина — репортер, — Элен сделала вид что задумалась, вспоминая детали знакомства. — Я познакомилась с ней на бензозаправочной станции.

Комок боли в горле Элен давил на грудь, но обратной дороги не было, перед ней стоял выбор: разрушить все либо сделать то, что велит ей никем не понятое сердце.

Она еще раз всмотрелась на фотографию которую протянул ей детектив. Еще тогда при встрече с Ивейди, она отказалась посмотреть на эти фотографии, но судьба еще раз ткнула ее в это некогда любимое ее мужем лицо, сжимая в толстых пальцах детектива причину всего происшедшего с ней за последние месяцы.

— Да, да, если эту девушку зовут Кристина и она репортер, то это была она. Не так ли, Кайл?

На что Кайл мгновенно собрался с мыслями и всмотрелся в фотографию, приблизив ее ближе и махнул головой внезапно ударив рукой по столу. Детективы сразу почувствовали нестабильность психического состояния Кайла и может быть даже его неадекватность.

Элен посмотрела на недоуменного детектива, встала с кресла и подошла к мужу, обняв его голову и прижав ее к себе.

— Последний год, — она пыталась исказить даты, — последний год моему мужу очень плохо. Буквально сегодня мы приняли решение обратиться к врачу. Пожалуйста, если вам больше нечего спрашивать и видя его состояние, завершите этот неуместный допрос. Эта женщина писала какую-то статью о нашем городе и попросила нас, меня и мужа дать ей интервью, так как это и наш город. И мы уже которое поколение живем тут.

Всего однажды я и мой муж встретились с ней, — из вопросов детектива Элен поняла, что никаких прямых свидетелей или прямых доказательств о знакомстве и встречи Кристины и мужа у детектива нет. — Мы ответили на несколько ее вопросов и попрощались навсегда, потому что уехали на 10 дней с мужем в дом его матери.

Встретились мы с ней на бензозаправочной станции за чашечкой кофе, потому и она и мы торопились по делам. Мы провели вместе, буквально, десять минут. Конечно же, мы открыты для диалога с вами и надеюсь, что все у этой девушки хорошо и в скором времени она сообщит своим близким о себе, — Элен пыталась не меняться в лице и выстоять до конца, не подавая виду и не выдавая истинных чувств, раздирающих ее сердце и душу.

Детективы переглянулись, не заметив с какой болью Кайл смотрел в резко поменявшееся лицо супруги, спасающей его.

— Если у вас еще будут вопросы мы всегда рады на них ответить. А сейчас прошу покинуть мой дом. Раз она покидала свой дом с чемоданами значит скоро вы ее найдете — репортер дело сложное! — собралась с силами Элен и проговорила вслед покидающим дом детективам Элен.

Сирена отдалилась, а Элен тяжело упала в рядом стоящее кресло, пытаясь даже не задумываться о том, как и почему она это сделала.

— Элен, — шепнул Кайл, протянув ей руку и пытаясь приблизиться к ней.

— Теперь я такая же грязная как ты! Если ты сумел переступить через годы единства, любви, взаимопонимания, воспоминаний и миллиарды нитей, что связывали нас, тогда найди в себе силу переступить через самого себя, чтобы заплатить цену боли, имя которой — предательство, Кайл! — оттолкнула его она.

— Ты действительно считаешь, что между нами была любовь, Элен? — не поднимая глаз полушёпотом произнёс Кайл.

— Считая, что ее не было, ты натворил все это? В ее поисках ты все это сделал? И чем это закончилось?

— Поверь, еще не закончилось…

— Ты действительно считаешь, что между нами была любовь?

— Разве сейчас это имеет какое-то значение, Кайл? Я никогда об этом не задумывалась! Не было нужды! Да! Я тебя всегда любила. По-своему. Как могла. Считала, что и ты меня любишь по-своему. Я другой любви и не хотела. Я даже не знаю, что есть какая-то другая любовь.

— Элен… — глаза Кайла наполнились слезами.

— Кайл! Твоя любовь сделала из тебя убийцу, а из меня твоего соучастника. И не понятно, что сейчас будет со всеми нами и с Люси, — Элен закрыла лицо руками, а Кайл замолчал, почувствовав запах сырости и заметив, как в полуоткрытое окно неуклюжимы движениями стала заползать Кристина.

— Мне страшно вообразить сделанное тобой…

— Не говори, прошу, Элен! — Кайл вытянул перед собой руки, пытаясь упросить жену не произносить ничего и постоянно оглядываясь в сторону окна, у которого выпрямившись и не опуская головы, будто окоченев в том положении, в котором уложил ее в яму Кайл, стояла Кристина.

— Мне страшно представить эту женщину в этой яме! В том дворе! — рыдала Элен.

— Я молю тебя, Элен. Мы не одни! Она тут!!! — не мог подняться с места Кайл, понимая, что не чувствует ног. — Только не уходи! Не оставляй меня в комнате одного!

От этих слов Элен вздрогнула и огляделась вокруг. Комната была пуста. Легкий ветерок аккуратно трепал занавес у окна, свободно разгуливая по дому, по которому также свободно разгуливала никому незримая Кристина.

Кайл закрыл глаза, резко вспомнив и нашептывая молитву.

Прошел месяц.

Серебристый Volvo медленно ехал по узкой дороге, уходящей в другой город. Наверное уже лет триста как в том городе на самой окраине в забытом местечке находится странное здание душевнобольных.

Элен крепко держала руль, сильно стиснув зубы — именно так по привычке она поступала, когда больше нечем было стиснуть боль в душе. Рядом с ней иногда покачиваясь из стороны в сторону, а иногда всматриваясь в предательски прозрачное стекло, сидел Кайл.

Лицо его было спокойным, но глаза панически оглядывались вокруг. Элен везла лишь его тело, потому что разум он закинул на самое дно души. Ее распухшие от слез глаза прикрывала черная оправа очков, иногда она оборачивалась на него, всматриваясь в молчаливое, ничего не понимающее лицо мужа.

Последние недели он и вовсе перестал говорить. Лишь ночью в их доме раздавался страшный крик жалобы Кайла на не оставляющие его в покое тени. Продолжать лечение дома казалось бесполезным его лечащему врачу и потому Элен приняла решение отпустить заблудшую душу. Наверное, сделав больнее всего себе.

Высокие железные ворота открылись, и она заехала внутрь.

Ты когда-нибудь оставался один в четырех холодных стенах? Понимая, что там за 70-ю километрами стоит твой дом, а в нем все твое прошлое. Ты оставался один среди всех? Среди всех кто должен быть тебе родным и тех, кто лишь соседствует с тобой на этой земле. Ты когда-нибудь осознавал, что ты больше никто?

Кайл осознал все кроме этого.

Да, воспоминания иногда просыпались в нем и он водил пальцем по холодному стеклу окна палаты, одетое в звериную клетку. Пытался вспомнить имя дочери, а иногда и вовсе забывал, что она у него есть.

А иногда засматриваясь на тени деревьев из окна, он вспоминал об Элен, причем так ярко и так живо. И тут сердце его в груди сжималось и ему хотелось вылететь из этого окна, пролететь этот путь и оказаться рядом с ней — с единственным человеком, который о нем не забыл.

Не забыла о нем и Кристина. Ее тень поселилась в этой больнице вместе с ним. Четыре таблетки… каждое утро на несколько часов заставляли не видеть ее, ну а потом в сопровождении зловонного запаха в его маленькой палате появлялись никому незримые соседи, доводящие его до судорожных истерик, изводящие его своими холодными взглядами.

Ничего кроме страшных криков он произнести не мог. Кайла медленно убивали, лишь он только оставался наедине с собой.

Раз в несколько месяцев появлялась Элен и с каждым разом ему становилось сложнее вспомнить ее. Когда-то наступил бы тот день, когда Кайл обо всем бы забыл. Когда-то…

В один из дней, ранним утром, проделав долгий путь, расстилающийся между двумя разными городами, у ворот больницы для душевно больных внезапно оказался Ивейди.

Он остановился у высоких железных ворот — неподвижный, как тень и все пространство двора будто сразу почувствовало его присутствие. Ветер прошел по кронам деревьев леса, стоящего за забором больницы, но тишина стала еще плотнее.

Аккуратно подстриженный газон прикрывал серую землю, из которой местами прорастала трава, усыпанная мелкими бутончиками цветов. Мощные стволы высоких деревьев толпились по разным сторонам двора, кое-где подпирая забор, кое-где угрюмо вглядываясь объемными кронами в самое небо.

Деревянные скамеечки в разброску стояли по всему двору и на каждой из них расселись больные, у которых было назначено время пройтись на свежем воздухе.

Пациенты, только что рассеянно бродившие по дорожкам или сидевшие на деревянных скамейках, замерли. Кто-то перестал раскачиваться, кто-то сжал в руках игрушку или тряпку, кто-то прикрыл голову руками, будто защищаясь.

Они не знали, кто перед ними, но их инстинкты знали.

Ивейди внимательно посмотрел в их сторону и они будто почувствовали его взгляд, обернувшись к нему взволнованным и даже напуганным взглядом. Несмотря на расстояние между воротами и ними, сильно заволновались.

Один высокий худой мужчина с пустыми глазами внезапно рассмеялся громким визгливым смехом. Женщина, держащая куклу, прижала ее к груди и зашептала:

— Не смотри! Не смотри!

Другой, казавшийся до этого спокойным, вскочил со скамейки и бросился бегать по кругу, как загнанное животное. И только несколько — самые тихие, самые сломленные — наоборот, потянулись к нему взглядом, как к чему-то знакомому, пугающему, но манящему.

А он стоял не двигаясь, и лишь его глаза делали все за него. В этом взгляде было слишком много — суд, огонь, бездна. Все эти реакции больных было как эхо одного центра — его. Складывалось ощущение, что души больных «узнали» своего властителя.

Ивейди медленно прошел внутрь двора и не оглядываясь по сторонам и будто не замечая забившихся при его виде в разные стороны больных подошел к корпусу лечебницы.

Высокие стены коридора лечебницы упирались в старый, расписной потолок. Краска на них недавно была обновлена, отчего внутри палат ею сильно пахло. Узкие и вытянутые вверх окна, перекрытые железными решетками на рамах, придавали зданию вид тюрьмы, выдавая о плененных там душевно больных и пропуская внутрь блеклый свет.

При его появлении обреченные больные, слонявшиеся в коридоре невольно жались к стенам, расступались будто в страхе, уступая дорогу чужаку.

Дойдя до лестничной площадки в конце коридора, он остановился у деревянного стола дежурной медсестры. Она в недоумении подняла на него голову и устремила в бледное лицо шокированные глаза.

Медсестра подхватила его идущую на нее фигуру еще у дверей в коридор и все это время в оцепенении наблюдала за происходящим с больными. Услышав знакомое имя главврача, которое с уверенностью произнес Ивейди, она машинально вписала его в графу посетителей и развернула тетрадь в сторону Ивейди.

Ивейди снова посмотрел на нее и не дождавшись, когда он распишется, женщина сделала короткое движение рукой и поставила в графу, предназначенную для его подписи — свою.

Улыбнувшись ей и поправив свисающее на плечах пальто, он сделала шаг вперед в сторону широкой лестницы, прижатой к стене и ведущей в основные палаты.

Ивейди будто был тут не один раз — настолько уверенно двигался он в сторону палаты, где в полном одиночестве проводил большую часть времени Кайл.

Кайл сидел лицом к деревянной рамке окна, обрамленной в железную решетку, он явно почувствовал кого-то за своей спиной, но не пошевелился.

Больное сознание водило его из реальности в воспоминания и из воспоминаний в реальность, при этом теперь уже отличить, что из мелькающего в глазах реальность, что воспоминание, а что галлюцинации он уже не мог.

Расстройство психики Кайла за это время успело поселиться в его лице, в его глазах и во всем внешнем виде. Как и многие безумные во дворе и в коридоре Кайл стал сутулиться, произносить невнятные фразы, в страхе оглядываться по сторонам, порой раскачиваться из стороны в сторону, улыбаться своим видениям и выводить пальцами на запотелом стекле бесформенные рисунки.

Время, проведенное в лечебнице сказалось на Кайле самым ужасном способом. Он сильно похудел и вглядывался в вид за окном мокрыми и пустыми глазами.

— Здравствуй, Кайл, — прошептал Ивейди.

Ответа не последовало.

Ивейди присел на единственный прибитый к деревянному полу стул, аккуратно откинув пальто и уложив ногу на ногу. Он тоже всмотрелся в окно — деревья толпились у забора в нескольких шагах от стен корпуса и из окна виднелись их тонкие стволы и хрупкие веточки. Было понятно, что их посадили недавно.

Забор был высокий и со второго этажа палаты Кайла виднелась его обтянутое колючей проволокой оголовье. Небо из окна совсем не было видно, оно будто столпилось и спряталось над крышей лечебницы, не оборачиваясь в сторону забываемых с годами окон, за которыми томились и проживали свои дни и годы люди, отпустившие сознание или никогда его не имеющие.

— Мне больно видеть тебя здесь, Кайл, но это твой выбор. Ты слышишь меня, но не хочешь слушать. Людям приходится расплачиваться за все содеянное и наказание это не приходит откуда-то свыше, они наказывают себя сами.

По щекам Кайла потекли слезы.

— Мне часто приписывают жестокость, но заметь, я совсем не жесток, потому что мне нет никакого дела до ваших жизней. Вы не нуждаетесь в милосердии или жестокости, Кайл. Вы сами и есть милосердие и жестокость. Ваша жизнь — ваш выбор. Вы бесследные существа, Кайл, — будто общаясь с собой, проговаривал Ивейди.

Кайл так и не обернулся, оставаясь сидеть спиной к нему, а лицом к окну.

— Ты догадался, кто я? Мне вправду больно видеть тебя здесь. В этом нет ничьей вины, даже твоей! Каждый проживает то, что хотел.

Однажды много-много лет назад я жил в этом городе. Мой маленький дом находился чуть выше местной библиотеки. Вряд ли ты меня вспомнишь, Кайл… Я хорошо знаю каждого жителя этого города, я помню молодым и тебя и даже твоих родителей, и я никогда не забывал об Элен.

Ты когда-нибудь любил молча? Любил не прикасаясь? Любил так чтобы никто об этом не догадывался — я знаю что это за любовь. Молчать можно даже о боли, но очень сложно молчать о любви.

Ивейди мог.

Каждое утро, крепко стянув ремешок своего кожаного портфеля, он отправлялся в университет, в котором долгие годы преподавал теорию экономики. Никто не помнил как долго жил в этом городе высокий и обаятельный преподаватель, запомнившийся всем стеклянно-зелеными глазами.

Дом, который он купил, находился за старой библиотекой, в которой он любил проводить большую часть времени. Усевшись за деревянным столом у самого окна, выходящего во двор, он мог подолгу листать толстую книгу в кожаном переплете.

С жильцами города преподаватель был вежлив, хотя и не любил посещать всякие празднества и общественные мероприятия. Жил он в своем трехкомнатном доме совсем один.

Поговаривали, что по приезду с ним была высокая железная клетка, накрытая черной бархатной тканью. Посмотреть какое животное находилось в клетке никому не доводилось — он не любил гостей.

Соседи не замечали приезжающих к нему гостей и родственников, дружить особенно он ни с кем не любил. Некоторые с пониманием относились к его желанию одиночества, но некоторые видели в этом подвох, и потому сторонились молодого преподавателя.

Иногда расспрашивая у студентов о нем, на что те разливались в историях о безграничной грамотности преподавателя, пусть даже близкой к безумию. На лекции он приходил без опозданий, вел себя учтиво, студентов обижать не любил, с коллегами был приветлив и никогда ни с кем не имел проблем.

Ему не надоедало отмерять шаги к зданию университета домой и обратно. Годы проходили и в узких кругах стали поговаривать о том, что преподаватель влюбился в свою студентку, дочь ректора университета — Элен.

Никто не знал откуда взялись эти слухи, но людям нравилось шептаться об этом при каждом удобном случае. Преподаватель это чувствовал и потому стал реже появляться на улице.

Последние месяцы весны он больше не приходил и в библиотеку. Поговаривали, что среди приближённых ему коллег кто-то хотел поговорить с ним на эту тему, на что он отказался что-либо объяснять, назвав все происходящее пустыми сплетнями.

Люди давно забыли эту историю — не было в ней ничего примечательного для окружающих. Элен жила своей обычной жизнью и летом того же года вышла замуж за Кайла.

Сплетни утихли и лишь в августе в один из знойных летних дней за библиотекой сгустилось черное облако, резко вспыхнувший огонь за несколько минут обуял дом преподавателя. Языки пламени вываливались из окон, с треском разбивая прогретое стекло.

В недоумении люди столпились вокруг, понимая, что ничем не могут помочь. Прибывшая на место машина пожарной службы с трудом пробиралась по узким улочкам ведущим к его дому и гасить ей пришлось уже испепеленные останки каменных сооружений стен дома.

Все что было деревянное рухнуло и обвалилось во двор. Пострадали деревья, по сухой траве пламя подбиралось к деревянным воротам двора, но пожарники успели его затушить.

Больше месяца шло расследование по факту случившейся трагедии. Не смогли определить причину возгорания — это не был поджог, однако с тех самых пор преподаватель навсегда исчез.

Следователями была обнаружена большая обгоревшая железная клетка. Но питомца, который в ней жил не нашли. Местные поговаривали и верили в то, что преподаватель и его загадочный питомец сгорели до тла.

Поэтому со временем следствие было прекращено, а спустя годы на территории двора дома преподавателя построили детский садик.

Для всех осталось большой тайной что и как там происходило, кто кого любил, кто по ком страдал — не было тайной только для Ивейди.

Та душа, которая жила в его нестареющем теле полюбила Элен совершенно незаметно, хотя сам Ивейди любил повторять что любви нет, что она придумана поэтами и для слабых людей. Но то, что завидев ее в коридоре университета ему становилось не по себе чувствовали и видели все.

Ивейди ощущал в ней ту силу и мудрость, которую она пронесла через годы. Он никогда не сомневался в ее умении жить и был уверен, что чувства его обречены на безответность.

Он также был уверен что он никогда не сможет прикоснуться к ней, не почувствует тепла ее губ, не ощутит ее дыхания на себе, не прикоснётся к ее волосам, потому что он существо духа. Он существо, света пусть и опрокинутого во тьму. Он существо закона и хотя безмерно любит человеческую жизнь со всеми ее страстями, печалями и счастьем, однако человеческая жизнь с ее телесностью для него недосягаема.

Его руки никогда не знали земного тепла.

Да он Дьявол, он гениальный ум, он высшее сознание, в нем тоже рассыпаны все возможности всемогущества, но он Ангел. Его тянуло к людям и все же он был изгнан из самого сердца человеческой жизнис — из прикосновения, из желания из любви.

И конечно же, если бы ему было суждено жить эту жизнь полноценным человеком, он бы прошел отведенный ему путь вместе с Элен, он любил ее душу.

Именно потому предвидя, что с Кайлом ей будет житься спокойно пускай и без яркой любви он ушел из этого города, сжёгши до тла все напоминания о себе. Он вернулся в этот город спустя много лет и снова встретился с этими людьми.

Было очень больно осознавать что она не только не узнала его, но и не вспомнила. Ивейди знал, что годы старят, порой до неузнаваемости, но ведь он не старился. Элен очень изменилась — став лучше, как он считал.

Ивейди передернуло в тот миг, когда он столкнулся с Люси, потому что в ней он увидел былую Элен. Он появился в этом городе не для того, чтобы разрушить, а чтобы уберечь.

И потому, если бы у Кайла спросили о его ТРЕТЬЕМ и самом последнем желании, уставив в него печально говорящие глаза, не задумываясь ни на секунду Кайл попросил бы о смерти. Предварительно за нее его поблагодарив.

«Спасибо за смерть!»

На то мгновение сознание на короткий промежуток времени вернулось бы к нему, все-таки сохранив в себе остатки воспоминаний всего пережитого и он бы за двадцать проведенных вместе с Ивейди и без присутствия теней минут, рассказал бы ему обо всем за это время пережитом.

Ивейди внимательно слушал, ничему не удивляясь, ведь задолго до этого он уже слышал эту историю от зеркала, но все таки дослушав ее до конца, скрывая глубоко в себя печаль Ивейди медленно встал бы на ноги, дошел до двери, обернулся бы на Кайла еще раз и ушел, дав ему возможность спокойно умереть.

Новость о том, что Кайла больше нет, Элен получила через час, как его обнаружили уснувшим навсегда.

Солнце давно закатилось за горизонт, позволив темным тучам раскинуться над их некогда совместным домом. Она дослушала звучный женский голос и отложила в сторону продолжающую что-то объяснять ей телефонную трубку. Элен потихонечку, заглатывая сами по себе катившиеся по щекам слезы, опустилась на рядом стоящее кресло, будто в мгновение осиротев. Опустев. Безнадежно заболев.

Дома было пусто и мрачно. С того времени, как Кайл перестал жить в нем, часы однообразной семейной жизни остановились на стрелке, под тиканье которой захлопнулись двери забытой разумом больницы. Холодные стены давили Элен и уже месяц, как она старалась освободиться от них, выставив особняк на продажу.

Дела компании тяжелым грузом рухнули на ее плечи, в сопровождении охающих, сочувствующих, выдыхающих и вздрагивающих лиц ее большого коллектива. Но она достойно молчала. Она никогда не жаловалась. Никогда ничего не рассказывала, позволив сплетням высунуть зловещие языки и хлыстать ее изо всех сил, но за спиной. В лицо говорить мало кто осмеливался.

Сегодня она потеряла мужа и эта обреченность постучалась к ней в тот момент, когда с продажей дома она связала их отъезд из этого маленького городка. Элен поправила мысли — из ее любимого городка, где до недр земли лежали ее самые близкие и любимые, где воздух наполнял ее душу, бензозаправочная ее Volvo, а солнце ее дом.

Покинувшее ее дом и столь любимое ею однообразие она готова была вернуть и бороться за него, предательски покинув этот город с полоумным мужем!

Удивительные планы были у Элен? Ей они таковыми не казались. Наверное, после десятков лет семейной жизни есть женщины, а то и мужчины, которые ничего не хотят менять в своей судьбе, хотя могли бы достичь большего, хотя знают, что заслуживают большего!

Эта «удобность» в отношениях и нежелание начинать с нуля никто не имеет право осуждать. Это ощущение, что предатель рядом ближе тебе, чем все остальные на земле становится частью твоей жизни и ты даже пытаешься оправдать его. Пытаешься понять.

Как бы это не звучало смешно — не смейтесь, потому что это личная трагедия. Это умерщвление своих чувств во имя, ради… и Элен это чутко ощущала, порой ненавидя, порой скучая, порой жалея, порой желая, порой пытаясь понять своего супруга, и что самое страшное, ей удавалось поковыряться в себе и даже обвинить себя в его грехах.

Это так высоко и Элен утепляло это чувство ее высоты над всем земным. Ее питало это чувство, что она не такая, как все и наверняка, если бы кто-то знал все это — он бы ею гордился!

— Я горжусь вами, Элен! — проговорил Ивейди, появившись на похоронах.

Сначала выдохнув, потом крепко сжав ее тонкую ручку, он аккуратно приобнял ее, вдохнув все нотки ее роскошных духов.

— У меня такое чувство, что его медленно убивали. Что кто-то намеренно уничтожил его, — прошептала Элен, отчего губы ее сжались, пытаясь подавить плач.

Ивейди знал, что она давно выплакалась. Давно уже она перевернула вверх дном дом, пересмотрела все старые фотографии, несколько раз падала в обморок, резко ощутив, что такое одиночество.

Она билась, как птица в клетке, а утром натянув самое черное платье, что было в ее гардеробе на случай проводов кого-то, но не мужа, она, постукивая каблуками прошла прощаться с Кайлом.

Вот она церковь. Единственная на весь город, захватившая лучшее расположение в городе. Вот свечи. Тишина. Этот запах, олицетворяющий святость. Эти люди, вроде знакомые ей, а вроде такие мерзкие и чужие. Вот разбитая, бледная дочь.

Элен не смогла рассмотреть, кто обнимал Люси. Наверняка, это ее бухгалтер — полненькая и всегда опрятная Селин.

Этот гроб. Такой обычный и необычный. Такой холодный, хотя деревянный. Такой весь украшенный, как на праздник. Обшитый шелком и дорогой.

Элен казалось, что Кайл проснется под землей и ему будет приятнее ощутить с какой любовью и роскошью она все для него организовала и он будет благодарен ей, и не останется в обиде за последний месяц в закрытой психушке, с этим маленьким окошком, весело опутанным железной решеткой.

— Кому и зачем надо было убивать вашего мужа? Это болезнь… — выдохнул Ивейди.

Элен хотела возразить, но вспомнила куда-то исчезнувший труп Кристины, это убийство, двух детективов и сотню вопросов, от которых боялась сойти с ума она сама — резко замолчала.

— Если бы вы могли помочь и в том, чего не возможно объяснить, детектив, — чуть слышно, почти умоляюще и безнадежно, но отчетливо произнесла Элен, всмотревшись в полупустые, сверкающие зеленые глаза Ивейди, отчего ему стало тяжело.

— Это для вас очень важно?

— Очень! Я не хочу закончить, как Кайл. Я хочу, чтобы ему были прощены его грехи! Если можно простить убийство!

— Вы смогли простить предательство, Элен! Значит, простимо и убийство!

— Разве это одно и тоже? — Элен приблизила лицо.

— Это тоже убийство! — выпрямив плечи и обнажив ряд красивых зубов, проговорил Ивейди.

— Я горжусь вами, Элен! Вы слишком живы для убитой, вы милосердны для преданной, вы не такая, как все!!!

— Вы тоже другой! Ивейди, мне так знакомо ваше лицо, я будто знаю вас всю жизнь.

Ивейди опустил голову, закрыл глаза, собрался с мыслями, и шепнул:

— Я тоже будто знаю вас всю жизнь. И всю жизнь вас люблю. Я люблю вашу душу, Элен, — проговорил он и отошел от нее.

Элен стала замечать на себе и Ивейди вопросительные взгляды окружающих.

— Нет! Нет! Я обижаюсь, когда мне так говорят! Я такой, как все люди! Я очень похож на людей! Я есть они! Я среди них! Я с вами! Я есть вы! — Ивейди взял в руки ладонь Элен, проговорив каждую фразу с натянутой улыбкой, медленно и убаюкивающе, почувствовав с каким недоумением она стала на него смотреть, и неожиданно, незаметно ни для кого, ловким движением аккуратно положил в хрупкую ладонь Элен старый, холодный, продолговатый, уродливый ключик.

— На все вопросы ответы в зеркале! Прощайте, Элен!

— Прощайте??? — покачнулась на месте Элен.

Развернувшись, не обращая никакого внимания на округленные глаза, на глупые, предсказуемые взгляды обычных смертных, и так не пройдя к гробу, чтобы попрощаться, он вышел из церкви и исчез в запутанных улочках города.

Элен обернулась, заметив, как пристально, сквозь слёзы, прижавшись к груди Селин, все это время, смотрит на нее Люси. Люси никогда не смотрела на нее так. Элен передернуло от холода ее взгляда, но не подав виду, она медленно прошла к молчаливо лежащему в гробу мужу.

Она нужна была ему всего лишь на мгновение.

Положив ладонь на аккуратно сложенные, ледяные руки мужа и всматриваясь в его преобразившееся и помолодевшее лицо, Элен захлебнулась, листая сотни, тысячи, миллионы воспоминаний их совместной, казалось бы, такой обычной и скучной жизни.

Кто-то попытался поддержать ее, подойдя ближе.

— Оставьте меня! — не оборачиваясь в сторону подошедшего, вытянула руку Элен. — Я хочу побыть с ним!

Тень за спиной исчезла.

— Кайл, всю мою оставшуюся жизнь меня будет мучать один вопрос — если бы ты знал, что тебя скоро не станет, чтобы ты мне сказал? В чем бы признался? Чтобы исправил? Чтобы попросил? Меня будет мучать, будешь ли ты видеть меня оттуда? Я сожалею, что в последние минуты не была рядом. Прости меня, умоляю! Прости, если сможешь! И спи спокойно — все будет также, как всегда! Я надеюсь и буду молиться, что она тебя тоже простила. Я успокою ее душу…

В этот день в живописном, аккуратном городке, раскинувшемся между горным хребтом и Средиземным морем, было неописуемо тоскливо. Тоска ощущалась всюду.

Озорное небо собрало под собой пушистые тучки, выряженные во все оттенки серого, будто устроив собрание. Тучки толпились над горами, теснились, толкали друг друга, пока морской ветерок подхватил их в невесомом полете и потянул к морю, где собравшись воедино некогда хмурые и безобидные тучки налетели на город, обливая округу крупными каплями дождя.

Их становилось больше и больше и в итоге, все небо города оказалось под властью их безобразного поведения. Но природе позволено все и потому жители разбежались по укрытиям, позволив Ивейди спокойно пройтись по улочками, обойти церковь, пройти к набережной и спуститься к морю.

Он аккуратно снял свое пальто, уложив его так, чтобы проходящие легко заметили черный сверток на фоне золотистого пляжного песка. Ивейди прошел несколько метров и стянул с себя сначала одну, потом вторую туфлю, не останавливаясь в пути и уже почти дойдя до отвесной скалы, он снял шляпу и отшвырнул ее от себя, хотя далеко лететь ей совсем не хотелось и она осталась лежать стесненной между камнями набережной.

Ивейди достал из кармана брюк свои документы и разорвал их в мелкие клочья, снял запонки с рукавов рубашки, завернул их, аккуратно подвернул нижнюю часть брюк и медленным шагом поднялся на скалу.

Ремень брюк он тоже стянул и отбросил в сторону, будто раскидав улики, оставив следы и доказательства для выводов какому-нибудь молодому следователю, который начнет расследование по факту исчезновения известного в городе детектива Ивейди.

Следователь будет путаться в догадках, устраивать часовые допросы всем, кто имел к нему хоть какое-то отношение. Но расследование дела о причинах убийства или самоубийства молодого детектива вещь сложная! Это же детектив и наверняка, он имел очень много врагов, а люди, хотя и живут в таком живописном городе все равно остаются мстительными и злопамятными и наверняка найдут момент расправиться с человеком.

А если подпустить версию самоубийства? Что может довести молодого, красивого мужчину до такого решения и проявления столь низкой для личности его уровня слабости? Какое дело до всего этого Ивейди?

Пусть это останется на совести и профессионализме того самого следователя, который утром по факту найденной одежды на берегу моря начнет расследование того самого исчезновения детектива Ивейди!

Ивейди вытянул перед собой руки и бросился в пучину жаждущего его, тоскующего по нему моря.

Вслед за ним, размахивая огромными крыльями, ворвалась и исчезла в небе зловещая птица.…

Свою историю в ЭТОМ городе он завершил так…

Мысли о мире, в котором мечтал править Ивейди теперь вызывали в нем досаду, смех и разочарование… Теперь он мечтал быть от этого мира как можно дальше.

Как только пенящиеся и свободолюбивые волны поглотили его, как свое дитя, куда-то резко исчезли тучи, зажав в себе ретивые капли дождя и разбежавшись по небу, как ни в чем не бывало.

В небе резко появился бледный контур солнышка, пытающегося протянуть к земле свои болезненные лучи, стихло море, переодевшись из серого в голубой наряд и ласковыми волнами, поглаживающее песчаный берег и острые скалы.

Море было не узнать. Совсем недавно оно плескалось, поднимаясь над скалами и обливая их пенящейся водой, разбиваясь о берег и угрожающе посвистывая ветром. Оно буянило, будто пытаясь ухватиться волной за облака и ударить по городу, безжалостно погрузив его под воду.

Но как только во мраке его бездны исчез Ивейди, море превратилось в ласковое дитя, напевающее вечную симфонию приходящих к берегу и уходящих от него вдаль волн.

— Дорогая Люси, я никогда ни о чем не жалел и не пожалею. Даже тогда, когда становился кем-то, кем быть не должен. Особенно не пожалею о том, что, как мужчина, по своему… любил вас.

Я — Дьявол!

А значит, мне нельзя любить в вашем смысле. Я не старею, не болею, не исчезаю. Но именно поэтому я исчезаю сам — когда время начинает задавать вопросы.

Судьба моя такова — из города в город, из имени в имя, из роли в роль. Не ищи меня. Это невозможно. Меня нельзя найти, пока я сам не захочу быть найденным или пока мне самому не захочется прийти.

Живи.

Живи своей людской жизнью. Не старайся знать наперед, куда все ведет — вся прелесть жизни именно в этом — в незнании, в удивлении, в ошибке. Ты — человек. У тебя есть право ошибаться, любить, терять и выбирать.

Никогда не вини себя за отца.

Ты делала то, что считала правильным. Фотографии, которые ты отправляла, — они не сделали его судьбу. Он все равно шел по пути, который был в нем. Кайл… он бы ушел так или иначе. Просто потому что выбрал уход задолго до тебя.

Ты мне дорога, Люсия, потому что ты — редкое сочетание. Ты умела постоять за мать — и при этом носить в себе свет. Ты слушала тяжелую музыку и читала книги о тьме. Ты умела быть хрупкой и при этом ломаться.

Я запомню тебя. Навсегда.

Ты была… той, в чьем присутствии я на мгновение хотел стать человеком. Ты очень сильно похожа на свою мать, цени это, потому что я любил ее душу.

Всегда выбирай жизнь лишь потому, что ей тоже когда-то суждено закончиться.

Прощай.

Не ищи меня.

Просто живи.

Это единственное, что я хочу от тебя и для тебя.

Ивейди.

Весть о том, что молодой детектив бесследно и беспричинно исчез облетела весь город на следующее утро. Элен встретила эту новость, сжав кулаки и с трудом подавляя в себе мысли. Она еще не пришла в себя после похорон мужа и новости о решении Люси уехать из города.

— Когда все это остановится? — подумала она и закрыла на мгновение глаза.

Больше недели велись поиски тела детектива. Приехавшие в его старый кабинет следователи не обнаружили в нем ничего, что могло бы помочь следствию тронуться вперед. Все документы и переписки детектив уничтожил.

Несколько свидетелей сообщили, что видели некоего подходящего под описание детектива мужчину, медленно идущего по берегу в сторону скал. Был сильный дождь и их тоже удивила прогулка в такую погоду, да еще у моря.

Еще несколько человек вызвались рассказать, что в последние дни, детектив был сам не свой и часто поговаривал о том, что хочет свести концы с жизнью. Истории эти пополнялись новыми сюжетами и расползались по городу с неистовой силой.

В итоге, дело было закрыто, разбросанная на берегу одежда детектива была уничтожена, его кабинет был передан следующему арендатору, и вскоре, город и вовсе о нем забыл.

Прошло 30 лет.

Дорога, ведущая к каменному дому, в котором прошло детство Кайла сильно износилась. Новый мэр, как сейчас стали называть эту должность ничего не хотел делать для этого города.

Каждое утро он начинал с чашечки кофе и с выслушивания жалоб жителей. При этом делал это он с лицом серьезным и сочувствующим, пожимая плечами и делая заметки в своем бесполезном блокноте.

Ивейди слушал жалобы на него всю дорогу от старого таксиста.

— Остановите тут! — заметил ворота дома Ивейди и машина со скрежетом встала на месте.

Ивейди подошел ближе.

Дом заговорил сам о себе, показав Ивейди еще издалека прохудившуюся крышу, деревянный каркас веранды сгнил и осунулся. Некогда цветущий двор покрылся сорняками, а могучие стволы лесных деревьев опутали наглые вьюны. Стекла высоких окон были выбиты.

Видимо, в городе больше не царствовало отношение к чужому имуществу, как к своему, и потому воры уже давно вынесли из дома что могли, не поленившись ободрать с земли брусчатую плитку.

Безглазый, беззубый, безволосый, изглоданный дом в обшарпаной облицовке стоял посреди леса, пожираемый вьюнами и расселившейся в нем дичью.

Ворота! Одни ворота крепились за железные балясины, прижавшись к ним ржавыми уголками и железная цепь обнадеживающе повязывала их между собой, заперев на состарившийся замок, преданно служащий Элен вот уже который десяток.

Ивейди опустил глаза и вернулся в машину. Он сидел позади и авто раскачивало из стороны в сторону.

— Да, дороги действительно ужасные в этом городе! — проговорил он, но уставший от разговора шофер поддерживать его слов не стал, всматриваясь в извилистые дороги и оказавшись у церкви.

Сердце Ивейди сжалось в груди. Изменилось все, но не она. Тот же величественный корпус, белизна стен, тот же купол, зацепившийся за облака, те же ворота, но свежепокрашенные, тот же запах, но другие люди.

— Поедем дальше! — проговорил он.

— Дальше дороги нет! На этой площади улочки не для машины! А вам куда?

— Прогуляюсь тогда.

Ивейди положил на пассажирское кресло несколько денежных купюр и вышел из автомобиля, не дослушав слов благодарности старика.

Он помнил каждый уголок этого города. Дом, в котором теснился маленький кабинет Ивейди давно снесли и теперь на его месте высился весьма привлекательный отельчик.

Ивейди прошел мимо, остановившись на секундочку и взглянув в витринные окна здания, в светящийся в комнатах свет и почувствовав запах готовящихся внутри вкусностей.

Улыбнуться захотелось, но он не смог, от того, как стало грустно.

В отражении Ивейди увидел себя. Он тоже стал совсем другой. Современная стрижка подчеркивала контуры его правильного лица, те же изгибы тонкого тела, но теперь уже одетые совсем по другому.

Он тоже шагал в ногу с модой и требованиями современности, разве что сохранив в глазах ту же пустоту и недосказанность.

В его прямых брюках и любви к классической одежде чувствовалась легкая старомодность, но он подчеркнул свой сдвиг в пользу времени бардовым шелковым шарфом, аккуратно уложенным за воротник пиджака.

Натертая до блеска обувь смотрелась необычно для этого городка и кто-то мог узнать его по туфлям, но Ивейди знал, что современный мир стал настолько непредсказуем и забит полоумными, что на фоне их он будет совсем незаметен.

Он улыбнулся себе в отражении окна отеля, улыбнулся своим мыслям и медленно зашагал в сторону особняка Элен.

Добраться до него нужно было на автомобиле, но Ивейди решил пройтись. Погода была ясная. Воздух давно уже стал прогреваться после холодной зимы.

Ивейди подошёл к воротам и несколько раз позвонил в них. Подождал. Никто не отзывался.

Тогда он толкнул дверь и медленно прошел внутрь двора. Фонтан, который был установлен в самом центре двора, давно уже пересох. Его отключили много лет назад и он успел заржаветь и пересохнуть.

Чувствовалось, что за эти годы во дворе, да и в самом доме не проводились ремонтные работы. Дом старел вместе со своими хозяевами и Ивейди улыбнулся мысли, что ему повезло больше, чем каменному дому матери Кайла. Что его хозяева смогли сохраниться и не забыть его.

— Элен! — позвал со двора Ивейди, почувствовав, как зашевелилась занавес в окне спальни на втором этаже.

— Элен, — повторил он и со входа в дом ему отозвался молодой женский голос.

— Кто вы?! — испуганно спросила женщина и Ивейди подошел ближе.

— Я вызову полицию! — стала угрожать она.

— Сейчас это так решается?

— О чем вы? — удивилась девушка, наконец-то показав лицо.

Из дома раздался лай собаки. Явно большой.

— Я спущу на вас собаку! — дрожащим голосом проговорила девушка.

— Передайте Элен, что пришел Ивейди и мне нужно забрать кое-что, что принадлежит лично мне и находится у нее.

— Элен больна! И никого не помнит! Сознание редко возвращается к ней! Ей 83 года! Что вам нужно? — продолжала она и Ивейди будто подлетел ближе, оскалив зубы и вглядываясь в ее глаза, снова произнес:

— Замолчите и немедленно передайте Элен, что пришел Я и мне нужно забрать кое-что, что принадлежит лично мне!!!

Голос его зазвучал не как всегда и дрогнув на месте девушка исчезла в коридоре.

Раздался еле слышный стук трости. Элен с трудом, волоча за собой ноги, пыталась добраться из спальни в коридор, опираясь на трость с одной стороны и на девушку с другой. Ходить было до невозможности тяжело и она встала с постели впервые за последние три дня, отчего шагать было почти невозможным.

— Ивейди! — раздался изменившийся до неузнаваемости голос женщины.

Ивейди аккуратно толкнул рукой дверь и оказался перед ней. Большая собака, увидев Ивейди заскулила и присела, прижавшись к полу.

— Здравствуйте, Элен! — шепотом произнес он.

Женщину сильно качнуло по сторонам при виде молодого Ивейди, а в морщины лица стали затекать слезы. Девушка помогла ей сесть на стул.

— Оставь нас, доченька, — проговорила Элен и оперлась на трость, поставив ее перед собой.

Она тяжело дышала и плохо видела, прищуривая глаза, чтобы рассмотреть Ивейди. Девушка исчезла в дверях комнаты.

— Я не знаю, что сказать. Я не верю своим глазам! Вы ли это? — старые, но мягкие и аккуратные руки Элен затряслись.

— Я, Элен! Прошло 30 лет!

— 30 лет…

— Я рад вас видеть.

Элен не услышала его слов и Ивейди пришлось повторить их снова, на что она лишь улыбнулась, глубоко о чем-то задумавшись.

Она всеми силами пыталась не дать сознанию покинуть ее хоть на мгновение, потому уже давно, как находили моменты и она то обо всем забывала, то путала и от того сильно страдала.

— Ивейди, я рада, что вы живы! Пока я не забыла — у меня ваше зеркало. Много лет я берегу его, — пыталась успеть проговорить женщина. — Оно показало мне могилу. У меня не хватило смелости на большее, но в секрете от всех я позвонила… позвонила… или написала… в полицию. Я не помню! Но ее нашли, выкопали и похоронили. Я была там и молилась, и просила ее простить нас всех. Простить меня.

— Вас незачем прощать!

— Как незачем? Ведь я тогда убила ее! — мысли Элен стали путаться, и она заплакала. — Я снова стала забывать! Ивейди, я не разу больше не подходила к вашему зеркалу после этого! Всего лишь раз и оно показало мне место! Если бы не вы — мне не было бы покоя!

— Элен! Элен! Милая моя Элен! Я горжусь вами!

— Оно в подвале! Ивейди, в подвале!

— Нет, дорогая, его давно там нет! — шепнул Ивейди, присев на стул так, что стал слышать, как тихо бьется сердце Элен, отстукивая из последних сил.

— Элен, я давно его забрал и всегда был благодарен вам за честность и благородие! Я знаю, вы посмотрели в него всего лишь раз! Я поэтому доверил его вам! И потому приехал сюда ради вас. Я разбил это зеркало, чтобы отдалиться от людей.

— Ивейди, помните, у меня была дочь, — заплакала она.

— Она и есть.

— Правда?

— Правда! Она живет в другом городе и каждое лето вместе с вашими внуками приезжает к вам.

— Ты ее видел? Помнишь? — женщина вытянула к нему руку, пытаясь притронуться, но он резко отошел, отвернувшись в сторону.

— Ивейди, где вы? Присядьте. Поговорите со мной. Сейчас я все забуду. Я так много думала о вас. Я не поверила в вашу смерть и не искала вас, чтобы вам не навредить. Сейчас должен приехать Кайл, — Элен плакала, тяжело выговаривая фразы и пытаясь всмотреться в лицо Ивейди, что ей совсем не давалось и вытягивая перед собой руку.

— Элен, я всегда помнил о вас! Знайте это! — голос его стихал.

Наступила минута, в которую каждый мыслил о своем. Настолько тихая минута, что движение стрелочек часов отзывались в комнате как бой курантов.

— Ивейди… Если не за зеркалом, то зачем вы пришли? — выдохнув, будто опомнившись, резко спросила Элен.