Пепел на моей ладони попел на маёй далон

 
Пепел  на  моей  ладони
                ПОПЕЛ  НА  МАЁЙ  ДАЛОНІ

Всё началось 3 апреля 1946 года, когда в газете «Піянер Беларусі» было напечатано письмо пионеров 37-й минской школы. Они обратились ко всем школьникам республики с предложением написать коллективную книгу об участии белорусских детей в войне. За два года было собрано около 400 рассказов. Часть из них вошла в книгу«Ніколі не забудзем», которая впервые увидела свет на белорусском языке в 1948 году,  тираж — 200 000 экземпляров.

Сегодня, в 2026 году, мы продолжаем этот разговор. В нашей книге — воспоминания из семейных архивов пяти поколений, 28 авторов. Проза и поэзия. Русский и белорусский языки. Мы не разделяем их — мы объединяем нашу память, которая не знает границ. За выверенными датами и конкретными образами мы храним нашу историю, нашу боль и славу. Она живёт в каждой семье: передаётся шёпотом, хранится в пожелтевших письмах и в долгих паузах за столом. Нам остались только крохотные фрагменты воспоминаний, обрывки фраз, случайно обронённые слова, которые мы запомнили на всю жизнь, потому что наши бабушки и дедушки, мамы и папы не любили вспоминать и рассказывать про войну. Они хотели забыть  — но не могли. А мы не могли спросить, потому что боялись потревожить ту тишину, которая была тяжелее любых слов.

И  вот теперь, когда самых дорогих и близких уже нет рядом, мы вдруг осознали, как много у них не спросили, как мало успели услышать. Мы ищем оправдания своей глухоте и невнимательности, но время неумолимо. Нам остаются только обрывки воспоминаний, которые мы продолжаем бережно собирать, как осколки драгоценной  разбитой чаши и передаём  дальше. Чтобы помнили.
Мы приглашаем вас услышать голоса той войны, которые не совпадают, но звучат в унисон друг другу. Каждое поколение видит и чувствует по-своему: те, кто сам прошёл этот испепеляющий путь , — не смогли забыть свою боль. Те, кто родился после, — слышали отголоски этой боли. В каждом голосе — своя правда, своя энигма восприятия. И вместе они создают пространство, где война  -  незаживающая  рана,  опыт, который передаётся через молчание, через сны, через невысказанные вопросы. Каждое поколение открывает её заново — и каждый раз по-своему.

Мы не разделяем всех по возрасту, не сортируем по языку. Мы просто даём им слово. Потому что каждая строчка — это нить, которая связывает вчера, сегодня и завтра. Это не только воспоминания. Это поиски вопроса,  который мы задаём себе: «Что мы передаём дальше?» Ответы звучат в ритме, в дыхании, в тишине между словами. Пусть они будут разговором — между поколениями, между прошлым и будущим,  где голос поэтов, писателей    и исповедь простых семейных воспоминаний зазвучит  в унисон с памятью народа.  Важно, чтобы каждое слово было услышано и сохранено для будущих потомков, а мирное небо, за которое сражались наши родные,  всегда было безоблачным.
Пять поколений. Одна память. Одна боль. Одна надежда.



Лежала похоронка на столе,
Вода в стакане рядышком стояла,
И свежий хлеб лежал на рушнике,
И библия открытая лежала…
*Виктор Савицкий



85 гадоў назад, 22 чэрвеня 1941 года, пачалася Вялікая Айчынная вайна. На нашу краіну  вераломна напала фашысцкая Германія. Цяжкія выпрабаванні выпалі на долю тых, хто перажыў ваеннае ліхалецце. Але савецкія людзі выстаялі, і сёння мы, дзякуючы тым, хто аддаў сваё жыццё за наша вызваленне, жывём пад мірным небам.
Нізкі паклон вам, дарагія бабулі
Многа зараз разважаем пра тую дарагую цану, што мы заплацілі за перамогу. Асабліва гэта паказальна для нашай Беларусі, якая страціла  ў  гады  вайны кожнага трэцяга свайго жыхара. Сёння  хачу  павесці  размову не пра герояў вайны, а пра тых, хто перажыў цяжкія гады фашысцкай  акупацыі і, не дачакаўшыся сваіх родных з фронту, гадаваў дзяцей, аднаўляў  разрабаваную  і  разбураную  гаспадарку, – пра ўдоў вайны, нашых бабуль. На  іх  жаночыя  плечы  ляглі цяжкія жыццёвыя выпрабаванні і ў гады вайны, і ў пасляваенны час. Толькі сёння (на жаль, вельмі позна) прыйшло  разуменне  велічы  іх подзвігу.  Як многа мы ім у свой час не сказалі, як многа для іх не зрабілі. Сёння просім у вас прабачэння і нізка кланяемся вам, нашы дарагія бабулі.
У маіх аднагодкаў, народжаных у 50-х і 60-х гадах мінулага стагоддзя, у маёй роднай вёсцы на Крупшчыне ні ў каго не было дзядуль, бо яны загінулі на вайне. А былі толькі бабулі, і дажывалі яны свой век у сем’ях сваіх сыноў і дачок. Маладымі яны засталіся ўдовамі (у 35–40 год), расцілі нашых бацькоў, працавалі ў калгасе на полі ці на ферме, а ўжо ў пенсіённым узросце дапамагалі дома сваім  дарослым  дзецям  з  гаспадаркай, даглядалі ўнукаў.
Перад вачыма паўстае такі вось малюнак з майго дзяцінства. Летняя спёка, дарослыя і старэйшыя дзеці на сенакосе (дарагая кожная хвіліна), дома ж засталася з бабулямі малышня, але і ў іх былі важныя абавязкі. Бліжэй да абеду мы разам з бабулямі сядзім на лавачках каля сваіх хат і чакаем з лесу кароў на дойку. Справа адказная, хаця нам так і карціць збегчы з хаты на рэчку і акунуцца ў прахладную ваду.
Дзіўна сёння, што хадзіць купацца можна было без дарослых, ды і не патрэбен быў дазвол. Праўда, рэчка была ў вёсцы, праз дарогу. Але купацца можна было толькі тады, як загоніш карову ў хлеў. Без варыянтаў. Вось так сядзім і чакаем, каб не дай Бог гэтыя хітрыя каровы не пабеглі міма хат і праз рэчку, уброд, не ўскочылі на калгасны луг. Інакш бяды не мінаваць.
Калі ж гэта ўсё-такі здаралася, нам было не да жартаў. І вось тады мы, дзеці, (бабулям гэта было не пад сілу) імчаліся наперарэз статку. Не заўсёды гэта ў нас атрымоўвалася і за каровамі  прыходзілася  ўброд ісці праз рэчку. І вось калі адказная справа была зроблена, мы маглі бегчы купацца. А бабулі разыходзіліся па хатах, кааб  сустрэцца  ўжо вечарам. Вось  з кіёчкам  пашыбавала бабуля Іваніха, за ёй яе суседка Мацвеіха, у другі  канец  вёскі  накіравалася  Саўчыха, следам Кірыліха з Паўліхай і іншыя ўдовы вясковыя – Міхаіліха, Апанасіха, Сцяпаніха, Барысіха…
Усіх гэтых бабуль, хаця і прайшло многа гадоў, бачу як жывых, вось толькі не захавала памяць іх сапраўдных імёнаў, а толькі імёны па мужу. Якую ж вялікую мудрасць праявілі гэтыя вясковыя жанчыны, застаўшыся да канца свайго жыцця ўдовамі Іваніхамі… Гэтым удовам імя па мужу стала напамінам пра іх даваеннае жыццё, пра тое, што яны былі каханымі  і шчаслівымі. Яно, гэтае імя, як помнік ці абеліск загінуўшым дарагім для іх людзям.
На вясковым пагосце няма магіл нашых дзядоў, пахаваны яны на чужой зямлі. Але мы пра іх памятаем, як памятаем і пра нашых бабуль, дзякуючы якім сталі на ногі нашыя бацькі і з’явіліся на свет мы. Кожны раз, прыязджаючы на сваю малую радзіму, у сваю родную вёску, узгадваю тых, хто тут калісьці жыў. І ў першую чаргу нашых працавітых жанчын-удоў, нашых бабуль. Вечная ім памяць.
Разважала Надзея МАКАРЭВІЧ,
ветэран завода  БЕЛАЗ

   



                автор  Уладзіміра Бабкоў
                размышления Светланы Яблочкиной

ПЛАТА за …
 рассказ, который не сожгли
               
Вступление
Эта тема долгие годы была под негласным запретом. О ней говорили шёпотом — на кухне, на лавочке, у колодца. А любой шёпоток, если он касается чужой боли, может ранить больнее крика. Потому что в нём живёт: страх, стыд, жалость и осуждение, перемешанные в ком, который не разберёшь.
Я прочитала рассказ Уладзіміра Бабкова «Плата за...» — и за каждой фразой, за каждой скупой строкой — судьбы людей, которых я, может быть, даже знала. Просто они молчали. А мы, дети, внуки, не умели спрашивать.
Этот рассказ — не про «немецких детей». Это про материнский выбор, который невозможно понять, не пожив в шкуре той женщины. Про мужчин, которые вернулись с войны и должны были прощать. Про деревенских кумушек, которые шептались, но помогали выжить. Про время, когда жизнь и смерть ходили рядом, а человек часто оказывался сильнее обстоятельств — или слабее, но оставался человеком.
Я не берусь судить. Я хочу только, чтобы вы, дорогой читатель, прочувствовали эту историю через призму своего восприятия. Чтобы боль ушедшей эпохи не канула в Лету, а осталась — как напоминание о том, как хрупка человеческая судьба и как трудно бывает отличить вину от несчастья.
Рассказ публикуется с согласия автора, впервые. Имя Владимира Бабкова — первое. Мои размышления — лишь попытка осмыслить то, что невозможно забыть и так трудно выговорить.

Сяргей быў старэйшы за мяне на тры гады, але гэта не перашкаджала нашай дружбе, шчыраму сяброўству. Хатінка, у якой ён жыў са сваёй ужо немаладой маці, стаяла ў канцы вёскі, якраз пад вокнамі яе ляжала сцежынка да маленькай рачушкі — Сажанкі. Далей праз векавы хмызняк, які чамусьці называлі Камітэтам, і да бярозавага гаю. Гэты прыгожы куток нашай роднай зямлі называлі Малінаўскім, па назве вёсачкі з чатырох двароў, і быў ён пераважна бярозавым. Іх, прыгожань бяроз, было не менш за пяць гектараў, а вольхі, сасонкі раслі толькі ў перамежку.

Мы ішлі на рыбалку альбо па грыбы і журавіны — у Камітэт, дзе раслі чамусьці толькі падбярозавікі, а за баравікамі і чырвонагаловікамі хадзілі ў Малінаўскі гай. Бачылі і добра ўгледжаны агарод, дзе карпалася Сяргеева маці Матруна, дапамагаў ёй і Сярожа. А ўбачыўшы нашу ватагу, ён далучаўся да кучкі дзятвы.
У Малінаўскі гай мы хадзілі па выхадных днях. Прывязваў я гармонік тульскай фабрыкі, што прывёз старэйшы брат з заробкаў, на багажнік веласіпеда, а вечарам нас ужо чакалі дзяўчаты. Там было чатыры двары, а ў кожнай хаце па чатыры дзяўчыны. І была нейкая завядзёнка, бяскрыўдная для іншых; для вясковых хлапцоў-кавалераў, адкуль прыходзіў гарманіст, мясцовыя дзяўчаты ў складчыну накрывалі стол з вясковых страў: з яечняй на дваццаці жаўткоў, салатамі, гарачай бульбай і самагонам. А яго ў Малінаўцы гнаць умеюць. Сяргей заўсёды быў побач. Ён умеў таленавіта біць у бубен. А з бубнам лягчэй іграць і польку, і кракавяк на гармоніку.

У Светлагорск мне выпала наведацца ў час, калі я працаваў на пасадзе карэспандэнта-арганізатара Саюза беларускіх пісьменнікаў па вобласці. Была такая пасада. Бюро прапаганды літаратуры камандзіравала творчых людзей у той ці іншы раён, а задача нашых карэспандэнтаў-арганізатараў — падрыхтаваць пляцоўку, арганізаваць аўтарам аўдыторыю для іх выступленняў. Паўтор выдалены. Паступіла ўказанне правесці два тыдні літаратурных мерапрыемстваў і ў Светлагорску. Выехалі празаік Аляксандр Сопад, гумарыст, паэт Вадзім Спрынчан, драматург Дзмітрый Колас і я, арганізатар.

Я вырашыў адшукаць сваіх аднасяльчан у горадзе, які, дарэчы, сам наведваў упершыню, а як вядома, тут каля паловы былая моладзь нашай вёскі.
Помніцца, выступалі пісьменнікі ў адной са школ. А вечар быў свабодны. Даведачнае бюро прыемным, добразычлівым голасам па тэлефоне 08 прадыктавала мне адрас. Зусім недалёка ад гасцініцы. Хлопцы-пісьменнікі пайшлі паглядзець светлы горад. Я… пазваніў у дзверы свайго юнацтва.
Так і трэба рабіць, калі прыязджаеш знянацку. Не, гэта быў своеасаблівы кантрольны візіт без папярэдняга званка. Як пісаў Роберт Раждзественскі: “Шла она нежданным ревизором”. Гады зрабілі сваю справу. Адчыніў дзверы ўбелены сівізной, ужо спазнаўшы жыццё, з сівінкамі на скронях мужчына ў сіняй тэнісцы.
Але ж, як нас ні стараць гады, мы ў душы застаёмся такімі, якімі будзем памятаць сябе ўсё жыццё.

Няхітрая закусь на стале з халадзільніка маіх сяброў і з маёй дарожнай сумкі, і радаснае застолле ўспамінаў пра родную вёску, пра адналеткаў. Успомніўся і іх шлюб. «Мы вечна будзем удзячныя і сакратарцы сельсавета, і наогул усім, хто тады нам пайшоў насустрач, — гэта кажа Надзя, сталая ўжо жанчына. — Адна бяда: Бог не даў нам дзяцей. Падумвалі было ўзяць малога з дзіцячага дома. Ды рытм жыцця, які мы жывем зараз, калі нават няма часу рамонт у кватэры зрабіць, ды й адпачыць па-чалавечы, неяк не спрыяе таму, каб мы маглі выхаваць дзіця… Так і жывем удваіх — але адзінокія, па праўдзе кажучы».

Я не тое каб ехаў выведаць тайну, пра якую замоўчвалі… І колькі маўчала і мая дзевяноста чатырохгадовая маці Наталля Пракопаўна. Не распавяла яе і мая маці. Забрала на той свет з сабой.
Сярожа раптам спахапіўся: «Ды ў суседнім доме жыве Міша Кустачоў! Я яго зараз паклічу». — «О, Міхаська, мой сусед. Колькі казак мы навыдумлялі з ім, калі караталі дарогу са школы за чатыры кіламетры. Як жылі, пра нашы прыгоды можна пісаць бясконцы раман…»

Міхась прыйшоў на покліч аднавяскоўца не адзін, а са сваёй вясялушкай жонкай Валяй. Пакуль гаспадар адсутнічаў, Наташа дастала з-за сямейнага партрэта пакет і перадала мне: «Пачытай, паглядзі. Сам ён яго табе не пакажа ніколі, хоць і хацеў знайсці і толькі з табой пагаварыць. Баліць усё, што на душы».
Раніцай нам трэба было ісці на выступленні. Ці можна перадаць словамі пра сустрэчу аднасяльчан, сяброў дзяцінства? І толькі калі мы ехалі цягніком дадому з камандзіроўкі, я ўспомніў пра пакет. Расчыніў канверт. Першай выпала выразка з газеты «Аргументы і факты». Пад рубрыкай «Гісторыя» быў артыкул «Вайна: што па чым» з падзагалоўкам: «Грошы былі ў цане на фронце, у тыле, у акупацыі і канцлагерах». Дакументы з архіваў сведчылі, што ў цане быў рубель у строю, у тыле і за лініяй фронту. Вясковы стараста, а ім у нашай вёсцы быў Мікіта Філіпчэнка, атрымліваў ад 30 да 180 рублёў, паліцаі — па 250 рублёў. Мясцовай жыхарцы, якая даказала, што яна нарадзіла дзіця ад нямецкага салдата, выплачвалася акупацыйнай уладай па 200 рублёў у месяц. А рубель, як вядома, у акупаванай вёсцы быў важкі. Тысячу рублёў можна было зарабіць у немцаў, здаўшы ім партызан.

У гэтым пакеце, што мне перадала Наталля, быў дакумент-даведка: «Я, вясковы стараста М. Філіпчэнка, настаяшчым пацвярджаю, што жыхарка вёскі Салтанаўка Цімашэнка М.М. нарадзіла 3 красавіка 1943 года малое ад нямецкага салдата Шмінкеля Эрыка, дзіця мужчынскага полу. Што пацвярджаюць і мясцовыя жыхаркі Кустачова М.М. (подпіс) і Янкова Н.І. (подпіс)». Яшчэ была ў дакументах ведамасць на выдачу грошай грамадзянцы Цімашэнка М.М.:

Красавік — 200 рублёў,
Май        — 200 рублёў.

На гэтым закончылася сага жыцця маці Сяргея ў тыя гады. Мяне і сёння здзіўляе: каму і навошта было патрэбна захоўваць гэтыя паперы не адзін дзесятак гадоў, перадаваць іх з рук у рукі і якім чынам яны трапілі да Сяргея?
Зразумела, большасць мужчын з нашай вёскі ваявалі на розных франтах у тыя гады. Мой бацька, Ягор Піліпавіч, распісаўся на Рэйхстагу, прыйшоў з вайны ў 1945 годзе. Прывёз бацька швейную машынку нямецкага штыру «Zinger» і гармонік на іхні лад. Як ён гэта ўсё дацягнуў, аднаму Богу вядома. Адна машынка важыць два пуды. Абшывала яна, трафейная, усю вёску. Ды і боты шыць на ёй можна было, што і рабіў наш бацька.

Але і мяне мучыць пытанне, на якое я не магу знайсці адказу. У мяне быў брат Міхаіл, 1943 года нараджэння. Ва ўсіх членаў сям’і група крыві — другая, а ў Мішы была — першая. Ці не парадокс? Няўжо нейкія чуткі даходзілі да яго, бо калі моцна напіваўся, крычаў: «Я ўсё помню! Ты мяне ў яме кідала, каб ад бомбы загінуў. Бацька ваяваў, а ты — гора не знала…»
У нашай вёсцы выраслі 9 хлапцоў 1943 года нараджэння. І гэта ў той час, калі іх бацькі ваявалі на розных франтах. Толькі двое вярнуліся з палону, а стараста, паводле сведкаў, адсядзеў 10 гадоў.

Дети войны
История, которую рассказал Владимир Бабков, — это не только семейная тайна. Это срез эпохи, где жизнь, смерть и любовь перемешались так, что нельзя  разобрать, кто жертва, а кто палач, кто предал, а кто выжил.
В центре — дети, рождённые от немецких солдат. Их матери были одинокими женщинами в оккупированной деревне. Они не выбирали судьбу — судьба выбрала их. И сейчас, спустя десятилетия, в старом конверте лежат ведомости старосты на выдачу 200 рублей — плата за душу ребёнка, за жизнь вопреки.
Но самое страшное не в том, что женщины родили от врага. Самое страшное — что они годами несли эту тайну, а мужчины, вернувшиеся с фронта, должны были прощать. И они прощали. Потому что любили. Потому что понимали: тогда, той весной 43-го, когда по деревне стояли немцы, когда жена не знала, жив муж  или нет, когда каждый день мог стать последним для её детей — не было правильных решений. Было только решение: спасти себя, спасти ребёнка и выжить.
А выживание — это всегда компромисс с совестью.
Прощение
«…Пачытай, паглядзі. Сам ён яго табе не пакажа ніколі, хоць і хацеў знайсці цябе і толькі з табой пагаварыць. Баліць усё, што на душы…», — говорит жена Сергея, передавая втайне бесценный пакет мужа. Эти бумаги хранили десятилетиями. Их не уничтожали, хотя легче было бы сжечь. Их передавали из рук в руки, прятали за портретами, перечитывали по ночам. Потому что это была не просто справка — это был документ, который свидетельствовал, что жизнь побеждает даже в условиях, когда она, казалось бы, не должна была родиться.
Мужчины молчали. Женщины плакали. Человек  вырос с чужой группой крови, с ощущением, что он «не такой как все», что за его спиной шепчутся. А когда напивался, боль с  криком вырывалась наружу: «…Ты мяне ў яме кідала, каб ад бомбы загінуў..»
Можно ли простить такое? Бабков не даёт ответа. Он только фиксирует факт: прощали. Вернулись с фронта, увидели жён с маленькими детьми, которые родились, когда их не было, — и остались. Вырастили их, дали фамилию. Может, потому что знали: оккупация — это страшный сон, в котором люди делали немыслимый выбор сохранить  детей любым способом. Может, потому что любили. А может, потому что другого выхода не было.

Деньги на крови
 Всему есть цена. Оккупационная власть оценивала Филипченко, деревенского  старосту от 30 до 180 рублей, полицаев  — по 250. А родившегося ребёнка от солдата вермахта — 200. Ребёнка. И эти цифры разрушает все иллюзии: война сделала товаром всё — предательство, страдания, рождение, материнство.
Тогда и мужское прощение — тоже товар или оно было бесплатным? 

Дети 43-го года
В деревне выросло девять парней 1943 года рождения. В то время как их отцы воевали на фронтах. Только двое вернулись из плена. Однако эти девять — они живут, они стали мужчинами, у них есть свои семьи. Война не спросила, хотят ли они родиться. Она поставила перед их матерями выбор: жизнь или позор. И они выбрали жизнь.
Заслуживают ли они осуждения? Заслуживают ли благодарности? Возможно, ни то, ни другое. Они — просто люди, которые выжили. И это уже подвиг.

Возвращение
Возвращаясь к вопросу «мужья простили жён за то, что родили от немцев, но их детей спасли»:
Да, простили. Потому что война — это не время для абсолютных моральных оценок. Она разрушает привычные законы. И когда человек возвращается из пекла, где нужно было убивать, чтобы не убили его, он перестаёт мерить жизнь категориями «правильно — неправильно». Он просто хочет, чтобы рядом было тепло, дети, дом.
А дети, рождённые от врага, стали символом того, что даже в самом пепле войны   новые ростки  жизни пробиваются на свет. Их  спасли «несмотря на...» — их спасли, потому что мать рискнула, потому что муж принял, потому что деревня промолчала, были случаи когда таких детей забирали у родителей навсегда, без обратного адреса, как конфискат.  В этой деревне  была круговая порука - не выдали никого, хотя знали все, в деревне всё на виду - и горе и радость.
Это и есть то самое «тихое мужество», о котором будут говорить  другие авторы в своих рассказах в этой книге. Не грозное, не громкое. А то, что живёт в каждом, кто решил не осуждать, а принять. Любое  прощение — это не слабость. Это сила, которая позволяет жить дальше.
Бабков оставляет конверт открытым. И потому этот рассказ — не о позоре. Он о том, что даже в условиях, когда мир разваливался  на куски, люди оставались людьми. И прощали. И любили. И выращивали гусей, и играли на гармони, и устраивали вечеринки, и потом, спустя десятилетия, искали друг друга, чтобы доверить пакет с чужой тайной.
А галоўная плата —  канверт, які ніхто не знішчыў. Няма чужых дзяцей. Ёсць дзеці вайны.






               
   Мікола Чарняўскі,
 Буда-Кашалёшскі раён,
Буда –Люшаўская СШ.


Партызан Міша Рыпінскі


Міша Рыпінскі(1924) рос працавітым і вясёлым юнаком. Скончыў сямігодку і працаваў у калгасе. Дапамагаў сваёй маці, захапляўся кніжкамі. Але вось пачалася вайна. Насталі самыя цяжкія дні ў жыцці нашага народа.
Фашысты занялі вёску. Пачалі адпраўляць у Германію юнакоў і дзяўчат.
Аднойчы да Мішы прыйшоў стараста і сказаў:
- Падавайся, Міша, у паліцыю, зацішней будзе. Маці таксама дапамога будзе.
- Не хачу быць здраднікам!- адказаў Міша, сціскаючы кулакі.
Міша хаваўся. Дамоў ён прыходзіў толькі  ноччу. Міша вырашыў ісці ў партызаны. У партызанах ён уступіў у камсамол. Суровае партызанскае жыццё яшчэ больш загартавала яго.
У адзін з летніх дзён 1943г. партызанскі атрад імя Суворова, які ўваходзіў у склад 10-й Журавіцкай партызанскай брыгады, распачаў бой. Міша быў каля кулямёта. У той час, калі Міша перабегаў ад аднаго акопа да другога, яго параніла разам з таварышам. Таварыш быў лёгка паранены і дужэйшы. На моцных плячах ён вынес Мішу да сваіх. У шпіталі Міша праляжаў тры месяцы. У гэты час яго ўзнагародзілі ордэнам Чырвонай Зоркі. Міша пакляўся яшчэ мацней біць фашыстаў. Пачалі ляцець пад адхон паязды, якія рухаліся ад станцыі Салтанаўка, што ў шасті кіламетрах ад Буда-Люшава, да станцыі Гомель. Паляцелі у Сож масты. Міша на заданні браў з сабою  супрацьтанкавае ружжо. Аднойчы , калі не было мін, Міша ўзяў і стрэліў з ружжа па катлу паравоза, і цягнік далей не пайшоў.
Паліцаі ведалі яго і часта пріходзілі да маці, рабілі засады. Але Мішу злавіць было нялёгка. Бывалі і такія выпадкі, калі Міша, ідучы на заданне, браў з сабою рычны кулямёт і пры ўзрыве цягніка абстрэльваў яго. Многа фашыстаў  загінула ад  рук Мішы. За гэта яго ўзнагародзілі яшчэ адным ордэнам Чырвонай Зоркі.
Пачынаўся 1945. Міша вярнуўся дамоў. Але дома ён доўга не пабыў. Да Мішы прыйшлі яго сябры – партызаны, і ён пайшоў з імі. Брыгада ў гэты час з частцямі Савецкай Арміі была ўжо ва Усходняй Пруссіі. Туды і прыбыў Міша. Штурмавалі горад Шыгі. У гэтым баі Міша загінуў. Ён аддаў сваё жыццё за Радзіму. Камандзір кулямётнага разліку напісаў  яго маці  пісьмо:
« 14 студзеня 1945года ў барацьбе з нямецкімі захопнікамі Ваш сын Міхаіл Рыпінскі загінуў смерцю храбрых. Ён знаходзіўся ў маім разліку і быў смелым, адважным байцом. Я клянуся адпомсціць за Вашага сына і біць ворага яшчэ больш люта.
                Сержант Кірычэўскі ».
Яго пахавалі каля высокай сасны. Няхай ён загінуў, але не загіне памяць аб ім сярод жыхароў нашай вчёскі.
Адышлі тыя гады,
Адгрымелі паходы,
                Толькі пушча за лесам шуміць.
                За святую свабоду
    І за шчастце народаў
                Родны край ён ішоў бараніць.
   

               


















                Навумава Лідзія  г. Жодзіна

    БАЦЬКАВЫЯ  РАНЫ
               

Адшумелі гукі свята Перамогі,
Пачаліся будні, іх звычайны ход.
А жыццё напоўняць новыя дарогі,
Бо шлях чалавека, гэта як паход.
Толькі вось у таты той паход спыніўся,
Стала меньш на свеце на адну душу…
Выпадак няшчасны – у лесе ён адбыўся,
З той пары я страту ў сабе нашу.
Гора цяжкім камнем, быццам абцугамі
Абхапіла сэрца і не адарваць…
Здэцца, не сварыўся бацька мой з багамі,
Толькі не змаглі яго тады ўратаваць.
І цяпер на гэта свята Перамогі
Не магла ўстрымацца ад гарачых слёз:
Усталі прад вачыма родныя парогі,
Там, дзе боль свой бацька праз жыццё пранёс.
За гады няволі ў лютую гадзіну,
Быў адчай і здзекі, голад, смерці страх…
У пакутах выжыў з думкай пра Радзіму,
Пра бацькоўскі кут, што дзесьці ў баях.
Юнаком забралі ў палон нямецкі,
А вярнуўся сталым, пастарэў душой…
А затым праверкі: ці ты наш, савецкі?
Раптам ды заслалі з мэтаю якой?
Потым ён на працы ўсюды вызначаўся:
“Залатыя рукі” – гаварылі ўсе.
Быць заўжды сумленным бацька мой стараўся,
Няхай гэтае святло душа мая нясе.
А цяпер на гэта свята нашых ветэранаў,
Адчувала сувязь, мабыць цераз кроў,
Бо яшчэ шчымяць мне бацькавыя раны
І не гасне ў сэрцы даччына любоў.


                З  КУЛЯЙ  ПАД  СЭРЦАМ

    Ціхая чэрвеньская раніца. Паружавеўшая палоска неба на ўсходзе паволі станавілася шырэй. Дзіўнага колеру фарбы мяняліся, быццам ад пэндзля мастака. Назіраць усход сонца заўсёды цікава, але вазніцы было не да гэтага. Гняды конь з горачкі бег хутка. На падводзе было сем касцоў – сенакос быў у разгары. Ехаць было не блізка – за гай, кіламетры тры. Там была пойма рэчкі Уша, і тут заўсёды шаўковыя травы радавалі людзей сваёй урадлівасцю. Касілі ўручную. Навостраныя косы заблішчэлі ад першых промняў сонца. Быццам россыпам дыямантаў заіскрылася аздобленая расой трава.
      Касцы хутка пакінулі воз і, заняўшы добрыя пракосы, пачалі працаваць. Дзядзька Коля (Мікалай  Сямёнавіч)  распрог  каня і пусціў  яго  пасціся непадалёку. А сам таксама ўзяў сваю старэнькую, але ячшэ добрую касу і заняў за суседам сабе пракос. Узмах касы пад корань травы і яна мякка кладзецца долу. Яшчэ крок наперад, і – ладзіцца касавіца… А які пахучы водар стаіць ад гэтага разнатраўя!.. І праца захапіла, і рухі сталі больш энэргічныя. І раптам дзядзя Коля адчуў пякучы боль за грудзінай, што нават галава закружылася. “Вось ён, напамін пра вайну, “ -  падумаў дзядзька Коля, адлажыўшы касу. Асцярожным рухам скінуў з пляча лёгкую світку і прылёг на свежаскошаную траву. У такія хвіліны адпачынку ён заўсёды ўспамінаў сваё нялёгкае жыццё. І зараз памяць перанесла яго ў гады ліхалецця, у цяжкія гады вялікай Айчыннай вайны, калі ён, 22-гадовы юнак быў прызваны на фронт і удзельнічаў у кровапралітных баях, прайшоўшы Заходнюю Беларусь, Польшчу, Германію. Вайну закончыў у Берліне.
    Памяць лістала  і лістала старонкі тых гадоў. Але адзін выпадак пакінуў след назаўсёды. У час аднаго з баёў ля ракі Одар, пераправы праз яе, дарэчы, вада яе была чырвонага колеру ад людской крыві.  Калі ён з аднапалчанамі быў ужо на другім беразе, куля нямецкага снайпера спыніла беларускага хлопца Міколу. І знайшла яна сабе месца пад яго сэрцам. Хлопца выратавалі тады ў палявым шпіталі, але кулю пакінулі там, пад сэрцам, бо кратаць яе было небяспечна. Праз некалькі тыдняў Мікола дагнаў свій атрад і дайшоў з ім да логава фашыстаў. Нават стаяў у чарзе, каб пакінуць сваё прозвішча на сцяне Рэйхстага. Але не давялося: яго падраздзяленне атрымала загад тэрмінова адбыць у другі раён Берліна.
“Мікалай Сямёнавіч, што здарылася?, - спыніўшы ўспаміны былога франтавіка, звярнуўся да яго сусед Міця Кунік.- Можа патрэбна дапамога?”
“Не, дзякую, трохі адпусціла. Зноў гэтая праклятая куля не дае працаваць”, - з горыччу вымавіў дзядзька Коля.
“А ты адпачывай. Ты ўжо заслужыў сабе і павагу, і адпачынак. Я неяк бачыў у цябе  і ордэн Вялікай Айчыннай вайны ІІ ступені, і медалі… А мы тут самі дакосім. Не хвалюйся. – І сусед пайшоў даганяць другіх касцоў.
“Дзякую, Міця!” – удагонку прамовіў былы франтавік.
Даведка. Мікалай Сямёнавіч Абрамовіч, гэта мамін родны брат, а мой дзядзька, 1922 года нараджэння, жыхар вёскі Прасці, Нясвіжскага раёна, Мінскай вобласці, ветэран Вялікай Айчыннай вайны. Ён пражыў пасля вайны 45 гадоў (дзядзька Колі не стала ў 1990 годзе). Усе гэтыя мірныя гады напамінам пра вайну для яго была фашысцкая куля, якую ён насіў пад сэрцам і яна яго часта непакоіла. Але Мікалай Сямёнавіч не чураўся працы да апошняга дня свайго жыцця. Пасля яго застаўся род – дзеці, унукі, праўнукі.
      Жыццёвы шлях гэтага чалавека  - прыклад сапраўднай мужнасці, стойкасці, аптымізму. І гэтаму патрэбна вучыцца нам, нашчадкам гэтых гераічных людзей, якія выратавалі нашу (і не толькі) краіну, і падаравалі нам мірнае жыццё.
     Вечная памяць і вечная слава героям Вялікай Айчыннай вайны!

















Колясникова Лариса Владиславовна,
                Козырь Александра Александровна

Украденное детство…

         Рассказ написан на основе воспоминаний
 Козырь Галины Савельевны

Память о войне не стирается и не тускнеет с годами. Самые страшные воспоминания о военных преступлениях хранят люди, чье детство прошло в фашистских лагерях. Ни в чем не повинные, терпели непосильный труд и болезни, холод, голод и страх. Над ними глумились, проводили медицинские эксперименты, брали кровь.
Героиня нашего рассказа была маленькой девочкой, когда началась Великая Отечественная война. Она прожила самое страшное, что может увидеть ребёнок. Вместе с другими её перегоняли в Германию, и не детскими глазами увидела она ужасы военного времени за эти долгие годы жизни в нацистском трудовом лагере...
Родилась Галина Савельевна Козырь (Кукреш) 22 августа 1939 года в городе Горки Могилёвской области, в семье Кукреш Савелия Макаровича и Тамары Корнеевны.
Отец учился в Белорусской сельскохозяйственной академии в г. Горки. Ему оставалось только диплом защитить, но в 1939 году началась финская война и их всех отправили воевать. Когда началась Великая Отечественная война, их авиаполк перевели на восточный фронт. И вернулся отец только в 1946 году.
Мама, Тамара Корнеевна, 1919 г. р. закончила в г. Минске медицинское училище и еще до войны работала медсестрой. Когда началась война, было много раненых бойцов. Поэтому она практически все свое время помогала раненым в госпитале. Маленькую Галю отправили к бабушке Агриппине Тимофеевне в деревню в пяти километрах от Горок. Ту малую часть, что Тамаре удавалось проводить вне стен госпиталя, она посвящала дочери.
1941 год. Лето, опаленное огнем и кровью, которое позже станет самым страшным воспоминанием. Враг продвигался вперед, оставляя за собой боль, кровь, пепел и разрушение. В этой кромешной тьме, когда надежда казалась призрачной, а каждый день был битвой за выживание, рождались подвиги, о которых не пишут в парадных сводках, но которые навсегда остаются в памяти людей, столкнувшихся лицом к лицу с самой смертью.
Когда немцы вплотную подступали, перед теми, кто остался в тылу, встал решающий выбор. Раненые, еще способные стоять на ногах, были отправлены в партизанские отряды. Каждый боец, даже ослабленный, был на счету, и их боевой дух, их знание местности, могли стать решающим фактором в той страшной борьбе. Они стали живыми тенями войны, скрывающимися в лесах и болотах, неожиданно наносящими удары и не дающими врагу покоя. Но что делать с теми, кто был слишком слаб, чтобы сражаться? Тех, кто лежал в госпиталях, чьи раны требовали длительного лечения, чьи жизни висели на волоске? Для них не было места, где можно было бы укрыться. Это была смертельная борьба, в которой ставка - хрупкая человеческая жизнь.
Отважные медики госпиталей проявили невероятную находчивость и мужество. Они предвидели эту участь. Они знали, что обнаружение командиров и комиссаров означало бы их немедленную гибель. И тогда, в условиях жесточайшего дефицита времени, они пошли на рискованный, но необходимый для спасения шаг - обменяли документы умерших с живыми. Это означало, что раненые, которые еще могли держаться на ногах, но были записаны как погибшие, получали документы тех, кто уже не мог говорить. Это был шаг, который ставил под угрозу их собственные жизни. Ведь если бы обман был раскрыт, их ждала бы та же участь, что и тех, кого они спасали. Но когда захватчики нагрянули с проверкой, их встретили лишь пустые койки и оглушающая тишина.
В 1943 году, некогда чистое небо Беларуси, разрывалось от бомб, из Горок и окрестных деревень, словно хищники, немцы выхватывали самое ценное – детей и подростков. В товарные вагоны, предназначенные для скота, безжалостно загоняли юношей и девушек, которые еще не успели познать всей горечи войны. Среди них были и медсестры госпиталя, чьи руки еще вчера перевязывали раны, а сегодня были связаны цепями неволи.
Но самым страшным, самым бесчеловечным поступком, что навсегда останется в памяти тех, кто чудом выжил, было то, что произошло с ранеными. Те, кто еще не успел встать на ноги, кто был слишком слаб, чтобы сопротивляться, были обречены – гитлеровцы  безжалостно расстреляли их. Выстрелы, прозвучавшие в тишине, были не просто звуками, а криками боли, отчаяния и несправедливости. Кровь, пропитавшая землю, стала немым свидетельством зверств, совершенных во имя безумной идеологии.
 Четырехлетнюю Галину, вместе с матерью, втолкнули в один из таких переполненных вагонов. Здесь, среди тесноты, собрался весь медицинский персонал, их лица были полны ужаса, а в глазах застыл немой крик. Рядом с ними, прижавшись друг к другу, сидели другие матери, их дети – кто плакал, кто затих в изнеможении – были единственной причиной бороться и пытаться выжить. В воздухе витал запах пота, страха и чего-то неуловимо горького, что маленькая девочка еще не могла понять, но чувствовала всем своим существом. В глазах ребенка отражалось не только физическое страдание, но и зарождающееся понимание несправедливости. Она видела, как другие дети, такие же маленькие и беззащитные, как она, тоже страдали от жажды и голода. Она видела, как матери пытались утешить своих малышей, но их собственные силы были на исходе.
Товарный вагон, предназначенный для скота, стал для них тюрьмой, а путь в Германию – приговором. Сидеть было запрещено, и вся дорога – долгая и мучительная – протекала стоя. Без окон, в духоте, где воздух становился тяжелым от зноя и жажды, где люди падали замертво. На остановках умерших вытаскивали из вагонов и бросали прямо на платформы, будто ненужную вещь.
К границе состав приближался под свист снарядов. Вагоны разрывало, раня и убивая людей. Многие, обессиленные голодом и жаждой, теряли сознание и умирали.
Новая буря, не та, что приносила лишь дождь и ветер, а буря войны, разразилась близ польской границы. Она несла с собой не свежесть, а разрушение, не прохладу, а пламя. Снаряды пронзали стальные бока вагонов, превращая их в пылающие гробы, в которых заживо сгорали надежды и жизни. Из этих адских печей выносили тела, искалеченные и бездыханные, словно ненужный мусор, брошенный на обочину.
Под этот обстрел попала и Галя с Тамарой Корнеевной. Когда состав, истерзанный и израненный, наконец, остановился на польской земле, начался новый этап их испытаний.
В крохотной каморке польские врачи, чьи лица были скрыты масками безразличия, проводили свои нечеловеческие операции. Раненых подводили по очереди к железной кровати. Там, на жесткой панцирной сетке, детей и женщин, страдающих от боли и страха, удерживали за конечности, пока небрежные руки зашивали их раны. Для маленькой Галины это стало первым знакомством с настоящей болью, с болью, которая не утихает, а оставляет неизгладимый след. Ее зашивали без наркоза. А шрам на лбу девочки, оставшийся навсегда, стал не просто физическим увечьем, а напоминанием о тех страшных днях и пережитых муках. Её мама тоже была ранена – они были вместе, но каждый из них нес свой крест, свою рану, свою историю страдания.
В один из перегонов, когда стук колес уже стал частью их измученного существования, детей высадили. Разделили, как скот, и стали бесконтрольно брать кровь. Родителей увели. Дети давились слезами, их маленькие тела сотрясались от рыданий, а некоторые, не выдерживая мучительной процедуры, теряли сознание прямо на грязной земле. Затем их вновь затолкали в вагоны, и поезд, словно хищный зверь, потащил их дальше, в неизвестность.
Прибытие в Германию стало новой ступенью ада. Пленных загнали в трудовой лагерь, где глаза резала колючая проволока, натянутая до небес. По периметру возвышались сторожевые вышки, а вдоль ограды вышагивали немцы с овчарками, обученными на травлю людей. Злоба исходила от каждого: от людей, чьи лица были искажены ненавистью, от собак, чьи рычащие глотки предвещали смерть.
Лагерь расположился на территории когда-то дворянского поместья. Среди зелени, которая когда-то, возможно, радовала глаз, теперь громоздилось двухэтажное каменное здание. На первом этаже ютились семьи с маленькими детьми, их голоса, заглушенные страхом, едва доносились сквозь толстые стены. В лагере были дети всех возрастов, множество подростков, чьи глаза уже успели увидеть слишком много.
Маленькой девочке Галинке особенно запомнился огромный, мрачный подвал, кишащий летучими мышами. Их загоняли туда во время бомбежек, и каждый раз это было новое испытание. Мышей было несметное множество, они налетали на головы детей и женщин, впиваясь когтями, их писк смешивался с визгом ужаса, который вырывался из детских уст.
Каждый день, с рассветом, Тамару Корнеевну и других взрослых увозили на работы. А детей вели в лабораторию, где они становились подопытными. Им делали уколы, брали кровь, ставили эксперименты. Галинка резко исхудала. Кровь брали бесконтрольно и бесконечно, словно пытаясь выкачать из них саму жизнь. Кормили всех – взрослых и детей – баландой: гнилой, немытой брюквой, сваренной на воде, с примесью песка. Голод был их вечным спутником, он грыз их изнутри, лишая сил и надежды.
От нечеловеческих условий, постоянной нехватки еды и издевательств многие умирали от анемии. Утренний вывод на плац превращался в сцену страданий: обессиленные падали, и никто их не поднимал. Фашисты спускали на них своих рычащих псов, и лай, смешанный с криками, разносился по лагерю. Тамара Корнеевна, как могла, старалась увести малолетнюю дочь, чтобы ребенок не видел этого ужаса. Но краем глаза она все же успевала запечатлеть в своей памяти на долгие годы эти бесчеловечные пытки, эти сцены, которые навсегда останутся шрамом на ее душе.
Слабых, обескровленных детей отправляли в особую комнату, откуда доносились плач, крики и лай собак. Из той комнаты никто никогда не возвращался. Ужасы тех дней – страх, смерть, голод и холод – до сих пор жгут память Галины Савельевны, вызывая боль при каждом воспоминании о годах плена.
Но, несмотря на все ужасы, Галинке и ее матери несказанно повезло. Повезло, потому что в мире, охваченном безумием, нашлись люди, способные на самопожертвование, на риск, на проявление истинной человечности.
Мама Гали, работавшая на часовом заводе, была бессильна перед лицом голода. Ее труд, хоть и важный для фронта, не давал ей возможности принести хоть крошку еды для своей истощенной дочери. Каждый день она возвращалась домой с тяжелым сердцем, видя, как тает ее ребенок, как угасает в глазах огонек жизни. Это было мучительнее любых физических страданий – осознавать свою беспомощность, когда твой ребенок умирает от голода.
Но судьба, порой, преподносит неожиданные подарки. Одна санитарка, когда-то работавшая с Галиной матерью, оказалась в плену у немца Бауэра. Ее участь была незавидной – кормить свиней, варить им картошку. Но даже в этом беспросветном существовании она сохранила в себе искру сострадания. Рискуя жизнью – ведь за это полагался расстрел – она прятала под одеждой две вареные картофелины. Две скромные, невзрачные картофелины, которые для голодной девочки были дороже золота.
И вот, с приближением американцев, в лагере, казалось, наступил конец ужасам. Новая волна бомбежек, предвещавшая скорые перемены, заставила замолчать зловещий лай, опустели вышки, распахнулись ворота. В воздухе повисло напряженное ожидание, смешанное с робкой надеждой. Кто-то, не в силах больше терпеть, бросился из лагеря в поисках спасения, другие же, более осторожные, укрылись в огромном подвале, где единственными соседями им стали мыши. А для женщин, оставшихся с детьми, возвращение в лагерь стало вынужденным шагом. Американцы, прибывшие с обещаниями освобождения, поначалу действительно казались спасителями. Детский восторг от жвачек и значков, щедро раздаваемых новыми гостями, был искренним и заразительным. Казалось, что худшее позади, и впереди светлое будущее. Однако иллюзия быстро развеялась.
Вместо долгожданной свободы, семьи с детьми оказались в новой ловушке. Ворота лагеря снова закрылись, сторожевые вышки вновь наполнились силуэтами солдат, но теперь уже не вражеских, а тех, кто должен был принести мир. Но надежда не угасла полностью. Некоторым девушкам, тем, кто первым покинул лагерь, удалось добраться до Красной армии. Их рассказы о происходящем в тех ледяных стенах, о детях, оказавшихся в заложниках, достигли ушей тех, кто мог повлиять на ситуацию. Начались переговоры, сложные и напряженные, но в итоге приведшие к долгожданному результату. Пленных женщин и детей наконец отправили на Родину.
Лето 1945 года. Воздух, казалось, еще дрожал от недавних залпов, но над Европой уже витал аромат долгожданной Победы. Для многих это было время возвращения домой, для других – продолжение служения, пусть и в новых, мирных условиях. Именно так начался новый этап в жизни мамы и Галины, когда на открытой платформе, держась друг за друга, чтобы удержать равновесие и не упасть, они ехали по израненной войной Польше. Их путь прервался в городе Волау.
Здесь, среди руин и еще не остывших пепелищ, ждала новая миссия. Всех медиков, включая маму, Тамару Корнеевну, направили в местный госпиталь. Ей вновь предстояло выполнять обязанности медсестры, вновь окунуться в мир боли и надежды, ухаживая за ранеными советскими бойцами. Но для Галины, маленькой девочки, эта остановка принесла нечто совершенно иное – новую, но радостную обязанность, которая стала для нее настоящим призванием.
Дети, такие же, как Галина, стали лучиками света в мрачных госпитальных палатах. Они ходили от койки к койке, танцевали, пели, читали стихи и рассказы. Их звонкие голоса, их непосредственная радость, их искренние улыбки приносили раненым такую отдушину, такую живительную силу, которую не могли дать никакие лекарства. Советские солдаты, прошедшие через ад войны, видевшие смерть и разрушения, теперь, глядя на этих счастливых ребятишек, вспоминали свои семьи, своих детей, жен, матерей. В их глазах, еще недавно полных боли и усталости, загорались искорки тепла и нежности.
Время шло. Число раненых постепенно уменьшалось. Большая часть солдат, окрепнув, была отправлена в Советский Союз, чтобы наконец-то обнять своих родных. И вот, в мае 1946 года, когда последние раненые были готовы к отправке, медиков с оставшимися бойцами тоже направили на Родину.
Поезд, увозивший их из Волау, был уже не таким, как тот, что привез их сюда. И эти дни 1945 года, проведенное в Волау, навсегда оставило свой след в их душах, став ярким свидетельством того, как даже в самых тяжелых условиях доброта и надежда способны творить чудеса.
Отец Галины Савельевны, Кукреш Савелий Макарович 1909 г.р., уроженец Любанщины, летчик, участвовавший в Финской, Великой Отечественной и Японской войнах, вернулся с фронта чуть позже, в 1946 году, после победы над Японией. За участие в боевых действиях он был награждён Орденом Отечественной войны II степени, Медалью «За боевые заслуги», Медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941- 1945 гг.», Медалью «За победу над Японией».
Семья наконец воссоединилась. После возвращения домой, Савелий Макарович защитил диплом и преподавал в Белорусской сельскохозяйственной академии в Горках. Позже он станет проректором по заочному образованию, а еще позже проректором по хозяйственной части Белорусской сельскохозяйственной академии в г. Горки.
Однако эмоциональное состояние после пережитого матери и дочери оставляло желать лучшего, и отец увёз их в деревню к бабушке, в пяти километрах от Горок. В деревне Тамара Корнеевна также оказывала медицинские услуги, за которые люди расплачивались продуктами. Так и выживали. А Галина, которой уже исполнилось 7 лет, отправилась в первый класс в д. Ректа. Когда семья вернулась в Горки, в 1947 году, Галина Савельевна поступила в Горецкую среднюю школу, которую окончила в 1956 году. Она старалась хорошо учиться, чтобы вырваться из плена послевоенной нищеты.
После окончания школы, в 1956 году, Галина Савельевна поступила в Белорусскую сельскохозяйственную академию на агрохимическое отделение.
На втором курсе, в 1959 году, она вышла замуж за Анатолия Антоновича Козыря, который тогда учился на первом курсе зоотехнического факультета академии.
В 1961 году, Галина Савельевна окончила Белорусскую сельскохозяйственную академию с отличием, по специальности "почвоведение и агрохимия". И ей была присвоена квалификация учёного агронома.
Декан академии, предложил остаться в аспирантуре. Но Галина Козырь, по распределению поехала в г. Минск. Там она устроилась на работу в Научно-исследовательский институт земледелия, младшим научным сотрудником отдела агрохимии, где освоила, постепенно, все оборудование.
Спустя год, когда Анатолий Антонович Козырь, муж Галины Савельевны, окончил Белорусскую сельскохозяйственную академию, его направили на работу в Белорусский научно-исследовательский институт животноводства в г. Жодино. В новый институт, с хорошо укомплектованными лабораториями, набирали кадры. Директором тогда был Ульян Андреевич Барковский, он и пригласил Галину Савельевну на работу в БелНИИЖ. В 1962 году, она была зачислена на работу в институт младшим научным сотрудником в порядке перевода.
В 1970 году Галина Савельевна поступила в аспирантуру Белорусского научно-исследовательского института агрохимии и почвоведении, на заочное отделение, которое окончила в 1975 году. После защиты кандидатской диссертации, Галина Козырь стала старшим научным сотрудником, возглавляла группу зоотехнического анализа.
Мужу Галины Анатолию Антоновичу, в 1968 году присуждена степень кандидата сельскохозяйственных наук. С 1986 года он был заведующим отделом овцеводства и коневодства. В 1993 году, Анатолию Антоновичу Козырю была присуждена ученая степень доктора наук.
Галина Савельевна в 1975 году защитила кандидатскую диссертацию с присуждением ей ученой степени кандидата сельскохозяйственных наук, работала заведующей лабораторией физико-химических и специальных исследований. Она неоднократно награждалась почётными грамотами. Тот вклад, который Галина Козырь внесла в науку своим трудом, невозможно переоценить.
После чернобыльской катастрофы было много зараженных проб. И Галина Савельевна, соприкасаясь с радиацией, пережила две онкологические операции, но болезнь она победила.
Галина Савельевна отметила своё 86-летие. У неё дружная и крепкая семья – любимые дочь Анна и внучка Александра. Но фильмы про войну у них в семье никто не смотрит…
Через всю жизнь пронесла она память о тех страшных событиях в своем очень добром и благородном сердце. Прожила большую жизнь, трудилась, растила дочь и внучку. Но не смогла забыть пережитое в далеком, украденном войной детстве.
Мы не должны забывать историю и факты из воспоминаний очевидцев, которым пришлось пройти через кровавое месиво унижающего уничтожения человечества. С этой кровоточащей памятью они жили, с неуемной тягой к возрождению и будущему, несмотря ни на что шли вперед и добивались успеха. Биографии этих людей – это настоящие уроки мужества.
 
Рассказ написан на основе воспоминаний Козырь Галины Савельевны



Тамара  Годунова 


ВОЙНОЙ   РАСТОПТАННОЕ  ДЕТСТВО
 (Из воспоминаний моей мамы,
рождённой в 1937 году в деревне Демьянки
Добрушского района Гомельской области)
 
Волненье, радость, трепет сердца –
Вернётся папа наш с войны!
Визжали все мы как младенцы:
«Войне конец! Мы спасены!»
 
Весть о Победе разлеталась
Весёлым звоном детских уст.
Впервые мама улыбалась:
«Все беды, горе канут пусть!»
 
Взрослели мы тогда все быстро.
В землянках жили – вот судьба…
В обносках старых, неказистых
Виднелась наша худоба.
 
Всему нас жизнь учила чётко:
В полях – еда, в лесу – дрова.
Вкуснее сахара щепотки
В те дни не знала детвора!
 
Вернулся папа на рассвете.
Всплакнула мать, к нему быстрей…
Всем нам троим дал по конфете –
Вмиг стала жизнь светлей, добрей.
 
Войной растоптанное детство
Во сне приходит иногда.               
Вовек не знать бы детям бедствий. 
Война – чудовище всегда!    
               
31.10.25
Через века, через года…
 

Мне восемь лет. Я нарядная, с двумя косичками и большими белыми бантами, в красивом платьишке и новом костюмчике, иду с мамой и папой 9 мая на праздник – День Победы.
По дороге нам встречаются такие же нарядные люди, как и мы. В руках у детей флажки и шарики, а у меня их целых три: красный, синий и зелёный.
Мы присоединяемся к большой толпе людей, что стоят вокруг памятника погибшему солдату. Он стоит на набережной реки, на высоком постаменте. В левой руке солдат держит каску, а правой рукой обнимает за плечи свою худенькую, присевшую и прижавшуюся к нему маму. Сколько раз проходила мимо этого памятника, но только сейчас, в общем потоке людей, ощутила момент расставания сына с мамой. Солдат, смелый и сосредоточенный, уходил на войну и не вернулся…
Прислушиваюсь, что говорят на митинге. Люди стоят молча, слушают, многие смахивают слёзы носовыми платочками. Я впервые на таком митинге. Мне интересно и тревожно. Когда ведущий объявил минуту молчания, все замерли с застывшими лицами. Я знаю: это называется скорбь.
Митинг закончился, горожане направились на площадь, на которой будут проходить народные гуляния и концерт. И вдруг из репродуктора на всю набережную раздаётся раскатистый, громкий, чёткий, пронзительный голос:
Помните!
Через века, через года, –
Помните!
О тех,
кто уже не придёт никогда, –
помните!
 
Не плачьте!
В горле сдержите стоны,
Горькие стоны.
Памяти павших будьте достойны!
Вечно достойны!
Я замираю и цепенею от услышанных слов, от голоса, который напоминает мне чеканный шаг солдат. Мне становится страшно, больно и стыдно… Страшно   – а вдруг вновь будет война, а война – это кровь и горе.  Больно – на войне убивают, калечат, разлучают. Стыдно – а может я не достойна памяти погибших защитников и что мне делать?
Все эти чувства так захлестнули меня, что я стою как статуя и слёзы льются из моих глаз.
Родители пытаются успокоить меня, растормошить, вывести из оцепенения. А я уже плачу навзрыд. Вокруг нас знакомые и прохожие. Все пытаются узнать, в чём дело. Мама просит не обращать внимание:
– Всё нормально. Девочка просто чувствительная и очень эмоционально восприняла и митинг, и стихи из репродуктора.
– Хорошая девочка, – говорят знакомые и незнакомые люди и гладят меня по голове.
На площади много людей. Звучит музыка. Все веселятся. Я вижу своих соседей по улице и среди них мужчин с боевыми наградами. Мужчины нарядные, торжественные, с искорками в глазах, совершенно не такие, как я привыкла их видеть в повседневной жизни города. Они – ветераны войны.
Родители приветствуют их, обнимают и поздравляют. Я, заплаканная, помахивая своими шарами, по просьбе родителей говорю ветеранам:
– С праздником! С Днём Победы!
Люди группируются в небольшие компании, и в общий поток ликования «Да здравствует, Победа!» вливается и мой голос. Постепенно моя душевная боль от услышанных стихов притупляется: праздник ведь! День Победы! Нашей Победы!
 Этот памятный День Победы, а вернее, стихи Роберта Рождественского, услышанные из репродуктора, стали для меня импульсом к осмыслению моего детского понимания войны и победы, началом моего взросления, одним из главных нравственных мерил в жизни и своеобразной школой поэтического восприятия художественного слова. Осознала я это гораздо позже, в юности, когда стала заядлым книгочеем и ощутила всю мощь эмоционального воздействия на меня великой русской и советской литературы.
А пока я жила среди тех, кто пережил войну и в ней участвовал, и воспринимала это как житейскую обыденность, потому что война коснулась каждую семью, каждый дом.
Своего дедушку Сергея, участника Великой Отечественной войны, я очень боялась лет до пяти за суровый, как мне казалось, нрав и за одну особенность.
         Он работал в колхозе, а в обеденный перерыв на полчаса ложился отдохнуть, и тогда бабушка нам, внукам, запрещала заходить к нему в комнату. А я тайком заходила и замирала от ужаса: дедушка спал, посапывая, а один глаз, широко раскрытый, не мигая, смотрел на меня. Превозмогая страх, я снова и снова заходила в комнату к дедушке, чтобы понять: зачем он пронизывает всю меня своим огромным карим глазом? Оказалось, как потом мне объяснили взрослые, дедушка был ранен на войне и контужен и у него навсегда остался открытый глаз, правда, ничего не видящий.
Ко мне от родителей перешла фотография начала шестидесятых годов, на которой мои молодые родители, рождённые незадолго до войны, я, совсем маленькая, и милые, добрые соседи. Всего нас человек двадцать. Мы стоим напротив дома бабы Нюры, и все улыбаемся. Такие красивые, радостные, настоящие и молодые. Самому старшему нет и пятидесяти лет. Тогда, в моём юном возрасте, они были для меня дядями и тётями, дедушками и бабушками.  И к каждому из них у меня было своё отношение.
Как и своего родного дедушку, я долго побаивалась чужого дедушку Евмена. На фотографии он, высокий и худой, стоит в третьем ряду и не видно, что опирается на костыль. После тяжелого ранения и ампутации ноги Евмен вернулся с войны инвалидом. Часто сидел на лавочке возле своего дома, курил трубку, а рядом лежал или стоял его костыль.
Родители почему-то часто пугали своих детей этим костылём и говорили, что, если мы не будем слушаться, дедушка Евмен хорошенько отхлестает нас своей палкой. Напроказничав, мы старались обходить его стороной. А это был добрейшей души человек и искусный сапожник, услугами которого пользовались многие жители города.
Самый смешливый и весёлый дядя с моей улицы детства – Тихон.  Невысокого роста, коренастый, он стоит в первом ряду и, кажется, улыбается всем своим существом: распахнутые, озорные глаза, широкая белозубая улыбка, расстегнутый ворот рубашки… Тихон вернулся с войны весь израненный, больной, и только его жена Мотя знала о всех его ранах и физических страданиях. Дядя Тихон рано ушёл из жизни: сказались боевые ранения. А пока ни один праздник на улице не обходился без его раскатистого смеха и лихо звучащей в его руках, лишённых нескольких пальцев, гармони.
А вот и вечная палочка-выручалочка для всей улицы бабушка Нюра: то за детьми малыми присмотрит, то едой или денежками поделится. Сколько помню, бабушка Нюра постоянно торговала на рынке копеечным щавелём, который собирала в лесу, чтобы помочь своим взрослым детям содержать семьи. У неё было трое детей и никогда не было мужа. Когда немецкие оккупанты в августе 1941 года вошли в мой небольшой белорусский городок Добруш, она, двадцатилетняя девушка, вместе с другими горожанами побежала прятаться в лес, жила в окопах и землянках. Там на её глазах от родов умерла малознакомая женщина и новорождённый ребёнок, а возле умершей мамы, притихшие, голодные и несчастные, сидели трое её малолетних детей. Нюра спасла этих детей и воспитала, как своих собственных. Их отец погиб на войне, а родственники детей были не против оставить их на попечение хорошей, работящей Нюры, поскольку не у всех мужья вернулись с войны, а забот и со своими детьми хватало.
Вглядываюсь в знакомые лица, вспоминаю их жизнь и судьбу, которая была у всех на виду, и радуюсь: какое же замечательное было у меня детство! Я жила в окружении настоящих людей, училась всему от них и не боялась жизненных трудностей.
Мои детские впечатления, окружение, художественная литература, да и сама атмосфера улицы, советской школы, города и страны формировали меня и моих сверстников, ребят шестидесятых-семидесятых годов прошлого века, как патриотов своей страны, готовых и ближнему подставить плечо и встать, если понадобится, на защиту Отечества. Мы с детства были самостоятельными, целеустремлёнными; учились, жили и работали во славу своей страны и народа, и это прививали своим детям.
         Эстафету памяти и благодарности нашему мужественному, многострадальному народу за победу в Великой Отечественной войне от нас подхватили наши дети, а потом, уверена, подхватят и внуки.
       Повсеместные памятники и монументы защитникам страны, Вечный огонь на «Могиле Неизвестного Солдата», чествование ветеранов, ежегодные Парады Победы и шествие «Бессмертного полка» по улицам городов и посёлков нашей Родины – всё это наша историческая память, наша боль и гордость.
И пусть так будет всегда!









               





                Зизюлькина Виолета               
 ОЙ, РЭЧА, ТЫ – ЧАЛАВЕЧА
               
Рэчанька-рэча,
Ты – чалавеча!
Адчуваю твой сум і бяду,
Да цябе на размову іду.
Бачу зорныя вочы твае
Ў спрадвечна-сцюдзёнай вадзе.
Праз віхуры, сцяжыны-гады
Цягнеш рукі свае чараты!
Ой, рэчанька-рэча,
Ты – чалавеча!
Па палях няўцешна цячэш,   
У глыбінях журботна нясеш      
Кроў людзей беларускай зямлі,
Што ля водаў тваіх паляглі.       
Рэчанька-рэча,
Ты – чалавеча!
Багавінне – твае валасы!
Не пабачуць таемнай красы            
Тыя, хто свае душы аддаў,
Ад фашыстаў цябе ратаваў.      
 Ой, рэчанька-рэча,
Ты – чалавеча!
Адчуваю твой сум і бяду,
Да цябе на размову іду.
Раскажы аб жахлівай вайне               
Праспявай сваю песеньку мне.
Я паплакаць з табой захачу,
І малітву табе прашапчу…
Ой, рэчанька-рэча,
Ты – чалавеча! 
                * Брэсцкая вобласць,
                Чыжэўшчына (Крупчыцы),
                рака Трасцяніца




ЯВЬ
                Чижевщина (Крупчицы),
                р.Тростяница, Брестская область

Иссякнувшими водами,
Утраченными бродами
Я в прошлом, на войне.
Исчезнувшими травами,
Сгоревшими дубравами
Ползу. Как жутко мне!

Печальными погостами,
Непрожитыми вёснами
И маюсь, и грущу.
Растерзанными лицами,
Кровавыми глазницами
Рыдаю. Не прощу!
Немеркнущими звёздами,
Торжественными тостами
Героям – вечно жить!
Багряными рассветами
И новыми планетами
Рождаться, верить, быть.
                14.12.24 г.

          
 М И НЩ И Н А

Встрепенётся, вздохнёт, заискрится         
Чудных вод поднебесная ширь.
Этой сказкой хочу насладиться:
Нарочь, Мядель, Селява и Свирь.

Вслух молилась, любила, ваяла
Золотой судьбоносный корабль.
Естеством своим к Богу взмывала:
Несвиж, Будслав, Вилейка, Заславль.

Шла, рыдая, в зловещих объятьях.
В сердце – сизая пыль да полынь.
Ты живёшь в чёрно-огненных платьях:
Тростенец, Любожанка, Хатынь.

Вдаль зовут крутогорья святые.
Возвышается гордо Дзержинск.
Мчатся звуки родные, простые:
Молодечно, Борисов и Минск.

Посчастливилось тут мне родиться!
Я любуюсь, творю и горжусь!
Ты – заветная синяя птица
И частичка Земли Беларусь.

                24.12.2022 г.






ЕВДОКИЯ               







                Посвящается бабушке,
Зезюлькиной Евдокии Яковлевне               
 ветерану Великой Отечественной войны,   
          директору Зембинской средней школы (1974-1979г.г.)
               

Ты подарила книги мне.               
Святой подарок!               
Он дорог в суетности дня,             
В ночной тиши.               
На судьбоносном полотне    
Твой путь был ярок,            
Полна премудрого огня
Река души.          
Ветрами пройденных дорог –   
Зовёшь, прощаешь.               
Глазами выплаканных встреч – 
Уже не ждёшь.   
И свят, и светел твой порог: 
Ты вразумляешь,
Уводишь зло, отводишь меч   
И бережёшь!
Твой ангел –  воин и мудрец,
Очаг зажжённый.
Ты как целебнейший родник
С живой водой.
Мой прадед – это твой отец,
И дом твой полный!
Ты как целебнейший родник,
Хранитель мой!
                2024 г.




                ГЕОРГИЙ

               
                Посвящается краснофлотцу
Краснознамённой Каспийской флотилии
Георгию Яковлевичу Тихановичу, погиб 10 мая 1943 г.

Мой юный неизвестный дед,
Погибший на войне,
В руках – твой старенький портрет,
Я с ним наедине.

Тебе здесь только двадцать два…
В семье ты брат и сын,
И не седая голова,
И нет следов морщин.

Остался юным навсегда
В пучине роковой.
И нет войны, но никогда
Ты не придёшь домой! 

Гласит служебная графа,
Военный репортаж:
«Команда моряков мертва!
Корабль подорван наш!».   

Тебе навеки двадцать два:
И в прошлом, и сейчас.   
Нет никакого колдовства –
Ты есть, ты жив для нас! 
      
Услышь меня из скоростных,
Летящих в вечность лет!
Поверь слезам своих родных,
Хранящих твой потрет!

Мой юный неизвестный дед,
Ты очень дорог мне!
Висит твой выцветший портрет
Иконой на стене.               
                14.12.2024 г












Лидия Жидко-Зенькова,
 г.Жодино
Член БЛС «Полоцкая ветвь»,
 член МОНК авторской песни и поэзии «Жывіца».
 
Хатынь

(к 80-летию трагедии в Хатыни)
 
День был солнечный и ясный,
Третьей седмицы поста,
Все с любовью ждали Пасху –
Блеск в домах и чистота.
 
Но беда пришла нежданно,
Охватила каждый дом,
Смертоносным ураганом,
Пролетела над селом.
 
Жаждали фашисты крови –
Женщин, стариков, детей…
Страшен был туман багровый
Над остатками печей.
 
Боль неистово терзала,
Едкий дым щипал глаза,
Жертвы падали, кричали
И молили небеса.
 
Мать закрыла телом сына:
“Потерпи, не плачь сынок,         
Ты же у меня муж-чи-на…”
Тлел и плавился платок…
 
Лишь под вечер всё утихло,
В пепле скорбная земля,
Эхом прокатилось лихо –
В прошлое Хатынь ушла.


 
Эхо войны

      Посвящается моей бабушке
      Григорьевой Наталье Дмитриевне
 
Старый потёртый листок
Выпал из сумки  военной,
Времени бурный поток
Замер, застыл на мгновенье.
 
Пару расплывчатых слов,
Бурого цвета чернила –
Это застывшая кровь.
Боль в каждом слове сквозила.
 
“…Мама прости и прощай,
Так уж, родная, сложилось.
Низкий поклон передай…”
Дата едва сохранилась.
 
Тысячи пролитых слёз…
Время ушло незаметно.
Помню букетик из роз,
В вазе стоял у портрета.












               
Чёрная земля
 
(Отрывок из поэмы «Мама»)
 
Было утро. Пора сенокоса.
С труб печных поднимался дымок,
Дед в сарае клепал свои косы…
Вдруг по коже прошёл холодок.
 
Женский плач раздавался надрывный,
В репродуктор гремело – война!
Кто-то верил в ошибку наивно,
Кто-то спрашивал: «В чём их вина?»
 
Через день опустела деревня,
(Кроме женщин, детей, стариков),
Стала тихой совсем, онемевшей…
Без ребят молодых, мужиков.
 
Грохотали вблизи канонады,
Содрогалась от взрывов земля,
На куски её рвали снаряды,
Превращая в пустыню поля.
 
Не вернулись из боя три брата:
Михаил, Афанасий, Иван,
Растерзали фашистские каты
Алексея и многих сельчан.
 
Ожидание тяжкое длилось:
«Где Семён? Может ранен, убит…
Может страшное что приключилось?
Отчего так упорно молчит?»
 
Двое мальчиков Шурка и Толик,
И Маруську Господь даровал, 
За детей было страшно и больно,
О проблемах твоих он не знал.
Он не знал, что деревню бомбили,
Что в болоте ютился народ,
Что прогорклую жижу все пили,
И потерян был времени счёт.
 
Как зверели фашистские гады,
Избивая прикладами мать,
Как сынишке подсунули яда,
Как устала от боли страдать…
 
Долгожданная радость застала
На лугу, у ночного костра,
Где пасла лошадей и мечтала…
Поднималась на небе заря.
 
Вдруг Мария, золовка, вернулась.
(От волнения выступил пот).
Обняла и слегка улыбнулась:
«Ну беги, твой Семён тебя ждёт!»
 
На бегу развивалась косынка, 
И не чувствуя ног под собой –
Твой любимый, твоя половинка
Обхватил, только левой рукой.
 
На минутку, конечно, был ступор.
Прошептала чуть слышно: «Живой!
Почему же молчал? Глупо, глупо…»
И лились слёзы счастья рекой.
 
Хоть досталась судьба не из лёгких:
Переживши весь ужас войны,
И пройдя фронтовые дороги –
Вы по-прежнему были нежны.
 
Постарели от долгой разлуки,
Злые беды оставили след…
Догорала в руке самокрутка,
Вспоминая сынов, плакал дед.

Отголоски прошлого

посвящается моему отцу, участнику ВОВ
Зенькову Семёну Пантелеевичу
 
Мне рассказывал отец, как это было:
Летний тёплый день не предвещал беды,
Но к полудню будто тьма людей накрыла –
Сердце замерло от страшной пустоты…

Пламенные вихри налетели вскоре –
Крепко обнимая, плакала жена,
В спешке проходили воинские сборы,
Командиром взвода был назначен я.

Первый бой случился возле Рогачёва,
И застав фашистов с танками врасплох,
Истребляя нечесть, в бой рвались мы снова…
Враг был чрезвычайно грозен и силён.

Жерло длинных пушек извергали пламя
И земля стонала, плавился метал…
Как зеницу ока охраняли знамя!
Что война надолго – каждый понимал.

А потом тонель и только тьма густая,
На губах шершавых замирает крик.
Разрывает тело, боль внутри тупая –
Вражеский осколок глубоко проник.

Он вздохнул глубоко, заглушая мысли…
Волевой отец остался без руки,
Вспоминал не просто о военной жизни,
По друзьям погибшим не скрывал тоски.





Память сердца

Как в агонии, боец метался,
Бинт срывая яростно с плеча,
В забытьи подолгу оставался
Иль кричал, ругался сгоряча.

А на тумбочке конверт измятый,
Небольшой исписанный листок,
Веточка сушёной дикой мяты –
Запах Родины, но без тревог.

Мать писала:  “…Дзе ж ты мой сыночак?
І чаму не пішаш пра сябе?
Праглядзела сплаканыя вочы:
Можа, пошта вестку прынясе?

Шмат бяды ад супастата злога,
Надыходзіць цяжкая пара…
Тваю жонку і сынка малога
Пахавалі разам, на Пятра.

Як зямелька стогне пад нагамі,
Ад пажарышчаў смуга сцяной,
Што ж фашыст пракляты робіць з намі?
І калі ж надыдзе супакой?..”

Сын измученный лежал в кровати,
Бредил ночь и всё кого-то звал…
Тусклый свет мерцающий в палате –
Фитилёк коптил и догорал…








Парад победы 24 июня 1945 года

С утра многолюдно и шумно,
Народ собрался на парад!
Расписано всё поминутно…
Аркестры ритмично звучат.

На белом коне скачет маршел,
По площади главной страны,
Идут победители маршем –
Советской Отчизны сыны!

Штандарты омытые славой –
Фронтов многочисленных знак…
Несут их Герои по праву,
Чеканя размашистый шаг.

Сюрприз покорённому рейху
И всем кровожадным врагам:
Две сотни полотнищ трофейных 
Повергнуты громко к ногам!

И слышался гул на параде,
И техника шла без конца,
Давили брусчатку громады…
Задумчив был взгляд у вождя.


 







      
           Светлана Яблочкина
ОСВЕНЦИМ

Дорога сквозь плен наваждения
Пропитана ядом прозрения.
Смешались и боль, и смятение,
И стон уходящего времени.

В аккордах застывшего ужаса-
Бессмертная музыка мужества,
Ад проволок приручившая
И небо шипами пронзившая…

В прискорбной минуте молчания
Весь путь доведён до отчаянья,
И вся молодая взъерошенность
На плиты могильные сброшена.

Бессильем навязчивой памяти
Зажжённые свечи на паперти
Кричат невоскресшее отчество
Молясь за его одиночество.
               

            






               





  Зинаида Богомолова ,
 1958г.р. г Жодино.
Никто не забыт…
«Никто не забыт и ничто не забыто».
Живут имена их на плитах гранита,
В речах, мемуарах, картинах, романах…
А в фильмах – живыми встают на экранах.

И время не властно: они молодыми
Остались навеки в сердцах, дорогими.
Их подвиг бессмертен – жить будет веками,
Их мужество, стойкость мы славим стихами…

Врастают от времени в землю так низко
Второй мировой… той войны обелиски,
Но память священна – останется с нами.
И в праздники к ним мы приходим с цветами.





Ветеранам

Уходят от нас ветераны,
Герои Второй Мировой,
А с ними – их старые раны,
Их самый решительный бой.

Уносят в историю вечность
И мужество, стойкость – в века,
Свою теплоту и сердечность
Уносят с собой в облака.

Им снятся военные грозы,
Им память верна до конца,
Их скорби и радости слёзы
Сильнее любого свинца.

Поклонимся мы ветеранам,
Поклонимся мёртвым, живым,
Их душам ушедшим, их ранам –
Мы жизнью обязаны им!



Была война

Она была зверя свирепей –
Фашистская вражья орда:
Людей она жгла и деревни,
Ровняла с землёй города.

И не было душ человечьих
В садистах и извергах тех.
Вершили свой суд бессердечный,
В жестокости видя успех.

На суше и в небе, на море
Лилась кровь людская рекой…
И матери выли от горя,
Иконе молились святой.

Стонала земелька от боли,
Вобрав миллионы смертей,
И силу вселяла, и волю,
И стойкость в советских людей.

И мужество, веру рождая,
Сражался народ до конца
На фронте, в тылу. Побеждая.
Достигнув победы венца!

И вот он пришёл в сорок пятом,
Тот светлый и радостный май…
Домой возвращались солдаты
И жизнь принимали за рай!

И души сжимались от боли
За всех, кто погиб в той войне:
В окопах, в жестокой неволе,
Сожжён кто был в страшном огне…

И музыка, песни звучали,
И солнечным выдался день.
«Победа, победа!» — кричали.
Солдатам дарили сирень.



Письмо солдата матери

Моя милая мамочка, здравствуй!
Я пишу тебе с фронта опять.
За меня не тревожься напрасно.
Как хочу тебя крепко обнять!

У меня всё нормально, воюем…
Был вчера у Берёзовки бой.
Разгромили врага подчистую,
Ненадолго объявлен отбой.

А зима, видно, будет суровой,
Не привыкла к такой немчура…
За тебя я волнуюсь: без дров ты,
И сожгла, видно, всё со двора?

Да и крыша давно прохудилась,
И забор весь – сплошное гнильё…
Ты мне, мама, сегодня приснилась.
Напиши, как здоровье твоё.

Успокой свою душу, родная,
Я вернусь обязательно, жди!
Помогает нам вера святая,
Что Победа нас ждёт впереди!

До свидания, мама, до встречи,
На рассвете решительный бой…
Передай всем привет мой сердечный –
Я вернусь непременно домой!



Расскажи мне, мама, об отце
Расскажи мне, мама, об  отце.
Я уже немаленькая, мама.
Вижу слёзы на твоём лице,
Знаю я о папе очень мало...

Знаю, что погиб он на войне
В сорок третьем под Сталининградом.
Он привиделся сегодня мне,
Как на фотографии с наградой.

О войне не любишь вспоминать,
Часто плачешь от меня украдкой.
Я хочу о папе больше знать,
Чтобы записать о нём в тетрадке,

Что хранится у меня в столе,
Чтобы не забыть былые даты:
В сорок первом встретились в Орле,
Через год отец ушёл в солдаты...

Он такой красивый, молодой!
"Двадцать три", – ты, помню, говорила.
Где же похоронен папа мой?
Мне б узнать, где братская могила.

Писем не осталось – очень жаль,
Почерка не видела родного.
А в глазах – застывшая печаль.
Общий снимок, не прислал другого.

Расскажи мне , мама, об  отце...


 О друге
                Мне не стало хватать его только сейчас,
                Когда он не вернулся из боя.
                Владимир Высоцкий

Я понять не могу, что случилась беда...
Я прислушался к ветру –  он воет.   
Я был с ним заодно, я был рядом всегда,
"Только он не вернулся из боя."

Мне казалось, что мир пошатнулся слегка,
Стало небо безмолвно седое.
На глазах почернела, замолкла река,
"Когда он не вернулся из боя."

Он меня веселил, говорил невпопад,
Иногда не давал мне покоя.
Он – мой друг, он отважный и стойкий солдат!
"А вчера не вернулся из боя."

И мой голос мне вторит:" О них не молчи!"
Для меня, кто погибли – "живые"!
Вижу небо в воде, полумесяц в ночи,
"И деревья стоят голубые."

Мы делили с ним всё, не таясь, пополам.
Мы хватались за дело любое.
Его нет, и шепчу я упрямым ветрам:
"Это я не вернулся из боя".

Он любил свою землю

Подорвался на мине
И погиб как герой
У широкой долины
Тот солдат рядовой.

Он любил свою землю
И сражался с врагом.
Он был ранен под Ельней
И под Вязьмой потом.

Сталинградскую битву
Он прошёл до конца,
Где был кровью пропитан
Каждый шаг для бойца.

Часто думал о маме,
О сестрёнке своей,
О деревне с дубами
Средь широких полей.

Вспоминал своё детство:
В нём – себя сорванцом,
И друзей по соседству,
И рыбалку с отцом…

Вспоминал ту девчонку,
Что дружил до войны,
Сероглазую, с чёлкой,
С той далёкой весны.

Получить похоронку
Будет боли больней
Маме, милой сестрёнке…
Как им справиться с ней?

А ему – чуть за двадцать…
И победа близка…
Не успел разобраться,
Как ушёл в облака.



Грукаталі кананады
 
Грукаталі кананады
На маёй зямлі,
Бомбы рваліся, снарады,
Танкі ў бой ішлі.

Вораг люты, азвярэлы
Літасці не знаў...
Вёскі, гарады гарэлі –
Ён людзей знішчаў.

У пячах палілі каты
Дзетак і старых...
Ў лагерах яны вар'яты
Бралі кроў у іх.

Гіблі ў пекле батальёны
З ранку да цямна,
Больш за дваццаць міліёнаў
Знішчыла вайна.

Грукаталі кананады
На маёй зямлі.
Людзі жах, пакуты, страты
Перажыць змаглі.

Не забыць нам, аніколі,
Жудаснай вайны.
Берагчы ад страт і болю
Мір павінны мы.

 Сергей Ситкевич 
                55, г.Толочин
ОГНЕННЫЙ  ПОЛЁТ

Посвящается  ¬¬¬¬¬подвигу героических лётчиков,
пилотам самолета Як-130,
потерпевшего крушение в Барановичах
19 мая 2021 года,
майору Андрею Ничипорчик (уроженец города Лида)
и лейтенанту Никите Куконенко (уроженец города Полоцка)


Он мечтательный. Огненно нежный.
Весь – купальское пламя костра.
Болен звёздами, далью безбрежной….
Двадцать два ему,
двадцать два.

Встань… и плачь, колыбель белорусов. На мгновенье застыла страна.
В карауле – мальчишки. Безусы…. Двадцать два ему?
Двадцать два?

Дрогнул крест в кулачке Ефросиньи*. Словно веки, церквей Купола
Набухают, и звуки сини…. Двадцать два гудят…
двадцать два….

Плачут пашни. И грозные тучи гонит ветер. Дождливо с утра.
Золотой окрыляется лучик. Шелестит листвой. Двадцать два.

Незабвенны кадетские годы.
И зимою – в полёте душа –
Облакам запрокинул он головы,
Спрыгнув с третьего этажа.

Солнца рыжее на макушке.
И в глазах глубина небес….
Росчерк яркий…. И кличет кукушка,
И разрыв. И безмолвия срез…

«Сбой! Система? Отказ! На резервную….
Прыгать? Нет! Поддержи высота.
Есть минута одна". И Нервы….
Двадцать два,
двадцать два,
двадцать два.

– Командир, нас уносит на город. Резче надо бы вниз – ко дворам:
Небольшое пространство там – голо…. Двадцать два ему!
Двадцать два!

Справа уток рванула стая. На штурвале немеет рука.
– Всё, Никита. Пора. Улетаем... Навсегда теперь двадцать два.

И Земля в вираже – неземная: Зеленеет едва-едва.
Як-130 метнулся к маю.
Борт двенадцатый, смерть попирая,
Рвёт пилотку: «тринадцать» по краю
Батей вышито – не забываю…
И плывут облака –
двадцать два.

Лётчик-ас Андрей – скажем попросту.
Миг в размахе – распятье Христа.
33 ему, не по возрасту,
И Никите всего – 22
Крыльев плеск… на двоих – не разнять:
Пятьдесят, позолоченных, пять!

* - Полоцкая святая. В городе есть её памятник
 с шестиконечным крестом в руке






Колодец со звёздами
 
  Мама моей жены,
Ольга Филипповна Зуева вспоминает (1921г.р.)

   Все наши сверстники-мальчики были на фронте, но из Шувалова* приезжали ребята, которых еще не призвали. Так появился Коля Рыков. Отца его арестовали еще до войны, наверно, из-за фамилии; а мать с маленькой сестренкой, лишившись кормильца, уехала на Украину, оставив Колю с младшим братом дома. Коля работал электриком в каком-то НИИ. Он, видимо, шибко в меня влюбился, Часто забегал после работы, чтобы чем-нибудь помочь нам. Маму мою называл мамашей, Нину (младшая сестра Ольги Филипповны) – сеструхой. Он все хотел, чтобы я устроилась на работу поближе к дому, и обошел со мной все НИИ по Второму Муринскому проспекту, но работы не было. А тут еще со мной случилась беда: я проспала и опоздала на работу. За опоздание тогда судили. Вот и меня осудили на 15% зарплаты на четыре месяца. Когда Коля пришел, он подсоединил к сети наши ходики и прикрутил на семь часов такую клемму, что стрелка, коснувшись ее, начинала сильно трещать, и проспать уже было невозможно. Но вот и Коля исчез. Лишь недели через две я получила от него письмо, написанное карандашом. Он сообщил, что их сильно бомбили. Больше не было от него писем. Лишь после войны я узнала, что его, раненого, заколол штыком немец. Он погиб где-то в районе Лодейного Поля. Было у меня намерение посетить это место и увидеть его имя, но так и не получилось. О судьбе его младшего брата мне ничего неизвестно: пережил ли он блокаду, оставшись один, или спасла его какая-то случайность.
 
                Блокада
 
   Жизнь в Ленинграде изменилась круто. А после пожара на Бадаевских складах голод схватил ленинградцев за горло, ведь все жили без всяких запасов, не думая о завтрашнем дне. Правда, перед жителями центральных районов города у нас были преимущества: это колонка с чистой водопроводной водой и обилие заборов и старых сараев на отопление. Но есть хотелось постоянно.
   Наши ближайшие соседи Николаевы съели своего Гавая, и Зинаида говорила, что собачье мясо не хуже баранины. Я видела на улице мужчину, который в авоське нес кота. Многие люди теряли честь и совесть. На моих глазах мужчина схватил с весов у продавца чужой хлеб, засунул в рот и лег тут же в булочной на пол, пожирая этот хлеб, хотя женщины из очереди били его, пытаясь отнять у него этот кусок. У нашего соседа Тимофея Ефимовича распухли ноги, и он просил Талю сходить ему за хлебом.
– Да ну, папка, не пойду. Ты опять будешь говорить, что вроде тебе вешали больше.
   У Тимофея Ефимовича была рабочая карточка, на нее давали 250 граммов хлеба, и он отделился от жены и от дочери. Не имея продуктов, люди старались заменить их какими-либо суррогатами. Где-то когда-то у Кушелевки (железнодорожная станция) был картофельный склад, и тетя Аня (ещё одна наша соседка) с бидоном ходила собирать старый прогнивший крахмал. Однажды она зашла к нам с двумя лепешечками величиной с дно стакана. Я взяла лепешку и положила в рот. И вдруг почувствовала, что у меня во рту говно. Я забилась в закуток между стенкой и круглой печкой и выжидала, когда уйдет тетя Аня. Нина держала в руках свою лепешку, а тетя Аня говорила, что если бы было постное масло, то есть было бы можно. Наконец она ушла, а меня вырвало.
   На базаре продавались олифа и столярный клей, которые некоторые люди употребляли в пищу. Столярный клей разламывали, размачивали, долго варили, а что потом получалось, не знаю. Я тоже раз купила плитку столярного клея, но мама не стала его варить. Большим спросом пользовались специи – горчица, уксус, перец, – они создавали во рту впечатление сытости.
   Один раз мы решили устроить дома баню, так как наша баня была закрыта. Нагрели много воды и мылись в корыте по очереди. Каждая из нас была похожа на факира – кожа да кости. Ну, а мама была самый факиристый факир.
   Зима стояла очень холодная, и каждое утро приходилось отправляться в длинный путь, равный семи километрам. Сначала я ходила по Ярославскому проспекту. Но потом увидела там, на дороге, отрубленную человеческую ногу. Несколько дней, доходя до этого места, я отворачивала голову в сторону. Но потом мне нашлась попутчица с нашего завода, и мы с ней стали ходить по проспекту Энгельса. В цехе у нас не было никакой работы. Полевых телефонов-автоматов было произведено такое количество, что мы в цехе разводили из них костер на асфальтовом полу и обогревались у этого костра. Потом в два часа дня приходил мастер и отпускал всех домой. И опять долгая дорога домой.
      Мартыновка (историческое место в Приморском районе Санкт-Петербурга, где до войны жили наши дальние родственники) к этому времени полностью обезлюдила. Федя с Сеней были на фронте. Тетя Лена с дочерью Зиной и маленькой внучкой жили теперь от нас недалеко. Зина после окончания техникума работала бухгалтером на «холодильнике» (так называли склады с холодильниками). Тетя Лена другой раз, увидев меня на улице, говорила: «Зайди ко мне». Захожу. Она берет стакан, насыпает туда две ложки сухого молока, заливает кипятком: «Пей, пока Зинаида не пришла».
   К объявленной выдаче продуктов торопились прийти как можно скорее. Люди становились пораньше в очереди. Вот и я пошла часа в три ночи. Народу уже было много, и с каждым часом все прибывали. Вдруг я обнаружила, что руки мои в окружении чужих тел прижаты к бокам, и мне их не вытащить. А к открытию магазина вновь прибывшие люди устроили такую давку, что дышать стало трудно и становилось худо. Наконец магазин открыли, и люди стали ломиться, забыв об очередности. Скорее к кассе, скорее к прилавку. С тех пор, я никогда не влезаю ни в какую толпу и вам не советую.
   У ворот как-то встретила Витю Овчинникова. Он шел с палочкой. Вот так ходили двенадцатилетние мальчики. В глазах – тоска и смертельный голод. А наша Нина пошла за хлебом. Она ушла часов в 11 дня, но проходил час за часом, а ее все не было. Стало темнеть, и мы с мамой, прижавшись к протопленной печке, боялись даже говорить друг с другом. У каждой в голове витали темные мысли. Нина пришла очень поздно, но какой радостью для нас было услышать шум в коридоре и ее шаги. Ведь время было ужасное – пропадали люди. Мила Клеерова, ученица двенадцатой школы, пошла на базар продавать одеяло и не вернулась домой. Таня Лагун, старшая Любина (одноклассница Ольги Филипповны) сестра, не вернулась домой с работы. А Нину бог спас да еще наградил хлебом. Оказалось, что она обошла много булочных, но везде кончался хлеб. Она забрела очень далеко и там выкупила хлеб за два дня. Правда, свешали ей одними корками, но по тем временам это считалось более выгодным. А на следующий день в наши магазины на Скобелевском проспекте хлеба не завезли. И это стало роковым для многих подростков. Умер Витя, умер Алеша, брат Лены Игнатьевой, который так красиво рисовал лошадей, и многие другие.
    Один раз нам не хватило в магазине пива. Выдавали, кажется, по литру на человека. За этим пивом нам пришлось ходить очень далеко, аж на Петроградскую сторону, и мы стерли себе пятки. Ходить было больно, и они долго не заживали, мокли. Но тут мама в кладовке нашла пузырек с рыбьим жиром. Смазала нам ноги, обернула компрессной бумагой. И двух раз хватило, чтоб мы поправились. Организм был настолько истощен, что впитывал полезные вещества всеми порами. Оставшийся рыбий жир мы вымокали хлебом.
   Развлекательные вечера мы все же себе устраивали. Вера Александровна, Вовка и Галя приходили к нам, и мы все сидели на кухне и вслух читали Молоховца. Это знаменитая кулинарная книга. Когда речь пошла о блинах, тут все вдохновились. Вера Александровна рассказывала, как они пекли блины со снетками: «Нальешь тесто на сковородку и бросаешь туда горсточку соленых снетков. Потом, конечно, со сметаной получается объедение».
– Пройдет и этот голод, – говорила она. – Ведь вот мы уже переживали голод в 1918 году, а потом у нас опять пойдут крошки, корочки.
Но тут мы все возмутились и дружно воспротивились:
– Крошки, корочки?! Никогда!
    Лебедевы эвакуировались. Таля потом писала из эвакуации, как вкусна пшеничная каша. Подружек моих разбросало кого куда. Рива вышла замуж, родила дочку, эвакуировалась в Омск. Таня тоже вышла замуж, но муж погиб, и она ушла на фронт. Люба с начала войны работала в госпитале на Ленинградском фронте. Валя эвакуировалась с заводом «Русский дизель», но ее брат и мама вскоре умерли. Ляля эвакуировалась, но, поскольку одежонка на ней была плохая, она обморозилась, попала в больницу, и у нее ампутировали мизинец на правой руке. Броня Каплан вышла замуж, уехала в Швецию. Лена Шабанова стала пожарным. Пожарная команда была как раз около ее дома. Лена Игнатьева вышла замуж за летчика, но он погиб в начале войны, и Лена с «Ленфильмом» уехала в Алма-Ату. После своего дебюта в музыкальной комедии, где она сыграла Татьяну, она надеялась продлить работу в кино. Зинаида разъезжала с «Ленконцертом» по воинским частям.
   Как-то зашла двоюродная сестра Зина, предложила устроить меня на «холодильник» грузчицей: «Сама будешь сыта, а может, и семье поможешь». Она уже устроила на работу свою невестку Лизу, жену Вани. У той тоже была маленькая дочка, лет трех. Правда, Лиза работала не грузчицей. Я согласилась. Ежедневные хождения на «Красную Зарю» туда и обратно были, в сущности, тратой времени и сил. На следующий день я взяла расчет на заводе. «Холодильник» представлял собой крытую железнодорожную платформу, к которой подходили вагоны с продовольствием для города. Таких здоровых мужчин и женщин, которые там работали, я встречала только до войны. Одеты все были профессионально.
   У мужчин обычно за голенищем нож, клеенчатые передники или нагрудники, куда можно было сложить добычу – повидло или масло. Грузчик – главная фигура, он договаривается с охраной, а высокое начальство договаривается непосредственно с грузчиком. При мне пришли три вагона баранины первого, второго и третьего сорта. Громадные туши первого сорта мужчины по двое выносили из вагонов, второй сорт некоторые отваживались выносить, перекинув через плечо. Я двинулась к третьему вагону, с трудом мне удалось вытащить тушу из вагона, наверно, мне кто-то помог. Но ведь тушу надо доставить на склад, и тут я с ужасом обнаружила, что не могу даже оторвать ее от пола. У меня просто не было никаких сил. Женщины-грузчицы оттеснили меня со словами: «Не болтайся под ногами». Мне редко когда удавалось кому-то помочь или поддержать вместе какую-то тяжесть. Чаще всего меня гнали прочь. На третий день привезли бочки с сельдью. Тут уж и я могла на пару с кем-нибудь выкатить бочку из вагона. Но, в общем, настроение мое в этом «холодильнике» было унылое. Я чувствовала себя неполноценной, презираемой, хорошо, что это не растянулось надолго. Вечером грузчики разбили бочку с селедкой. Все стали набирать себе.
– А ты чего стоишь? – спросил один мужичок.
   Я взяла две селедки, положила их между подошвами валенок и калошами и таким образом на двух сельдях проплыла через проходную. Метров пятьдесят я еще боялась остановиться, а потом вынула селедки, положила за пазуху и быстро пошла домой. Помню, пол селёдки мы съели ночью, она была очень пересолена. На следующее утро, придя в «холодильник», я узнала, что уволена оттуда и мобилизована в ПВО Октябрьского района. Это школа на проспекте Майорова, где он пересекается с Садовой. Я не люблю казарму – подъем, построение, маршировка, хождение строем и т. д. Но это было лучше, чем «холодильник». Здесь я была наравне со всеми в общей весовой категории. Режим питания дал мне возможность даже немного окрепнуть. С утра мы получали задание, где кому дежурить и работать. Трамваи еще не ходили, но мы ежедневно очищали ломиками трамвайные пути и тротуары. Хорошо было сказано в кинофильме «Белорусский вокзал»: «Идет солдат в строю, а думает о своем». Вот и у меня было так: тюкаешь ломом ледышки, а думаешь о маме и Нине. В воздушную тревогу разбегались все на свои дежурные места: на крыши домов собирать зажигалки, на башню Райсовета. Зенитные гильзы стукали об асфальт, но шлемов, конечно, ни у кого не было. Посылали нас и на разбор разбомбленных домов, но там мы со своими ломиками и лопатами мало что могли сделать полезного, туда вызывали солдат.
    Приближалась весна, и она грозила Ленинграду эпидемиями. Канализация не работала, и слабые больные люди выливали в дворы-колодцы все нечистоты. На них намерзал лед толщиной в полтора-два метра. Вот эти колодцы и следовало нам вычистить. Работали кирками и ломами, а потом подъезжавшие грузовики все это отвозили в Неву.
   Я очень давно не видела маму и Нину, попросила увольнительную на субботу, чтоб в воскресенье вернуться. Мне разрешили, и вот я утром отправилась на Удельную (железнодорожная станция, в районе которой собственно и жила Ольга Филипповна с мамой и сестрой) по трамвайным шпалам. Дорога была длинная, километров двадцать. Встреча, конечно, была радостной, но вот письма от Сережи (жених Ольги Филипповны, мой будущий тесть) не было. Мама собирала уже вылезающую молодую крапиву и мокрицу. У мамы качались все зубы, наверно, была цинга. Нужны были витамины, а где их взять? Утром мама мне насыпала грамм сто сахарного песку, так как я пожаловалась, что у нас несладкий чай, и грамм тридцать шоколада. Нам его не выдавали. И вот я отправилась в далекий обратный путь. Пришла уже под вечер, перед ужином. Помню, вестибюль был совсем пуст. Я только повесила свой плащ, но, обернувшись, обнаружила, что мой кулечек, который я положила на скамейку, пропал. Какой-то невидимый мне тать протянул руку и украл мое богатство. Психологического своего состояния мне не описать, но тут случилось так, что возмутилась вся моя плоть – у меня вдруг заболел живот и открылся понос. Наверно, это и называется медвежья болезнь. Я еле добралась до спальни и легла.
   Болезнь взяла круто, каждый позыв, выворачивающий меня наизнанку, заканчивался кровью. Через два дня меня отнесли в больницу. Больница была рядом, меня несли девочки на носилках. Надо сказать, что девочки в нашем отряде все были очень добрые. В больнице меня помыли в тепловатой воде, наскоро вытерли, одели в больничное белье и отправили в палату. Там накрыли простыней и тоненьким одеялом. Я лежала и дрожала от холода, никак было не согреться. Вдруг открывается дверь из соседней палаты, и выходят две высокие девицы в халатах. Одна из них меня узнала и воскликнула:
– Ольга! Да ты же сдохнешь!
   Она быстро пошла в другой конец палаты. С одной постели взяла два одеяла, с другой – одно, и все возложила на мою кровать. Я была в ужасе:
– Что ты делаешь?!
Она ответила:
– Им больше не нужно.
Потом из тумбочек этих же больных она собрала весь хлеб и переложила в мою.
   С этим они ушли, и больше я никогда не встречала эту девушку, хотя она, возможно, тогда спасла мне жизнь. Я с трудом смогла вспомнить, откуда мы знакомы. Оказывается, она работала в няньках где-то по соседству с Любиным домом, и в свободное время ей хотелось посидеть с девчонками. Вот она и забегала к Любе, где узнала всю нашу братию. Звали ее Тося или Тася. В больницу же со своей подругой она попала прямо из Москвы, куда они были приглашены как лучшие стахановки завода. Там им устроили пир на весь мир, который закончился дизентерией. Эти подробности мне сообщили мои соседи-больные.
   Конечно, накрытая четырьмя одеялами, я быстро согрелась и уснула. И это было первым шагом к моему выздоровлению. Надо же было провидению послать мне эту девушку в день ее выписки из больницы! Больных поступало много, но и умирали многие. Некоторые так и просто по своему легкомыслию. Одна молодая женщина уже была назначена на выписку, но попросила няньку купить ей на базаре селедку. Вечером съела и наутро умерла. Таких случаев было несколько. Прошло уже около недели, но я заметила, что больные, которые пришли раньше меня, не пытаются подняться с постели. Я же решила встать и пройти вдоль палаты, цепляясь за кровати. Первая попытка была очень трудной: голова кружилась, ноги дрожали. Но все же я решила не залеживаться, а учиться двигаться. В это время принесли носилки с больной и поставили у моей кровати. Я нагнулась над больной и пришла в ужас: у нее в бровях рядами стояли впившиеся вши. Голос у нее был очень слабенький. Она, оказывается, была слепой учительницей. Как ее не эвакуировали со всей школой? Расспрашивать было неудобно, она была очень слаба. У нее на носилках стояли эмалированная синяя кружка и серебряная ложечка. Санитарки вскоре унесли ее в другую палату. Наутро стало известно, что слепая учительница умерла. Моя соседка пошла в соседнюю палату и вернулась, держа в руках синюю эмалированную кружку, и с сожалением произнесла:
– Ложечку уже кто-то взял.
   Я пробыла в больнице целый месяц и решила, что совсем поправилась. Но на улице у меня кружилась голова, ноги тоже были слабые. С такими ногами отправляться на Удельную было нельзя. Доктор направила меня на усиленное питание, чтобы я пришла в норму, и я еще целый месяц поправлялась. Наконец я получила увольнительную и отправилась на Удельную. То, что я узнала, было для меня чрезвычайной неожиданностью. Мама получила открытку на эвакуацию, и уже участковый приходил несколько раз, торопя с выездом и грозя выселением из квартиры. Так работал КГБ, выискивая неблагонадежных (отец Ольги Филипповны в 1940 году был осуждён на восемь лет по ложному доносу). И вот нашли маму и Нину. А последнее сообщение от Сережи с фронта было: «Переезжаю на новое место. Адрес сообщу».
 
* - в то время посёлок севернее города, в настоящее время район Санкт-Петербурга.
 
 














Людмила  Дюшко
г.Жодино
Опинци 1941
Записано  со слов  мамы  Василисы Семёновны

Это было не в кино, реальный случай у нашего дома. Помню тот день, как будто он вчера. Я проснулась, отца не было, а мама и дед смотрели в окно и не разговаривали. Когда отец вернулся, дед и мама побежали встречать его во двор и о чём-то недолго говорили, я тоже выбежала, но мама меня резко осадила и приказала быстро идти в дом. Я молча наблюдала за всем происходящим из окна – мама бегала и загоняла кур в сарай, загнала телёнка и корову в стойло, почему-то привязала Шарика на цепь покороче. Деда с отцом тоже суетились, распрягли лошадь и отвели в дальний сарай, а подводу и конскую сбрую затянули за дом и там спрятали под старый стог сена. Я бегала от окна к окну — пыль на просёлочной дороге, лежавшая толстым, ленивым слоем, вдруг взбаламутилась и поднялась до самого неба сплошной бело-серой пеленой с непонятным нарастающим шумом, напоминавшим и рычание, и жуткий треск, и стрельбу. Мимо нашего дома с грохотом проносилась колонна чёрных мотоциклов, они рычали и хрипели как огромные бешеные собаки, которых давно не кормили. Такого количества мотоциклов я никогда не видела. Они ехали отовсюду: по главному тракту, по проселку к мельнице, по узкой тропке через колхозный сад. Я, восьмигодовалая, прилипла к окну, забыв про страх, любопытство брало верх. Единый рёв двигателей грохочущего железа невозможно забыть. Но мне было не очень страшно: со мной были папа и мама, деда, они вернулись в хату. Батя рявкнул: «Отойди!» — и сам встал в сенцах, тенью. Мама задёрнула белые занавески на окнах, перекрестилась. Деда сидел за столом, будто окаменел, — руки на колени положил, ссутулился.
Мотоциклы ехали и ехали, не останавливаясь, заполняя всё пространство громким треском, похожим на взрывы хлопушек или стрельбу. Из-за пыли практически ничего не было видно, пока один не оторвался от этой своры железных машин и не подкатил прямо к нашему плетню. Мотор зарычал, кашлянул и затих. Молодой солдат, черный от загара и машинной копоти, щурился на солнце. Снял шлем, вытер лоб рукавом, в глазах пустота и усталость. Пыль стала оседать. Деда, закряхтел, поднимаясь со стула, и медленно вышел на крыльцо. Стоял, не кланяясь, руки держал за спиной. Ждал.

        Пыль постепенно рассеивалась. Я удивлённо разглядывала солдатскую обувь, — на сапоги и ботинки не похожи, на лапти тоже. На пыльных ногах болтались какие-то деревянные плашки, похожие на сандалии, привязанные к голенищам грязными веревками. Сандалии, да только нечеловеческие, будто обрезанные лыжи. Они цокали по железу педалей, стучали по земле, когда шли. Я тогда подумала: неужели летом на лыжах можно кататься? Это потом, будучи взрослой, я узнала, что деревянные сандалии — опинци, румынская крестьянская обувь бедняков.
Один из них заговорил на своем, непонятном гортанном мне языке. Переводчик, щуплый человечек в очках, слез с коляски и перевел голосом, лишенным всякого тона:
— Старик, далеко до Москвы?
Тишина наступила такая, что слышно было, как куры в курятнике квохчут. Из будки вылез Шарик, но поймал взгляд деда и, гремя цепью, залез в будку. Деда медленно поднял голову. Он посмотрел прямо на того мотоциклиста, будто меряя его с ног до головы — и эту запыленную форму, и усталость на лице, и эти деревянные лыжи на ногах.
Ответил тихо, ровно, по-хозяйски, будто заблудившемуся соседу пояснял дорогу до соседней деревни:
— До вечера доедете.
Переводчик буркнул что-то солдату. Тот хотел ещё что-то спросить, потом махнул рукой и надел шлем. Завел мотоцикл, тот несколько раз зарычал и рванул с места догонять своих. А дед так и стоял на крыльце, провожая взглядом, пока облако пыли снова не поглотило дорогу и последний мотоцикл.
Только когда звук мотора полностью растворился в жаре, он вошел в избу и тяжело опустился на лавку.
— Ну что ж, — выдохнул он, глядя на красный угол, где висела икона. — Поехали, значит. Довелось повоевать с румынами в 1919 г. в Бессарабии. Теперь они на Москву собрались.
Мама рассказывала, что в тех словах деда не было ни злобы, ни хвастовства. Была простая, мужицкая уверенность. Он мерил дорогу на Москву своей крестьянской, вековой меркой. Меркой, которая знает, что путь, начатый на деревянных подошвах, на чужой земле, к добру не приведет. И что в ту столицу, куда они рвались, им — не въехать. Ни до вечера, ни до конца своих дней. Запомнил ли тот мотоциклист лицо молчаливого старика у плетня и осознал ли его короткий, как приговор, ответ? Как бы передать цокот тех деревянных сандалий по июльской пыли всем охотникам за подобными приключениями?
Будучи взрослой, я узнала, что деревянные сандалии, похожие на обрезанные лыжи — опинци, румынская крестьянская обувь для бедных. И мамино воспоминание не этнографический курьёз, оно  приобретает   глубокий смысл  в разных ипостасях.

                Вяликае Сяло

  Слышала из разговора родителей  – возле г.п.Шарковщина,   что на Витебщине , есть деревня «Вяликае Сяло». Во время войны всей деревней прятали маленького еврейского мальчика. Всю войну прятали, никто не выдал. Мальчик выжил, после войны выучился – стал врачём. Работал в г.Полоцке. Всех жителей деревни «Вяликае Сяло» принимал без направления, без документов. Достаточно было сказать, что они из деревни «Вяликае Сяло». Друг папы ездил к этому доктору.

Снег за окном поликлиники в Полоцке ложился беззвучно и бесконечно, превращая мир в стерильную, молчаливую белизну. Антон Антонович стоял у окна своего кабинета, глядя на суету во дворе. Люди кутались в пальто, торопились, и у каждого было свое горе, свой страх, отпечатанный на лице. У него тоже был свой страх, но ему было уже за семьдесят, и он давно научился носить его внутри, как тихий, привычный двигатель, заставляющий сердце биться.
Его страх был круглолицым мальчиком с темными глазами и именем Янкель. Мальчиком, который должен был умереть в 1942-м.
В приемной, как всегда по вторникам, была толчея. Медсестра Мария, седая и строгая, как полковая связная, пробивалась сквозь очередь с картотекой.
— Товарищ доктор, там новенькая, с язвой, направление из Шарковщинской районной, — доложила она.
— Пусть подождет, Мария Петровна. Кто следующий?
— Мужик с радикулитом, из деревни под Браславом. Терпит, говорит, шестой час.
         Антон Антонович кивнул, но взгляд его скользнул по журналу регистрации. Рука, державшая перо, на мгновение замерла. Он искал одно-единственное слово. Каждый день.
Дверь кабинета распахнулась, впустив стон и запах дешевого табака. Вошел Василий, тот самый радикулит. Пока Антон Антонович пальпировал окаменевшую спину, слушая привычную историю о сквозняке в тракторном сарае, его мысли были там, за пятьдесят километров к северо-западу, в деревне с гордым, ироничным названием Вяликае Сяло — «Большое Село». На деле — три десятка хат, разбросанных меж болот и сосновых перелесков.
Его деревня. Не по рождению, а по второму, главному рождению. Он не помнил, как потерял родителей в гетто в Шарковщине. Помнил запах гари, крики и чьи-то сильные руки, закутавшие его в вонючее ватное одеяло и вынесшие в ржанное поле. Помнил лицо дядьки Миколы, черное от сажи и усталости. «Молчи, сынок. Теперь ты мой, Андрейка. Забыл, как было. Забыл все».
Его прятали поочередно во всех хатах. В погребах, в сенях, на печках под грудами тряпья. Дети деревни, его новые братья и сестры, учили его молиться по-христиански и ругаться по-белорусски. Баба Кася, повитуха, подкрашивала ему волосы отваром луковой шелухи. Дядька Архип, который потерял на фронте двоих сыновей, вырезал ему деревянную свистульку и сказал хрипло: «Живи. За всех».
Зимой 1943-го пришли каратели. Собрали всех на мороз. Староста, сухонький дед Игнат, который каждое утро тайком приносил им с матерью Каролиной крынку молока, стоял, глядя штандартенфюреру прямо в глаза.

— Партизан тут нет. И жидов тоже нет.

Немец что-то сказал переводчику. Тот крикнул: «Тот, кто укажет, где евреи, получит килограмм соли, корову и жизнь!».
Мороз щипал щеки. В толке стояла тишина, такая густая, что в ней тонул лай немецкой овчарки. Ни одна рука не поднялась. Ни один взгляд не дрогнул. Никто. Сосед на соседа смотрел, и в этом взгляде была страшная, немедленная готовность к общей яме. Но ее не вырыли. Каратели, плюнув, уехали, забрав кур и самогон. А его, маленького Янека, в ту ночь спрятали в яме под хлевом у дядьки Миколы, и баба Ульяна, его жена, сидела сверху на корточках всю ночь, причитая вполголоса, чтобы заглушить его возможный плач.
«Поворачивайтесь, Василий Игнатьевич. Колоть будем».
Укол был сделан уверенно, почти машинально. Руки доктора помнили каждое движение, но сердце… сердце помнило другое. После войны за ним приехала какая-то далекая тетка из Ленинграда. Он плакал, цепляясь за подол бабы Каси. Его уговаривали, сулили учебу, город. «Езжай, Андрейка, — сказал дядька Микола, называя его уже по-новому, по-спасительному. — Выучись. А потом… приходи. Лечи нас, стариков».
Он выучился. Стал врачом. Антоном Антоновичем. И в первый же день своей работы в Полоцкой поликлинике он сказал строгой заведующей: «У меня будет одно условие. Людей из деревни Вяликае Сяло я принимаю всегда. Без очереди. Без направлений. Без вопросов».
За день он принял двадцать три человека. Язвенники, гипертоники, роженицы на проверку, дети с ангиной. Но слова «Вяликае Сяло» так и не прозвучало. Но однажды он услышал за дверью взволнованный голос Марии Петровны:
—Вам без записи нельзя! Доктор устал!

— Я… я только на минуточку, — просительно сказал мужской голос, грубоватый, с привычной деревенской хрипотцой. — Я из Вяликаго Сяла.
Сердце Антона Антоновича громко стукнуло один раз, будто распахнуло дверь в прошлое.
— Пустите, Мария Петровна.
В кабинет вошел немолодой уже мужчина, лет шестидесяти, в потертой телогрейке. Лицо было обветрено, руки — узловаты от работы. Он нервно мял в пальцах шапку.
— Здравствуйте, доктор. Меня Миколой зовут. Микола, сын Степана.
Антон Антонович замер. Сын Степана… того самого Степана, который был мальчишкой в войну и делился с ним, Янеком, последней вареной картофелиной.
— Садись, земляк, — тихо сказал доктор, и в его голосе впервые за день появилась мягкость, не врачебная, а человеческая. — Что беспокоит?
— Да так… в груди кольнуло. Давненько. Жена заставила ехать. Говорит, у нас там свой доктор, с войны… — Микола смущенно потупился. — Батька мой перед смертью наказывал: «Если что — только к нашему Андрейке. Он не подведет».
Старое, детское имя прозвучало в кабинете, как пароль. Как ключ, отпирающий потайную дверь в мир, где он не был доктором наук, а был просто мальчиком, которого спасли всем миром. Антон Антонович медленно подошел к шкафу, достал не блестящий стетоскоп, а старый, потертый, еще с университета. Провел осмотр тщательно, долго, задавая вопросы не только о боли, но и о том, как дела в деревне, жива ли баня на краю села, по-прежнему ли аисты вьют гнездо на кривой сосне у пруда.
Оказалось, ничего серьезного. Невралгия, усталость. Антон Антонович выписал рецепт, дал советы.
— Спасибо вам, доктор, — сказал Микола, вставая. — Спросить можно?
— Можно.
— Батька говорил… это правда, что вас, еврейского мальчика, вся деревня прятала?
Антон Антонович посмотрел в окно, где снег теперь казался не холодным, а укутывающим, как то самое одеяло в сорок втором.
— Правда. И не выдал никто. Ни один человек.
Микола кивнул, понимающе, будто проверяя семейную легенду.
— Ну, значит, не зря. И вы… не зря.
Когда Микола ушел, Антон Антонович еще долго сидел в темнеющем кабинете. Он смотрел на потрескавшийся ремешок своего старого стетоскопа и думал о странной арифметике жизни. Целая деревня — за одного мальчика. Один мальчик — за целую деревню. Не оплата долга, нет. Долг такой не оплатить. Просто тихая, ежедневная работа по сохранению того хрупкого, незримого моста, что был построен тогда, в лихолетье, из хлеба, риска и молчаливого человеческого слова «Нет».
Он зажег настольную лампу. Свет упал на журнал. Завтра снова будет очередь. Снова будут боль, нетерпение, усталость. И он снова будет искать в

               





             Олег  Кишкель,
Г.Минск

САЖА ВОЙНЫ 

    Война докатилась до мест, где родилась моя мать, очень быстро. Об этом она рассказывала мне, а я — вам.  Моего деда Никифора в первые дни войны призвали в Советскую Армию. Уже в первые месяцы почти вся территория Белоруссии была захвачена фашистами, однако отдельные участки фронта сопротивлялись мужественно, не давая противнику продвинуться к Москве.
Таким плацдармом был участок фронта вдоль реки Проня, вблизи тогдашнего местечка — Дрибин, Горецкого района, что в Могилёвской области. Теперь это Дрибинский район. Несмотря на мужественное сопротивление, наши войска вынуждены были отступать, сдавая населённые пункты врагу. Так случилось и с деревней Старо-Дрибин, где жила моя бабушка, которую мы ласково называли Хадонька.
Немцы вошли в деревню. Все жилые дома и постройки превратили в казармы для солдат. Хозяев выгоняли из собственных дворов куда глаза глядят, не разрешая взять с собой ни вещей, ни продуктов. Так случилось и с семьёй моей мамы.
Моя бабушка с тремя девочками-подростками (13, 15 и 16 лет) была изгнана из собственного дома и вынуждена уйти в ближайший лес. Летом они жили в шалаше, сложенном из еловых веток. К зимним холодам выкопали и обустроили землянку, её рыли сами— раздобыли топор и одну лопату. Выбрали место на пригорке, чтоб вода не заливала, среди молодых сосен — они хоть немного закрывали от ветра. Копали, пока хватало сил. Глина тяжёлая, липкая, лопата то и дело вязла. Отдыхали по очереди. К вечеру руки стирали в кровь, но останавливаться было нельзя — холода подступали. Яму вырыли почти два метра в глубину. Стены укрепили жердями, которые нашли в лесу, сухими ветками. Сверху накрыли тем же — ветками, лапником, кусками коры, а поверх набросали земли.  Внутри — темно, сыро, пахнет прелью и глиной. В углу — печурка, сложенная из камней и обмазанная глиной. Топили по-чёрному: дым уходил в небольшую дыру в крыше. Света почти не было — только лучина или самодельный фитиль, опущенный в плошку с какой-нибудь жидкостью, что горела.
  Спали на лапнике в обнимку, грея друг друга. По очереди вставали подбрасывать в печку, чтоб не замёрзнуть. Ели что Бог пошлёт. Летом — ягоды, грибы, щавель, крапива. Осенью — мёрзлую картошку, которую находили на полях, где уже прошли немцы. За счастье было поймать зайца или птицу.
Иногда удавалось выбраться в посёлок: у знакомых можно было разжиться хоть какими-то продуктами, но это — если повезёт. Чтобы немцы не домогались, бабушка заставляла девчонок вымазывать  лица сажей и грязью, одеваться в лохмотья - так она учила их быть незаметными.
Воду носили из ручья. Мыться было некогда и негде — только утираться мокрой тряпицей. Но девчонки, даже в такой жизни, умудрялись оставаться девчонками: старшая, Лена, расчёсывала сестёр самодельным гребнем, вырезанным из щепки. Младшая, Дина, шептала им на ночь стихи, которые помнила ещё с мирной жизни.
Самое страшное было — тишина. Не та, мирная, а та, после которой обязательно что-то случалось. И самое дорогое — голос матери, когда она начинала тихонько напевать, чтобы хоть немного заглушить этот страх. Так и жили. Два с половиной года. Пока не пришло освобождение летом 1944-го. Не с маршами и цветами, а с грохотом «катюш» за лесом и внезапной тишиной в посёлке. Немцы, отступая, действовали по уставу: выжженная земля. Их дом подожгли одним из последних. Из своей землянки на опушке они наблюдали, как чёрный жирный дым поднимался над родной крышей, а языки пламени лизали то самое окно, у которого мать когда-то провожала отца на фронт. Дом горел медленно, почти нехотя, будто прощаясь. Горел весь день. К вечеру осталась лишь груда почерневших брёвен да печная труба, одиноко торчащая, как памятник.
Первый советский солдат, заглянувший в их землянку на следующее утро, отшатнулся — от них пахло сыростью и отчаянием. Увидев трёх замазанных, исхудавших девушек и их мать, он молча протянул краюху чёрного хлеба. Мама с благодарностью вспоминала этот момент.
После освобождения жить пришлось в сарае, чудом уцелевшем от пожара. Там и прожили до холодов. А когда ударили морозы — пошли проситься к соседям. Пускали. Люди свои - деревенские, чужих тогда не было. Так прошло несколько лет. Новый дом начали строить не сразу: погорельцев было много, да и мужских рук не хватало. Всё это время заготавливали материалы, готовили фундамент.
Дед Никифор не вернулся с фронта. В 1945 году пришла похоронка — пропал без вести под Смоленском.
Жизнь, отобранная войной, требовала наверстать упущенное. Все три сестры, прошедшие школу выживания в землянке, поступили в пединститут в Могилёве. И все три стали учителями. По окончании института судьба разбросала их по всей Беларуси — педагоги нужны были везде. Через пару лет сёстры начали выходить замуж. В семье появились мужики! И хоть жили вдали от родных мест, это уже была сила, которая позволила начать строить новый дом.
Дом ставили на старом фундаменте — так было проще и быстрее. В Старо-Дрибине осталась жить средняя сестра Ольга с мужем и двумя маленькими хлопчиками — Валериком и Шуриком. С ними жила и бабушка. Им и досталась основная тяжесть строительства. Когда мы собирались все вместе за столом, бабушка собирала каждую крошку хлеба.
— Грех выбрасывать хлеб, — говорила она нам, внукам, — Хлеб целовать надо. Он от земли. От тех, кто не доел.
А мы не понимали. Для нас хлеб был просто хлеб — мягкий, тёплый, его всегда было много. Мы катали из мякиша шарики и кидали друг в друга через стол. Она не сердилась. Она просто знала то, чего не знали мы: что самый голодный день уже был. И что её спасло умение стать невидимой. Стать землёй, грязью, пеплом — лишь бы выжить. Лишь бы дожить до этой тихой, мирной старости, где самое страшное — не рёв мотоциклов, а тиканье часов на кухонной стене. И где твоим самым большим подвигом считается не то, как ты выжила, а то, как после всего ты сумела научить других —  выживать.
На пепелище они всем миром поставили новый, светлый дом. Мой отец, Семён, муж старшей дочери Елены, потом ездил туда каждое лето — помогать достраивать и работать по хозяйству. Часто брал меня с собой.
Нам, тогдашним малышам, была интересна рыбалка, прогулки по заливным лугам. Утром мы хватали удочки и мчались на речку Проня. По дороге, на лугах, встречалось множество воронок от снарядов и бомб, заполненных весной талой водой. Вода в реке была холодной, купаться — невозможно, а в этих воронках-блюдцах она стояла чистая и тёплая, как парное молоко. Какое это было удовольствие — купаться в этих блюдцах, не задумываясь об их происхождении. Это было уже мирное, счастливое детство.









 
Ірына Хілюціч
+375336035695

Бацькавы слёзы
прысвячаю бацьку Анатолю Іванавічу

 
Віцебскі край, а дакладней докшыцкая зямля – гэта мая радзіма, гэта і радзіма маіх бацькоў.
Мой бацька Анатоль усё жыццё працаваў у калгасе, спачатку хлебаробам, а апошнія дваццаць гадоў перад пенсіяй – жывёлаводам. Улетку – ці панавала невыносная спёка, ці ішоў праліўны дождж – пасвіў калгасны статак, а зімой клапаціўся аб жывёлах на ферме, стараўся, каб каровы былі накормленыя і дагледжаныя. Хапала яму і хатняй работы: то сена накасіць, насушыць ды звесці дадому, то гарод узараць, то бульбу выкапаць. Бацька ўсюды паспяваў, яшчэ дапамагаў і вясковым адзінокім жанчынам у нялёгкай сялянскай працы. Ён сам майстраваў розныя сельскагаспадарчыя прылады: то серп, то вілы ці граблі, плёў спрытныя кашы. А якія ён валяў валёнкі! Людзі з навакольных вёсак, а то і здалёк часцяком звярталіся да яго з просьбай зваляць цёплы абутак і, амаль усе зімовыя вечары ён праводзіў за гэтым нялёгкім заняткам. Цяжкая бесперапынная праца зрабіла адбітак на бацькоўскім характары і твары: ён быў цвёрды, моцны, закалёны і, здавалася, з яго вачэй ніколі не ўпадзе ні адна сляза.
Але ўсё ж такі я некалькі разоў бачыла бацькавы слёзы…
Калі пачалася Вялікая Айчынная вайна, майму бацьку споўнілася ўсяго дзесяць гадоў. Два старэйшыя яго браты Сцяпан і Сяргей былі прызваны ў Чырвоную Армію, а бацьку прыйшлося гады дзяцінства правесці ў акупацыі. Як мог, ён дапамагаў сваім бацькам, у тым ліку зноў жа пасвіў кароў.
Докшыцкі край беластволых бяроз і шумлівых соснаў – партызанскі край. Аднойчы ўранку, калі бацька пагнаў кароў на пашу, непадалёку партызаны падарвалі нямецкі эшалон. Адразу ж фашысты з кулямётамі ў руках і з сабакамі, кінуліся прачэсваць навакольную тэрыторыю ў пошуках партызана. Ім было вядома, што падрыў здзейсніў менавіта юнак.
І вось на малога хлопчыка, што пасвіў кароў, вылятае з лесу чорнай хмарай азвярэлая фашысцкая аблава са страшэнным брэхам сабак і іх жа бязлітасным аскалам. Немцам падалося, што яны нагналі падрыўніка і, акружыўшы бацьку, нацэлілі на яго кулямёты.
- Ну што, партызан, здавайся, зараз табе будзе капут! Рукі ўгару! – крычалі фашысты, сціскаючы вакол  10-ці гадовага хлопчыка кола, сабакі ўжо гатовы былі разарваць яго, а кулямёты халоднымі смертаноснымі дуламі прымкнулі да дрыжачага, сцятага цельца.
Не ведаючы ў чым справа, малы стаяў анямеўшы, і вачыма, поўнымі слёз, глядзеў на варожыя твары. Ужо развітаўшыся з жыццём, раптам ён пачуў, як адзін з немцаў крыкнуў: “Пачакайце! Гэта не ён, у таго была іншая шапка.”…
2023 год

У Дзень Перамогі
Прысвячаецца маці Браніславе Уладзіміраўне.

 
Наймічка.
У той год, калі пачалася вайна, маме споўнілася 11 гадоў. Нарадзілася яна на Віцебшчыне, якраз на тэрыторыі, якая да 1939 года адносілася да Польшчы. Ужо больш за 20 гадоў як мамы не стала, але чым больш гадоў аддзяляе яе, тым часцей усплываюць у памяці тыя рэдкія эпізоды з яе жыцця, калі мама раз-пораз успамінала са свайго дзяцінства.
А дзяцінства было нялёгкае. Каб зарабіць мяшэчак мукі ці торбачку бульбы, яна нанімалася да людзей скубсці пер'е  ўжо ў 7-8 гадоў.
“Аднойчы, - расказвала мама, - сяжу на печы і скубу пер'е, а гаспадыня,ужо састарэлая цётка, гуляе за сталом у шашкі за сябе і за мяне.
Я ёй кажу, што давайце, цётачка, я злезу з печы і пагуляю за сябе сама.”
“Не, не, - адказвае цётка, - скубі пер'е і не перажывай, я гуляю справядліва.” Зацякала спіна, дзеравянелі і нямелі пальцы, але нічога не зробіш – патрэбна было сядзець і абрываць, здавалася, бясконцыя кіпы пер'я.
 
Голад.
Вайна прынесла яшчэ большы голад. Успамінала мама пра ляпёшкі з лебяды. Рвалі маладзенькую лебяду, ірвалі на мелкія кавалачкі, перамешвалі з мукой, ляпілі ляпёшкі і абсмажвалі. Ніякага смаку не адчувалі, ледзь-ледзь перажоўвалі, а потым скручваліся ад болю ў жыватах.
А аднойчы ад голаду ледзь не памёр мамін бацька. Па хваробе яго не адправілі на фронт, быў дома, працаваў на гаспадарцы, дапамагаў партызанам. Але немцы забіралі амаль усё. Аднойчы, у пачатку лета, дзед злёг і не падымаўся. Тады мама з трыечнай сястрой Зоськай пайшлі на агарод і накапалі жменьку бульбы велічыной з гарошыну ці з бабіну, зварылі булёну і накармілі бацьку. І той ачуняў, пражыў яшчэ больш за 20 гадоў.
Не хапала ўсяго, не толькі ежы, але і газы, і запалак, і мыла.
Усё лета дзеці бегалі босыя. Ногі пакрываліся пыллю, трэскаліся пяты, калі бабуля пачынала іх абмываць нанач вадой з дабаўленнем попелу, усе малыя крычалі ад болю.

Спаднічка.

Не было чаго і насіць. К канцу вайны маме ішоў ужо 15-ты год. Яна навучалася шыць і вышываць, але тканіны, каб пашыць сабе абноўку, не было. І вось яе 90- гадовая бабуля аднойчы адчыніла куфар, дастала адрэз прыгожай тканіны, працягнула маме и сказала: “Вось, Бронечка, вазьмі, пашый сабе спаднічку.” Мама аж падскочыла ад радасці, пацалавала бабулю і хуценька ўзялася за справу. Спаднічка атрымалася спрытная, прыгожая, мама пакружылася ў ёй па хаце, выскачыла на вуліцу. Раптам падуў моцны вецер, і ў адно імгненне разарваў спаднічку на шматлікія ласкуткі. Аказалася, тканіна вельмі доўга праляжала ў куфэрку і ад часу ўся струхнела.

Тыф.

Не абмінула маму ў час вайны і такая бяда як тыф. Гэта быў сапраўдны жах. Многа жыццяў забрала цяжкая хвароба, мама засталася жывой дзякуючы нейкаму цуду. Пасля хваробы забылася ўсе літары і лічбы, і, хаця вучылася добра, пасля тыфу ўжо не змагла вучыцца. Так усё жыццё прапрацавала ў калгасе паляводам.

Чырвоная кофтачка.

І вось наступіў Дзень Перамогі. Мама яшчэ аб гэтым не ведала, але чамусці ёй захацелася менавіта гэтым ранкам апрануць сваю самую любімую кофтачку. Гэту кофтачку ёй падарыла цётка, і была яна вельмі прыгожая: ярка-пурпурнага колеру. Калі мама з'яўлялася дзе на людзях у гэтай кофтачцы, усе погляды накіроўваліся на яе – надта ж яна вылучалася сваім колерам сярод шэрай вопраткі.
І вось, стоячы на двары ў гурце моладзі, мама ўбачыла, як да іх скачаверхам на кані хлопец і нешта гучна крычыць. Чым хутчэй ён набліжаецца, тым выразней даносіліся словы: “Ура!!!”, “Перамога!!!”, “Мы перамаглі!!!”. Раптам глашаты рэзка тузануў каня, прыпыніўся ля мамы, саскочыў на зямлю і сказаў: “Дзяўчынка, мне вельмі патрэбна твая кофтачка, я зраблю з яе сцяг! З ім я панясу вестку аб перамозе далей!”
Мама хуценька зняла кофтачку і працягнула хлопцу. Ён спрытна адарваў ад тыну штакеціну, ператварыў яе ў дрэўка, прымацаваў да яго маміну пурпурную кофтачку і праз хвіліну-другую ў яго руках ўжо красаваўся чырвоны сцяг. Ён спрытна ўскочыў зноў на каня і, размахваючы сцягам з мамінай кофтачкі, паімчаў далей несці людзям радасную вестку: “Перамога!!!”
                2025 год.


     Вячеслав Полубинский


ПОСЛЕДНИЙ  БОЙ  ПОД  КЕНИГСБЕРГОМ
посвящается деду, красноармейцу
 Полубинскому Станиславу
погибшему в январе 1945 года
 
               
Полгода войны и, как память, надежда,
Что где-то увижу я деда глаза.
Но рвутся снаряды, в осколках одежда,
И кровью облита солдата кирза.

Последняя вспышка – и боль отступила.
Война разбежалась по склонам в ночи.
Ты вспомнил жену: как она голосила
И долго молилась в изгибе свечи!

В обломках судьбы проклиная фашистов,
С последним дыханьем о ней и любви...
Гремели с небес канонады танкистов,
И кто-то орал: «Стасик, только живи!»

Пятнадцать парней бездыханных к рассвету,
Еще с теплотой предыдущего дня,
Напомнят живым: «За погибель – к ответу!
И больше снарядов, патронов, огня!»

Вдова приходила... На узком перроне
Под шум проходящих стальных поездов
Все мысли о встрече - "Родимый в вагоне?"–
С последней надеждой - " А вдруг он здоров?!"

Несбыточность чуда... А годы проходят!
Давно повзрослели твои сыновья.
В январскую ночь снова звёзды восходят,
И самая яркая – это твоя!

Я внук твой! Как трудно у фото не плакать!
Незримые нити – как вечный огонь...
А слезы текут, их не хочется прятать,
Молясь на кресты у старинных икон!



            ЮНЫМ ПОДПОЛЬЩИКАМ

посвящается Леониду Синькевичу и Павлу Карповичу,
замученных в застенках гестапо в 1943г.
               

Без награды и памяти, грусти не прячу,
Как осколок снаряда, на сердце война.
Твое имя по роду, сквозь годы означу
И бессмертная память, как те ордена.

Нынче смотрим, как плачем, на грозные годы,
На мальчишек прошедшей далекой войны,
Как на хрупкие плечи упали невзгоды,
Потому и живет чувство общей вины.

Сорок третий . Зима. Молодая отвага,
Что в сердцах двух парнишек с рожденья живет,
Порывает снега. Хоть не видно в полшага,
Но задор романтизма, отважных ведет.

К партизанам пройти , мешок соли доставить –
Это просьба подполья, задача трудна.
Пионерская совесть ( парням что лукавить):
Мы конечно согласны! Раз помощь нужна!

Санки в поле бегут, под звенящую вьюгу.
Два мальца в теплых шапках и в белых снегах.
Полдороги прошли, прижимаясь друг другу,
Растворяясь  в широких, морозных лугах.

Полицаи все знали. Нашелся предатель –
Не с руки человеку бороться с врагом.
Подошел не спеша красномордый каратель,
Потянул за веревку и санки верх дном…

Как печально бывает глядеть за решетку
В молодые года,  не познав жизни суть,
Ощущать на плечах инородную плетку
И обидно катиться в безвременный путь.

Вот последняя ночь, как фашистское семя,
То пугает зловеще замками  ворот,
То, пытая,  страшит белорусское племя
и дразнится рассветом, а в нем эшафот!

Как остаться живым даже после расстрела?
Когда время стирает душевную смоль
Я почувствовал вдруг: весть твоя долетела,
И увидел твой лик, как народную боль!




НЕПОКОРЁННАЯ


 Посвящается моей бабушке Гигель Фаине Фёдоровне,
узнице нацистского лагеря смерти Аушвиц-Освенцим № 81390
 
  Этот день конца февраля 1945 года выдался ясным и морозным. Фёдор Гигель то и дело жмурился от блеска сугробов. Могло показаться, что глаза его слезились от слепящего солнца, но нет, Фёдор плакал. Слёзы катились по щекам, путаясь в седой щетине. Он тянул за собой большие санки и спешил на вокзал. Тяжёлые, плохо слушающиеся полозья резали наст с присвистом, похожим на мелодичную песню. В дом пришла радостная весть: его дочь Феня на железнодорожном вокзале Борисова. За Фёдором еле поспевала его невысокая жена Эмилия. Она часто останавливалась, хватая ртом морозный воздух, задыхалась не от быстрой ходьбы — от счастья, в которое боялась поверить. Женщина не плакала, она молилась и всё повторяла, словно заклинание: «Господи, благодарю. Господи, благодарю». Два года они ничего не знали о судьбе своей старшей дочери, арестованной в феврале 1943 года немецкой жандармерией. Два года тишины, когда сердце превратилось в сплошной, вечно кровоточащий рубец. И вот — весть. Их Феня жива, она в партии освобождённых узников Освенцима. Здесь, в родном городе! Чем ближе был вокзал, тем сильнее сомнения грызли изнутри родителей: «А вдруг ошибка? А вдруг не она?»
  Фёдор первым ворвался в прокуренное, шумное здание вокзала. Остановился. Сквозь табачный дым и полумрак он увидел её. Она жал;сь к стене, как подстреленная птица: седая, страшная в своей измождённости, с огромными, провалившимися глазами. Он узнал её не по лицу — лица почти не осталось, — а по жесту. Чёткому, родному: она поправляла волосы, вечно выбивающуюся прядь.
  Они обнялись молча. Только всхлипы, разрывающие грудь, да соль слёз на обветренных губах. Подоспевшая Эмилия рухнула на колени прямо на грязный, холодный бетон, забыв про боль в суставах, про стыд, про всё на свете:
— Доченька… Живая…
Первое, что спросила Фаина, едва разлепив потрескавшиеся губы:
— Детки? Где мои детки?
Родители переглянулись. Выдохнули правду, как самый тяжёлый груз:
— Девочки живы. Здоровы. Ждут мамку…
— А Лёнечка? — Она прочитала ответ в их глазах. Та тонкая, двухлетняя надежда, что теплилась даже у газовых камер, погасла. Просто кончилась.
Родители молчали, шум вокзала как бы отошёл на второй план. Фаине надо было какое-то время, чтобы окончательно принять горькую правду. Сына больше нет в живых, не будет его добрых, почти мужских слов: «Мамочка! Любимая моя!»
— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо, что живы. — Она как бы проснулась, и ей показалось, что сердце сжалось в кулак. Боль пронзила всё тело…
В санках, укутанная в драповое одеяло, пахнущее домом и нафталином, Фаина казалась ребёнком. Отец вёз её сначала по проспекту, потом свернул на родную улицу Дымки. Двигались молча, только скрип снега нарушал тишину. Все трое поверили, что смертельные ужасы войны для их семьи закончились. Родители радовались, что дочь жива, Фаина горевала, что не уберегла сына. Дорога гудела под полозьями, убаюкивала Феню, и порой ей казалось, что это сон. Уже у дома, когда она увидела до боли знакомую крышу родного очага, молчание разорвал детский крик:
— Мама! Мамочка!
Две тени — Галинка и Женечка — летели по сугробам, обгоняя ветер. Фаина приподнялась, увидела их лица — смеющиеся, мокрые от слёз — и мир перед ней качнулся. Перед тем как сознание покинуло её, внутри, из самой глубины уставшего естества, к ней пришла вселяющая надежду мысль, молитва: «Надо жить!»…
  Я, уже взрослый внук Фаины Фёдоровны, часто среди городской суеты замираю и ловлю себя на одном и том же: зачем мы здесь? Для чего человеку — и ей в особенности — выпала такая мера страданий? Почему народу моему, земле моей досталась такая доля? Вопрос этот впервые впился в меня в афганских горах, когда под ногами, в каждом сантиметре пыльной тропы, таилась смерть. Тогда, сжимая автомат так, что немели пальцы, я вдруг понял: земля вот-вот выплюнет меня в небо. И там, среди скал и чужой ненависти, я впервые подумал о бабушке. О том, как она стояла на другой земле — под другим небом, но с тем же комом страха в горле.
  Как она всё это перенесла? Не знаю. Не умела жаловаться. У неё были руки — в узлах вен, в земле, в морщинах — и молитва без слов. Она работала в больнице от темна до темна, не жаловалась. Только иногда, под вечер, сидела на высоком пороге дома и смотрела в огород. Там, где когда-то ходили её муж, сын, сестра, брат… Я часто теперь думаю: она выстояла не потому, что была железной, а потому, что уже не осталось в ней места для собственного страха. И ещё: есть главная несправедливость нашей жизни — самые сильные получают самые тяжёлые ноши. И молчат, всегда молчат…
  Гигель Фаина Фёдоровна родилась 19 февраля 1905 года на окраине города Борисова, в доме № 15 по улице Дымки. А ушла не в больничной палате, не в окружении сиделок — вышла в огород, присела у грядки, и сердце её остановилось. Так уходят те, кто слишком много видел: тихо, без лишнего шума, словно растворяясь в земле, которую когда-то возделывали руки её мужа, её детей, её самой. Сердце, истомившееся от горя, просто взяло и остановилось. Будто сказало: довольно.
  День 13 апреля 1975 года выдался злым с порывистым ветром, мокрым снегом и дождём. Небо плакало, но никто не принимал его слёзы за милосердие. Траурное шествие, по старой традиции, прошло по улице добрый километр. Мужчины, сменяя друг друга на каждом шагу, несли гроб на плечах. Плечи уставали, но никто не жаловался — нести Фаину Фёдоровну считалось честью. Потом, по чьей-то команде, процессия остановилась, и гроб опустили в катафалк. Нас, шестерых внуков, посадили рядом с умершей. Всю оставшуюся дорогу на городское кладбище я всматривался в её бледное, неподвижное лицо и понимал: вместе с ней уходит моё детство. То беззаботное, озорное, солнечное время, когда мир был огромным и добрым, а бабушкины руки — самыми надёжными в этом мире.
  Перед погребением о Фаине Фёдоровне сказали много трогательных слов. Потом каждый бросил в яму по три горсти земли — кое-кто кидал и монеты, на помин души. Венков было столько, что из-под них самой могилы не стало видно. Участники похоронной процессии потянулись к автобусу, но несколько человек остались — стояли молча, понурив головы. По выражению лиц я догадался: бывшие узники. Те, кто прошёл немецкие лагеря. Молчание нарушила одна из них — худая, немолодая, с белыми ниточками волос — сказала негромко:
— А Феня… она ведь мне жизнь спасла. И не только мне. Там… в лагере. — Женщина вздохнула, и всё её тело вздрогнуло, словно от удара. Остальные молчали. Снег таял на лету, и казалось, сам апрель плачет, понимая, что заслуженный человек уходит безвозвратно.
  Первые беды для семьи Гигелей пришли в двадцатые годы двадцатого столетия. В разгар коллективизации у Гигелей отняли половину земельного надела. Хозяйство, которое держалось на праведном труде, вдруг стало «кулацким». В 1937 году по ложному доносу арестовали бабушкиного мужа — Андрея Синькевича, моего деда. Фаина не видела, как ночью его уводили, — лежала лицом в подушку, чтобы дети не услышали плача. И осталась она одна с тремя малолетними детьми. От мужа пришлось отказаться прилюдно, сказала: «Я больше не Синькевич. Я — Гигель». Губы не слушались, но люди кивали. Так надо. Так спасают детей. Она понимала: её муж ни в чём не виноват. Просто люди завидовали — их достатку, их порядку, их крепкому дому, где и хлеб был, и скот, и дети сыты. Долго в сердце жила надежда: вот-вот взойдёт на крыльцо её любимый мужчина и скажет: «Ну что, Феня, встречай». Андрей часто потом снился: входил, стряхивая снег, и смущённо улыбался. Ладони у него во сне были горячие, измождённые. Она просыпалась и до утра гладила пустую подушку. Но наяву так и не пришёл. Ни через год, ни через десять, ни через тридцать.
  Единственный сын Фаины Леонид попал под грузовик ещё малым ребёнком. Остался жив, она выходила его, ставила на ноги, но хромота приросла к нему, как вторая тень. Впоследствии этот недуг сыграет для моего дяди роковую роль.
В июле 1941 года немецкие оккупанты выселили Гигелей из их же дома — для офицеров инженерных войск Вермахта. Всё, что нажито годами, оставили в чужих руках. Ушли в неизвестность, как тысячи других. Старые иконы, перины, детские башмачки — всё пошло в костёр быта победителей. Гигели стали «дымом».
  В 1942 году арестовали бабушкину родную сестру Марию. Молоденькая, смешливая — такой запомнила Фаина её, как они босиком по улице Дымки бегали, как Маша однажды в лопухи с разбегу нырнула и вылезла вся в репьях, хохочет… Мария была членом борисовской подпольной молодёжной группы. Работала в немецкой столовой, где кормились лётчики Люфтваффе. Потихоньку, незаметно, добавляла в котлы молоко, заражённое бактериями брюшного тифа. Пробирки с опасной жидкостью ей передавала руководитель группы — Мария Комар. Многие лётчики заболели, и не все выжили. Тиф косил асов, а Мария улыбалась фрицам, разнося суп. Она была предупреждена, но не успела уйти в деревню Новосады. Полицаи опередили её, схватили вечером. В гестапо выбивали имена, пытали дни и ночи. Ломали пальцы, которыми она крестилась перед сном. Жгли кожу, помнившую материнский поцелуй. Мария молчала. Она скончалась от избиений, но не назвала ни одного имени. Совершила гражданский подвиг — так говорят в учебниках.
  Родной брат Иван ушёл в партизанскую бригаду «Дядя Коля» в 1942 году, а через два года, летом 1944-го, во время немецкой карательной операции «Баклан», его тяжело ранило осколком в живот. Свои, отступая, накрыли его еловыми ветками, чтобы не нашли фашисты. Пообещали: «Мы за тобой, Ваня. Ночью вернёмся». Вернулись. Под хвоей обнаружили тело. В районе сердца — запёкшаяся кровь, а рядом знак: каратель оставил фашистскую кокарду на груди героя, мол, как клеймо: «Здесь добит советский». Специально, с жестокой аккуратностью. Чтобы знали: это не случайность. Это торжество порядка, который называет себя высшей расой. Похоронят впоследствии моего родственника в братской могиле у деревни Буденичи, с такими же несломленными сынами нашей земли.
  Самое страшное было впереди. В феврале 1943 года шестнадцатилетний Леонид — тот самый хромой мальчик, бабушкин единственный сын — вместе с товарищем Павлом Карповичем вёз на санках мешок соли в партизанский отряд, выполняя поручение старших товарищей по народному сопротивлению. Соль для партизан была важнее золота. Уже за городом, по наводке предателя, мальчиков схватили полицаи и отправили в местную тюрьму. Допросы, где вместо слов — свист плетёной резины. Пытки, от которых на стенах остаются кровавые брызги. Детей били так, что кости звенели, как разбитые колокола. Из тюрьмы юные патриоты живыми не выйдут.
  А горемычную мать, Фаину, арестовали и повели к немецкому следователю. Коридор тюрьмы был долог, как путь на Голгофу. И тут из-за поворота — два полицая тащат подростка. Тело его обвисло, словно в нём сломали все кости. Лицо — в запёкшейся черноте, одежда висела клочьями, и один глаз… один глаз был выбит. Выбит кованым сапогом, чтобы не видел этот глаз солнца. Бабушка узнала Лёнечку. Её сердце тогда не разорвалось — оно взмолилось. Она вскрикнула не голосом, а самой жизнью. Не так, как кричат в кино — красиво и надрывно. Она закричала низом, откуда-то из глубины души, как раненая птица: «Сы-на-а-а! Живой ли ты?!» — и упала в обморок, ударившись головой о каменный пол, и была благодарна этому провалу. Там, в темноте, он был ещё жив. Когда очнулась, в камере, у неё долго ходила ходуном щека — она грызла рукав телогрейки, чтобы не выть. Потому что выть нельзя было: если завоешь — уже не остановишься.
  Часы тянулись в беспамятстве. После многочасовых допросов, ударов и унижений, когда каждую жилу выворачивали наизнанку, ей начало казаться, что стены гримасничают. Они складывались в рожи, в морды палачей, в кривые ухмылки предателей. «Господи… — шептала она, хватаясь за голову. — Господи… За что мне такие наказания?» Но это не было богохульством. Это была молитва. Единственная, что осталась у матери, чей сын уже примерял в небесах свою окровавленную душу. Она корила себя. Да, виновата — верой в победу и отвагой. Ведь это она, Фаина, через сестру Марию вплелась в городское подполье. Через брата Ивана держала ниточку к партизанским кострам. И когда партизанское командование попросило — она сказала «надо». Согласилась привлечь сына к непростой и опасной операции. Несмотря на то, что Андрея Синькевича, её мужа, забрали нквдисты. Несмотря на обиду за коллективизацию — когда у Гигелей отбирали коров и ссылали соседей. Моя бабушка и вообще Гигели любили Родину не за ласковые слова, а через боль. Любили так, как любят израненную мать, которая иногда бьёт, но нет другой. И были готовы защищать её не то что делом — последней каплей крови, последним вздохом.
  Старшая дочь Фаины Галина часто приходила к стенам мрачного здания тюрьмы, где томились неугодные режиму борисовчане. Девочка мёрзла, но была полна решимости поддержать родную мать. Свёрток с чёрным хлебом и двумя варёными картофелинами грел ладони, и когда окошко в воротах открывалось, чужая рука принимала узелок. Тогда Галя, захлёбываясь морозным воздухом и счастьем, летела домой, крича с порога:
— Приняли!
Делилась этой новостью с бабушкой и дедушкой, наивно спрашивая у них:
— А когда маму выпустят? А Лёника нашего?..
Взрослые молчали. Дед Фёдор отворачивался к печи, делая вид, что поправляет заслонку в дымоходе. Бабушка Эмилия гладила внучку по голове колючей, сухой ладонью.
— Ступайте с Женей, поешьте и спать, — выдыхала она слова, которые не значили ровно ничего. «Будет хорошо» — эту ложь старуха уже не смогла выдавить из пересохшего горла. А у самой слёзы блестели на свету — такие тяжёлые, от которых на сердце как будто гирю повесили.
А весной, когда растаяли последние льдины на Березине, Гале в окошке тюремных ворот сказали, чтобы больше не приходила. «Нет твоей матери здесь», — был короткий ответ. Из лап гестапо Фаину не выпустили.
  В марте 1943 года бабушку, среди прочих «провинившихся» перед новой властью, отправили в концентрационный лагерь Освенцим-Аушвиц. Почти два года ада — цифры не передадут. Я помню другое: пять цифр, вбитых в левую руку тёмно-синим цветом: 81390. Их кололи фашистские изверги, словно клеймо на скотину, но бабушка никогда не называла их иначе, как «несчастные люди». Она вообще почти не говорила о том аде. Видимо, воспоминания приносили ей неимоверную душевную боль. Только курила «Беломор» — часто, с какой-то жадной благодарностью, и однажды обронила:
— Там… немец один, тоже узник… научил меня курить. Чтобы голод заглушить.
  Освенцим был освобождён советскими войсками 27 января 1945 года. Бабушке повезло: её и ещё семь тысяч уцелевших узников лагеря смерти немцы не успели эвакуировать в западные районы Германии. Восторгу не было предела, когда первые воины-освободители с красными звёздочками на шапках появились на территории Аушвица. Она не кричала от радости, просто стояла и смотрела, и слёзы текли по впалым щекам, а губы шевелились без звука. Не один месяц советские врачи вырывали из лап смерти чудом спасшихся людей, но многие умирали: сил на выздоровление после перенесённого ада у измученных страдальцев оставалось мало.
  А потом была жизнь. Послевоенная: с номером на руке, с тихими вечерами, с иконой Богородицы в углу. Но каждый год на 9 мая бабушка с утра уходила в себя. Молчала. На вопросы родных: «Чего ж ты, Феня, не радуешься? Победа же!» — отвечала коротко и глухо: «Чему радоваться? Мой сын погиб…» И уходила к маленькой иконе Богородицы. Я потом, взрослым, понял: она не просила у Бога здоровья или долголетия. Она просила об одном — пусть не здесь, пусть на небесах, но снова увидеть сына Лёню. Обнять, расцеловать свою кровиночку, прижать к груди его головушку. К вечеру она выходила из своей комнаты, надевала выходное платье и шла к бывшим узникам. Там, за столом, собирались люди, которые в победном сорок пятом году родились заново. Они поминали, выпивали, плакали и пели. И бабушка пела вместе с ними своим сиплым, прокуренным «Беломором» голосом: «…Встанем, товарищи! Тост наш кончается, выше бокалы с вином! Выпьем за Родину… выпьем и снова нальём…» Пела от души, но из глаз текли слёзы…
  Какое-то время Фаина Фёдоровна была коммунисткой. Вступила в партию по убеждению — искренне, как многие тогда. Но в послевоенные годы её исключили из рядов КПСС. За спекуляцию. Она не спорила. Не ходила по инстанциям. Просто приняла и дальше жила — так же тихо, так же достойно. Проступок состоял в том, что она с моей матерью Евгенией привозила из разрушенного Минска свежевыпеченные булочки и продавала их вечерами солдатам в воинском городке Лядище. Время тяжёлое, голодное. Одна, без мужа. Две дочери — надо кормить, одевать, учить. А зарплаты на многое не хватало.
  Кладбище засыпало мокрым снегом. Зажжённая у нового захоронения свечка упрямо не хотела гаснуть. Провожающие умершую терпеливо сидели в автобусе. А женщина плакала, утирая слёзы кончиком тёмного платка, но продолжала нам рассказывать:
— Нас завели в помещение, похожее на баню, и сказали раздеваться: мол, будет помывка под душем. Было нас много, за добрую сотню женщин. Вдруг в помещение зашёл немецкий офицер, холёный, в отглаженной форме. Он окинул нас, обнажённых, брезгливым взглядом. Женщины инстинктивно прикрывались руками, сжимались, а Феня, как с цепи сорвавшись, быстро подошла к нему и, глядя прямо в наглые глаза, сказала зло, как плетью ударила:
— Почему вы зашли? Вы не видите, здесь голые женщины! Глаза отведите!
Я прошептала: «Что она делает? Сумасшедшая! Сейчас он её пристрелит?!» Немец, конечно же, опешил. Такое ему в этом аду, видимо, говорили впервые. Он прищурился, помедлил и на ломаном русском спросил:
— А вы… не евреи?
— Нет, — не дрогнув, выдохнула Фаина. — Мы русские.
Его команда «одеваться» была приказом к жизни. Позже мы узнали: в ту минуту готовилась газовая камера. Своей нагой, гневной правотой она отвела смерть от себя и от тех, кто был рядом.
На какое-то время она замолчала, оглядела своих бывших узников, ища подтверждение своим словам, и уже другая, светловолосая женщина, как эстафету, продолжила:
— Феня многих лагерников убеждала не терять смысла жизни — верить в освобождение, была образцом стойкости в трудные часы там, за колючей проволокой, была активистом лагерного подполья, а за смелость ей дали кличку «Русский майор»! Люди выживали рядом с ней — не потому, что она спасала всех физически, а потому, что нельзя было раскиснуть при ней.
Тут в разговор снова вступила женщина в тёмном платке:
— Спасибо ей за всё доброе. Я и деток нарожала, и внуков дождалась… — Но слёзы печали не дали ей дальше говорить.
Рассказчица замолчала. Свеча догорела, осев белым восковым наплывом. Кто-то в автобусе закашлялся. Мы торопились, вопросы отпали сами собой, потому что к таким вещам вопросов не бывает. Мотор чихнул, автобус тронулся, разбрызгивая жидкую грязь. А за стёклами, у могилы, всё так же неподвижно стояли шесть женщин и мужчина, словно приросшие к апрельской земле. Они прощались с «Русским майором» — прозвищем, которое Фаина получила за то, что не дала людям превратиться в скот.
  Мой двоюродный брат Юрий Загрийчук (сын Галины) рассказал, как в декабре 2018 года побывал в Освенциме и посетил Мемориал-концлагерь Аушвиц.
«Мы приехали в Освенцим во второй половине дня, сунулись купить билеты, но это оказалось не так просто, почти невозможно из-за большого количества посетителей. Но каким-то чудесным образом, благодаря европейской участливости, нам удалось приобрести билеты. И вот мы на территории этого кластера ужаса, где всё пропитано духом смерти, всё гнетёт и подавляет, не даёт дышать полной грудью. Мы направились к ближайшему бараку и попали в российскую часть комплекса. Поднялись на второй этаж, обошли несколько помещений и оказались в зале, на стенах которого размещены фотографии и тому подобное. Внимание привлекла экспозиция в виде меняющихся фотографий узников лагеря. Я подошёл к экспозиции и с каким-то предчувствием стал чего-то ожидать, глядя на меняющиеся лица. И вдруг на стенде появилась фотография бабы Фени, она светилась секунд пять, потом её сменила следующая фотография. Что я испытал в тот момент — не передать словами, мой эмоциональный взрыв разлетелся “осколками” воспоминаний, эпизодами детства, связанными с милой моему сердцу бабушкой! Родные черты, которые я так любил в детстве, смотрели на меня из самой бездны ада, который ей довелось пережить. Весь вечер я ходил под сильным впечатлением. И было от чего! В Освенциме сошлось всё: и чудо случая, и скорбь, и сочувствие, и величие поклонения. Был поражён и, уже несколько другим взглядом, с ощущением ещё большего ужаса и отчаяния от переосмысления содеянного нацистами, окунулся с головой в этот хоррор. Помню, как в тот зимний вечер закат догорал на горизонте солнечно-кровавым светом, а я, взрослый мужик, рыдал, не стесняясь окружающих. Рядом стояли итальянские туристы, еврейский старик, немецкая школьница. И никто не оборачивался. Стыд? Нет. Стыд был не у меня…»
 
Январь 1984 года. За плечами — Афганистан. Два года, из которых слово «война» не вынуть, как занозу из сердца. Недавно уволенный в запас, я сидел на скамейке у бабушкиной могилы. Горечь ещё не выветрилась: горы, мины, та щемящая дрожь, когда смерть дышит в затылок.
Согреваясь обжигающей водкой, слушал тишину и смотрел, как снежинки сплетаются в зимнем хороводе. Я рассуждал вслух, обращаясь к бабушке:
— Как витиевато и неожиданно моя судьба повторила твою! Мы обе были на грани: ты — в Освенциме, я — на минных полях Афгана, где каждую секунду рисковали потерять жизнь. Знаешь, я теперь понимаю, что такое — не знать, проснёшься ли завтра. Что такое — смотреть на колючую проволоку и не растерять внутри себя человека…
Она молчала, но вдруг я услышал её голос в скрипе деревьев. И сейчас слышу: под могильной плитой всё ещё стонет её глас: «Сы-на-а-а! Жив ли ты?!»
Я смотрел на припорошённый гранит и благодарил родного человека за то, что передала мне по крови силу и решительность — те самые, что спасали в перестрелках и при разминировании. Благодарил за то, что не стал трусом: в бескомпромиссной бойне трусы не выживают.
Часто спрашиваю себя: откуда в хрупкой женщине столько стали? И отвечаю: это не сталь. Это любовь к жизни, которая сильнее смерти.
Ты — великая белорусская женщина, Фаина Фёдоровна Гигель! Сломанная, но не сломленная. Выжившая — и выстоявшая.
Мы, твои потомки, помним тебя. Гордимся тобой! Спасибо, родная, за эту прекрасную жизнь — за то, что я есть, что я жив. Гляди с того неба. Улыбайся. Я тебя не предам.


Владимир Ситкевич

Май 1970 года
               
   Моя мама, Ситкевич Нелли Августовна (девичья фамилия – Пароль), родилась в 1925 году в деревне Горбово Лиозненского района.
   В 1943 году после обучения на курсах медсестёр при медицинском училище посёлка Ардатов (Мордовия) была направлена на фронт, где работала в полевом госпитале. Закончила службу в Румынии по окончании Ясско-Кишинёвской операции. При освобождении Бухареста, побывала во дворце Антонеску. У тогдашней девятнадцатилетней девчонки остались яркие впечатления от этой «экскурсии». Имела ранение.
   Мама вспоминала, что самые первые дни, проведенные в полевом госпитале, были очень трудными. Десятки раненых, боль, кровь, слёзы, смерть. Как-то летом привезли с передовой раненого бойца. Дорога с поля боя до госпиталя заняла несколько дней. После снятия повязок в разорванной брюшной полости увидели ползающих червей. Стало плохо. Выбежала из палатки. Вырвало. Подошедший врач в звании капитана дал воды умыться и предложил закурить папиросу, сказав, что будет легче – запахи перебьёт. С тех пор курила всю жизнь. (В семье ни отец, ни мы с братом никогда не курили).
    Мама говорила, что во время войны переписывалась со своим старшим братом.  Когда он по номеру полевой почты узнал, что его часть находится недалеко, отпросился и приехал в «гости». Невозможно описать радость встречи. Беседуя, они просидели всю ночь, а утром он отправился в свою часть. Дядя закончил службу и войну в звании старшего лейтенанта.
 

Юность, опалённая войной
И взросление девчонки в медсанбате.
Воинов спасала, жертвуя собой 
В белом…,
               бережно застиранном,  халате. 

Взрыв!
             «На отдых» – лёгкое ранение. 
Швы...
             Бинты её впитали кровь…
 Радость!
                Наконец   мы в наступлении...
 Первый поцелуй и первая любовь.
 
Выдержала всё и победила!
Было недосуг считать потери.
И сполна, за счастье заплатила!
Новой жизни и судьбы открылись двери.
                или… Ты сполна за счастье заплатила
                Новой жизни открывая двери
 
   
Мой отец, Ситкевич Григорий Фёдорович, родился в 1917 году в деревне Староселье Шкловского района.
   Призван в армию в 1939 году. Военная специальность – артиллерийский корректировщик. В декабре 1939 года был отправлен на фронт Советско-финской войны, после окончания которой, продолжил службу на Украине в составе армии Южного фронта.
   В начале Великой Отечественной войны попал в окружение под городом Умань. По данным архивов из окружения прорвались пять тысяч человек. Согласно немецкой статистике, к 8 августа были взяты в плен около 100 тысяч человек вместе с командующими армий.
   Благодаря местным жителям, отец под другой фамилией был выпущен из оккупационного лагеря и оказался в украинской семье, и вместе со всеми участвовал в сельхоз работах. Переболел тифом, больше полугода его выхаживали, как могли. После выздоровления решил вернуться в Белоруссию. В телеге, под фуражным сеном, на пароме переплыл Днепр и добрался до родной деревни.
   Мать спрятала его в лесной землянке. Отец пытался записаться в партизанский отряд, но ему отказали, по причине обнаружения какой-то кожной инфекции, которую пришлось залечивать с помощью мази, изготовленной из толовой шашки.
   После освобождения Шкловского района в июне 1944 г.  обратился в военкомат, просился на фронт, но получил бронь и был отправлен на восстановление БЕЛГРЭС, а после – на торфоперерабатывающее предприятие в Осинторф.
   Отец вспоминал, что когда кольцо окружения сжалось, поступил приказ командования прорываться, кто как сможет. Около двух недель без пищи и воды, сотни и тысячи бойцов «пухли» от голода и умирали, пытаясь найти выход. Выжить в этом аду помогла крестьянская смекалка. Собранные несгоревшие колосья  на сожжённых полях, обмолоченные между ладоней, хоть ненадолго восстанавливали силы. Кроме того, случайно был найден горшок с мёдом, что для отца и его друга (узбека по национальности) явилось спасением от голодной смерти.
   Отец рассказывал, что однажды им пришлось спрятаться в сельской сточной канаве, так как по дороге двигались колонны немцев. А потом с негодованием и презрением наблюдать, как местные жители в национальных костюмах встречали фашистов с рушниками и хлебом-солью. Но в мирное время папа всегда с уважением отзывался об украинцах. Неоднократно просил меня выкроить несколько деньков, чтобы свозить его к своим спасителям. Не сложилось…
 
Капля дождя, как слеза на ресницах.
Капля дождя, как роса на лугах.
Капля разлуки – в руках синица.
Капля любви – журавль в облаках. 
               
Так пусть идут дожди, лишь голубые.
И пусть прольется счастье через край.
Но будут помнить все живые,
Какой ценой достался этот рай.
 
Пусть не забудут тех, кто кровь до грамма
Отдал, ни капли не щадя.
И лишь зажав ладонью рану,
Шептал – жизнь я любил тебя.
 
Как он упал, споткнувшись, так не складно,
О каплю жгучую свинца.
В последний раз, вздохнувши жадно,
Про мать седую вспомнил, про отца.
 
Про детство босоногое, закаты и рассветы.
Цветущий сад и чистоту ручья.
И первый поцелуй единственной на свете, 
Хмельные ночи, трели соловья.
 
Капля к капле и вот уже море.
Меч к мечу – это ВОЙНА!
Слезы к слезе – это реки горя.
Капля свинца,… и его ли вина,
 
Что осталась вдова, которая помнит?..
Крепкие руки, счастливый смех,
Жар объятий всегда неуёмных,
Нежность слов…. Ты милее всех.
 
Помнит, за что свою жизнь он отдал,
Всю радость, которой и сам не познал.
Помнит, кто жизнь у него эту отнял,
Помнит, что ей, уходя, завещал.
 
Слог к слогу – погибшим песня
Павшим в бою, и память навек!
Мира и счастья планете чудесной,
Хозяин которой – ты, человек!    
               
   Символично: это стихотворение публикуется впервые, хоть было написано 9-10 мая 1970 г., в год 35-й годовщины Победы. Будучи
студентом БПИ и секретарём комитета комсомола факультета, после дневной суеты, после демонстрации, волнений, переживаний и бури эмоций во время встречи с ветеранами войны, всю ночь не мог уснуть. Впечатления от рассказов ветеранов, воспоминания о войне моих родителей, отложившиеся в памяти, невольно возбудили кровь и стали складываться стихи, которые несколько раз переписывал и правил в блокноте. Недавно, совершенно случайно, этот блокнот попал мне в руки. С Великим волнением поместил текст юношеского стихотворения на сайте «Изба-Читальня».
   Немного наивное, далёкое от совершенства, но это было первое моё стихотворение.





Светлана Яблочкина, 65 лет
г.Жодино
член РОО БЛС «Полоцкая ветвь»


КРАСНАЯ ПОЛЯНА
               
         За окном мелькают поля, леса, деревни и перекрёстки. Дорога в прошлое погружает меня в воспоминания — вразброс, обрывками, вспышками. Всё переплелось и уже не разобрать, что было вчера, а что очень-очень давно.
Дорога в прошлое
Я еду на родину своих предков, где на кладбище остались только кресты. Там судьба нашего рода переплелась с общим далёким трагическим прошлым всего края и с каждой судьбой в отдельности. Там оборвались все нити, связывающие поколения. Я везу с собой надежду найти ответы на многие важные для меня вопросы из истории рода, нашей деревни. В голове — обрывки имён, фамилий, клочки подслушанных разговоров и желание пообщаться с теми, кто помнит то непростое время. В  семье Домны Романовны (1883–1942) и  прадеда Моисея Васильевича Блинцовых (1880–1952) было пятеро детей: моя бабушка Анна, Антонина, Михаил, Константин и Алексей.
Бабушка моя,1914 года рождения, родила первенца Василия в 34-м. Хоть и не девка уже, а все кликали «молодайка» да «молодайка» — не в годах дело, в статусе. Молодой невесткой пришла в чужой дом, в чужую семью, где была своя Анна-дочка. Вот и приклеилась кличка до самой смерти, чтобы различать две Анны. Иногда Панасихой величали — как никак жена Афанасия, Панаса по простому.  У  бабушки Анны перед началом войны подрастали шестеро деток, близняшки, что появились на свет в первые дни войны, не выжили. После войны родился Виталий, почему-то Яшкой звали. Бабушку уважали в колхозе за трудолюбие — передовая доярка.  После войны медаль выдали за доблестный труд. Так судьба переплеталась с войной и миром.
Чем ближе подъезжаю к деревне, тем отчётливее представляю наш выселок - Красную Поляну, которая располагалась на отшибе, не в самой деревне Буда-Люшевская, а отдельно. Такое расположение – примета тех лет, когда крепкие хозяева выходили из общины и ставили свои дома на собственной земле. Начало, скорее всего, происходило в период Столыпинской аграрной реформы, до 1917 года. Интересно было бы узнать и происхождение названия — Красная Поляна. На топографической карте довоенного 1939 года поселение так и обозначено. Старожилы помнят и другое название — «Чырвоная». Кто ж теперь разберёт. Может, в двадцатые годы тогда часто переименовывали на новый, советский лад. А может, от слова «краса» — красивый, потому что весной каждое подворье утопало в бело-розовых цветущих садах, аромат от яблонь, груш, вишен и слив разносился на всю округу. Матушка рассказывала, что каждый раз, когда удавалось приезжать домой , к маме,  она любила полежать в летнем саду под шёпот листвы, послушать щебетание птиц — говорила, что это помогает лучше всякого лекарства, восстанавливает душу и даёт силы жить дальше. Тут, в этом саду, было  её место Силы.
Берёза               
Возле палисадника росла красивая стройная берёза, кто и когда её посадил — неизвестно, но сок с неё никогда не собирали. Мама рассказала, как однажды  во двор выползла огромная старая гадюка. На  прогретом песке она свернулась в тугое кольцо и замерла, впитывая первые солнечные лучи. Вся её холодная серая чешуя была исписана чётким угольно-чёрным зигзагом, но стоило сделать хотя бы шаг в её сторону, как она недовольно приподнимала плоскую треугольную голову и издавала громкое шипение. Больше всего маме запомнился её взгляд: на фоне блёклого серого тела зловеще горели две маленькие красные точки глаз с узкими вертикальными зрачками — как у кошки. Этот леденящий, пристальный взгляд навсегда врезался ей в память.
Гадюку зарубили и закопали тут же, под корнями берёзы, и с тех пор дерево не тревожили. Считалось, что оно стало могилой для змеи, а её сок теперь — не простой, не для людей. Но был в этом и другой, глубинный смысл. Закопанная под корнями змея становилась оберегом — защищала дом от живых гадюк и любого лиха. Примета такая. Так старая гадюка, принёсшая некогда суматоху и страх, осталась навечно стеречь покой этого дома. Может, благодаря этой странной защите в страшные годы войны мамина семья выжила и сам дом чудом уцелел, когда перед уходом  каратели сожгли в Буде-Люшевской 63 дома. Время линейно, и запустение медленно подкрадывалось к каждому дому.  Когда не стало хозяйки и  двор разобрали на дрова — не стало и берёзы: оберегать было некого.
Петух
Память нельзя  разобрать на дрова. Мама хранила свои воспоминания. А я — свои, детские.   Вот одно из них: на лето к бабушке привозили погостить внуков, двор наполнялся детской беготнёй, визгом и вечной вознёй во дворе. Я тогда совсем маленькой была, лет 5-6 от силы и по рассказам была непоседой. Однажды бабушку перепугала  своей  выходкой, когда чужую лошадь дёргала за хвост. Могла копытом в лоб получить,  но животное, по всей видимости, было воспитаннее чем я... иначе мои деревенские приключения могли закончиться фатально.  Про  тот случай ничего не помню, а вот другой - нашел особое место в моей памяти. У бабушки на подворье один из красивых и статных петухов числился главным хозяином – командовал не только курочками на насесте, но и брал на себя обязанности охранника, наравне с собакой по кличке Жук. Почему-то  петух невзлюбил только меня — не давал проходу во дворе, нападал каждый раз, когда видел. Однажды он запрыгнул мне на голову и давай клевать… Я сильно испугалась и начала пищать. Бабушке,  прибежавшей  на шум, его самоуправство явно не понравилось — она тут же схватила его за шею и на колодку, обезглавила и в сенцах оставила. Петух ухитрился сбежать без головы и спрятаться в доме под кроватью, а мы, дети, нашли его по каплям крови, стоящим на ногах без головы. Вот визгу было!
Оказывается существует поверье — петух своим агрессивным поведением может предвещать беду тому, на кого нападает. В  древней Греции гонцу, принёсшему недобрую весть, отсекали голову. Может, мой петух как раз какую-то напасть от меня отводил, жертвовал собой? А его — в суп…
Родовое гнездо
Монотонное урчание двигателя и ровная дорога настроили на размышления про прадеда. Он держал крепкое хозяйство: овцы, куры, свиньи, коровы, лошадь. Пришло время — его сын, Афанасий, решил отделиться, дом поставил через дорогу — тогда помогали всем миром, толокой, когда и родня, и соседи помогали, отказываться было стыдно. Так и появилось моё родовое гнездо. Дом рублен по-хозяйски из отборных сосновых брёвен в замок — и красиво, и прочно. Помню, мы в таких углах, между брёвнами, «схованки» делали и ключи прятали. Сам дом был хоть и невелик, но добротен. Вот что запомнила я: внутри, справа от входа, почти всю стену занимала кормилица и грелка семьи — русская печь с высокой лежанкой и встроенной варочной плитой на два круга. Рядом с печью, вдоль глухой стены, стояла железная кровать. Пространство было организовано с таким расчётом, чтобы зимой каждый уголок прогревался. В красном углу висела семейная святыня — икона с вышитым божничком. Напротив печки два окна выглядывали во двор, а в простенке между ними притулился стол с клетчатой клеёнкой, но в праздники всегда застилали белой льняной скатертью.
Была и холодная пристройка из брёвен потоньше — сенцы, защищавшие дом от ветра и стужи. В торце была ещё одна дверь, открывалась в кладовку. Там, в полумраке, было особое царство — пахло сушёными травами, зерном и вековой древесиной. В углу стоял огромный старый сундук, в котором бабушка хранила съестные запасы — солонину, рядом большая дубовая бочка под зерно, комбикорм. На стенах висели вёдра, коромысла, а сбоку, прислонившись к стене, стояла лестница на чердак — в мир, полный для меня тайн и сокровищ, где хранились старые учебники на белорусском языке, рабочие тетради моих тётушек и дядей и, перебирая их, я придумывала свои первые в жизни истории.
Вот таким, в конце 70-х, запомнился мне двор дедушки Панаса и бабушки Анюты — не богатый, но крепкий, не большой, но уютный. Прямо во дворе напротив окон, через узкий пятачок двора, начиналось царство запахов и звуков — хозяйское подворье. Под одной крышей стоял хлев, где покряхтывали сытые свиньи и тяжело вздыхала корова. Рядом темнела дровница — приземистый навес, где пахло сухой щепой, торфяной крошкой и морозной прелью. Чуть поодаль, на припёке, притулился курятник, облепленный перьями и сонным кудахтаньем. А в глубине двора в деревянной будке жил добродушный пёс по кличке Жук, верный сторож, оберегающий всё хозяйство. К фасаду дома примыкал огороженный штакетником палисадник с высокими кустистыми цветами, напоминающими яркие жёлтые шары, доставляющие уют и радость с июня до первых заморозков. Прямо у стены, под окнами, притулилась старая лавочка. С неё хорошо просматривалась полевая дорога, убегающая к станции Салтановка, самый короткий путь до железки, а там и до города. Летом по ней, поднимая пыль, ездили на телегах, а зимой лошадей запрягали в сани, и полозья со скрипом бежали по зимнему насту, лошадиный пар клубился над оглоблями, а укутавшись в тулупы, люди прятали лица глубже. Бывало, если попутчиков не находилось, шли пешком. Дорога не выбирала, она терпела всех. По ней провожали мужчин на фронт. Люди прозвали её Вдовья. Так и приросли друг к другу горькая память с уходящими в пыль фигурами солдат и чёрно-белые фотографии в рамке на стене.
По этой дороге уходил на войну и дед Панас. Я представляю, как изо дня в день бабушка и дети, мал-мала меньше, посматривали в окна с надеждой увидеть знакомый силуэт — ждали терпеливо, по-домашнему, так, как умеют ждать в домах, где долго нет хозяина.
Дед Панас и похоронка
Степанцов Афанасий Иосифович, 1905 года рождения, ушёл на фронт в первые дни войны, оставив жене четверых подрастающих деток и только что родившихся близняшек. Он воевал в 44-й стрелковой дивизии, в 25-м стрелковом полку. Специальность — стрелок. Дивизия в марте 1944 года стояла в резерве под Ленинградом. Сохранилось донесение за 2 марта 1944 года — убито десять красноармейцев. Первым в списке значился Степанцов Афанасий Иосифович. Все были из одной дивизии, из одного полка. Все погибли в один день: в бою ли, на марше ли, от снаряда или мины — донесение не уточняло. Просто: убит. Десять человек — десять похоронок, разосланы по белорусским, русским, украинским городам и сёлам. Дедушка похоронен в братской могиле у деревни Грызавино, город Остров, что под Ленинградом, вместе с другими 256 бойцами. К этому времени его родную деревню уже освободили, а извещение из районного военного комиссариата пришло 5 января 1945 года почти через десять месяцев: «Степанцов Афанасий Иосифович в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, погиб 2 марта 1944 года. Районный Буда-Кошелёвский военный комиссар капитан Савинков».
Эту похоронку отдали не жене солдата, а его матери. Та спрятала похоронку. В деревне секреты как шило в мешке – не утаишь. Конечно, бабушка узнала, но свекровь — она и есть свекровь, не отдала… Чужая боль — она чужая и есть. Вот так и жили через дорогу на Красной Поляне невестка и свекровь, у каждой была своя правда.
Письмо от сослуживца пришло уже после войны, в сорок шестом. Конверт мятый, без обратного адреса. Только много лет спустя бабушка рассказала, что было в том письме — про тяжёлое ранение под Ленинградом, тыловой лазарет и как он после госпиталя решил остаться в резервном полку, чтобы учить зелёное пополнение перед большим наступлением. Обучение шло в поле. В тот день отрабатывали упражнение – бросание гранат. Боец перепутал и выбросил чеку, а граната в руке осталась. Дедушка успел выхватить гранату у курсанта, но отбросить не успел. Спас курсанта, но сам погиб. Письмо командира не сохранилось. Но те слова, те подробности врезались в мою детскую память.
Моя мама обижалась на бабушку Веру, столько горечи и боли было в её словах: «Если бы она отдала похоронку, мы бы получали пенсию за потерю кормильца и льготы на жильё. Нам полагалось как семье погибшего».
Много дождей прошло с тех пор, смывая и хорошее, и плохое. Дети выросли, разъехались по бывшему Советскому Союзу. А Степанцов Афанасий Иосифович, тридцати девяти лет от роду, стрелок 25-го стрелкового полка, остался навечно в списках безвозвратных потерь.
 Поиски дедушки
Перебирая фото семейного архива, нашла единственное фото дедушки, восстановленное в послевоенное время, и сразу словила флешбэк, как мы с братом разыскали его могилу. Всё сложно переплелось: похоронка из военкомата расходилась с архивными донесениями военных лет, подбрасывая нам новые загадки и обнуляя наши поиски. Разгадка была связана не с одной гласной буквой фамилии: в похоронке — красноармеец Степанцов Афанасий Иосифович, а в архивных документах записан как Степанцев Афанасий Иосифович, а на обелиске воинского захоронения значится — Степанцев Афанасий Мофисифович. Мама об этом не узнала при жизни.
Поди разбери — неразборчивость почерка, небрежность? А может, всё вместе? Но теперь мы точно знаем: город Остров, Псковская область, братская могила, среди 256 воинов со всего Союза — наш дедушка. Документы могут врать, фамилия на обелиске чужая, но мы знаем: он там. Степанцов Афанасий Иосифович, он же Степанцев Афанасий Мофисифович — теперь для нас это одна судьба. Много тайн хранит прошлое.
 Тайна прабабки Веры
Много тайн хранит прошлое.  И в семье бабушки была одна, о которой не говорили вслух. Теперь и мне эта информация покоя не даёт: почему, провожая на фронт своего сына Афанасия (моего деда), наша прабабка Вера могла пожелать ему такое — «Чтоб ты не вернулся»? Так это было или не так — недослышали, не поняли или так и было — тайна за семью печатями.
Сплошные вопросы: почему свекровь невзлюбила невестку, за что внуков сына не жаловала? Покажет, бывало, пару леденцов, — мама рассказывала, — а за это просила принести из дома картошки. И мы воровали, из своего же дома. Когда весной дело дошло до посадки —  в погребе почти ничего не осталось. Все выживали, как могли.

Конфеты

Все выживали, как могли. Зимой забили телёнка, мясо оставили дозревать в сенцах —в прохладе. Мама заставила Василя закрыть входную дверь на крючок и строго-настрого приказала:
— Никому не открывать. Никому.
Сама ушла на вечернюю дойку на ферму. Возвращается — в кладовке пусто. Даже костей не оставили.
— Кто был? — спрашивает.
Мы молчим, перепугались. Потом Василь признался:
— Баба Вера приходила. Конфет принесла. Сказала: «Никому не ходить на улицу».
Мама побежала через дорогу к свекрови. Ворота закрыты изнутри. Стучит — тишина. Стучит сильнее — не отозвались. Не открыли. Она вернулась домой расстроенная. Устало села на лавку у окна, помолчала и сказала тихо, не глядя на нас:
— Василь, Тамара, Миля, Мария… Я же просила — никому не открывать. Мать вашу обокрали. Наелись досыта.
И заплакала. Тяжело вздыхая, покачалась из стороны в сторону, потом встала, подошла к печке, поправила заслонку. Сказала тихо:
— В другой раз не берите. Даже конфет.
Она не наказала их. Жестокий урок на всю жизнь: как чужие конфеты оборачиваются украденным мясом, а своя картошка — леденцами. Много с того времени воды утекло.
Чугунок картошки
Много с того времени воды утекло. Вот ещё одно из её запомнившихся детских воспоминаний, — Мама поставила на стол чугунок. Тяжёлый, чёрный, ещё дышащий жаром. Внутри — картошка, пар от неё поднимался к самому потолку. Мы, дети, были уже тут как тут. Торопимся, кто быстрее схватит себе. Мама с ухватом, длинным таким, с рогаткой на конце, разгребает в печке тлеющие головешки с искрами, чтобы догорели дотла, и заслонку поставить. Запах дыма пополз по избе, смешиваясь с картофельным духом. Я уже схватила горячую картофелину, перекидываю из ладони в ладонь, дую.
— Мама, мам! Иди скорее! А то скоро  всё съедим!

Она распрямилась. Ухват прислонила к печному боку. И, не оборачиваясь, тихо, очень спокойно сказала:
— Ешьте, детки. Ешьте. Я не хочу.
Но голос был не такой, как всегда. И плечи её — чуть-чуть, едва заметно — вздрагивали. Она стояла у печи и ладонью быстро-быстро вытирала слёзы. Я со своей картошиной подбежала к ней. Она обняла меня, и я почувствовала, как её плечи вздрагивают ещё сильнее.
— Мам, не плачь.
— Да нет, — она повернулась и заулыбалась. — Это что-то в глаз попало. От головешки видно, искра…

Той маленькой девочке запомнилось, как плачет  мама  — беззвучно, тихими слезами, которые никому не показывает. Так  плачет мамина бесконечная, выматывающая любовь, для которой не хватает слов. И выдаёт это только дрожь плеч, которую может почувствовать только тот, кто будет рядом и обнимет.

 Я тоже помню тихую бабушкину слезу. Она всегда перекрестит на дорожку и замрёт у калитки, провожая взглядом. Бабушка отучилась плакать — война высушила слёзы. Она  и мама плакали тихо и когда встречали, и когда провожали. У каждой была своя боль. Тихая материнская. Жаль, что поздно приходит осознание.  В памяти, словно ожившие кадры старой фотоплёнки:  перед отъездом я обнимаю  маму, а её руки, словно плети, повисли вдоль тела. Мы всегда обнимались на дорожку — так принято, по-домашнему. А тогда она ответила беспомощно, тяжело… Не потому что не хотела — просто не смогла. Силы кончились. Она не оттолкнула, не отстранилась — просто ушла внутрь себя, в ту боль, которую я не почувствовала. Её тело сопротивлялось расставанию, обмякло, стало чужим — как птица, которая замерла в руках. Слова застряли в горле и я стояла, не зная что делать, потому что если отпустить — она упадёт. Потом я разжала руки. Мама слабо улыбнулась на прощанье — одними глазами, будто извиняясь. А внутри остался этот холодный, вязкий ком — растерянность, которая застряла во мне навсегда. Теперь я знаю: это было прощание без слов. Она уже была не здесь. Уходя, я обернулась. Она перекрестила меня. По её щекам текли слёзы. Она плакала, но в тот раз всё было иначе.
После таких воспоминаний надо перевести дух и успокоить свои слёзы. Я съезжаю на обочину.

Зелёные яблоки

Я съезжаю на обочину и  прислоняюсь к спинке водительского сидения, но расслабиться не получается. Подсознание цепляется за  каждую мелочь, чтобы  оживить забытые эмоционально окрашенные  разговоры или события, одно за другим.  Моё  внимание привлекла старая яблоня,  растущая  на обочине. Я вытираю слёзы и спускаюсь к ней.  Много засохших веток, низко склонившихся к земле, кора шершавая, в лишайнике. А на ней так много маленьких, только начавших формироваться яблочек, зелёных и твёрдых, как галька. Как она тут выросла? Кто посадил? Может, ветер семечко занёс, может, птица обронила. Стоит себе, не нужная людям, а весной, поди, радовала белым цветом и пчёл, и птиц, и проезжающие машины. Всё живое старается напомнить о себе и выживает как может.
Я решилась отведать вкус зелёных кислющих завязей дичек из голодного послевоенного маминого детства. Досыта не ели, сладкого не видели. Это было не лакомство, а еда, чтобы утолить голод. Рвали, грызли, а потом зубы сводило так, что рот не открыть. И они мазали зубы солью, и кислота отступала. Или только казалось. Мы с братом не понимали, почему мама не могла есть кислые яблоки, а ещё злилась на нас и улыбалась, когда мы выбрасывали чуть надкусанное невкусное яблоко или грушу. Наверно, для неё это был триггер, вызывающий сильные эмоциональные воспоминания.
Я срываю одно яблочко — оно крепко держится на ветке. Пробую один кусочек, другой — терпкое, горькое, нестерпимая кислота свела скулы, и вскоре желудок ответил неприятной болью, будто проглотила не яблоко, а наждак. Но я жевала и глотала дальше, понимая: так мама в детстве спасалась от голода… Экспериментировать больше не хотелось. Как они тогда ели это? И от этой мысли боль стала легче, хотя живот всё равно ныл.
Пора возвращаться к машине и двигаться дальше… Яблоня остаётся позади, маленькая, неприметная, но жизнестойкая. Я проезжаю метров триста и снова торможу. Как похожи эти заброшенные, покосившиеся дома — с провалившимися крышами сараев, с поваленными заборами и разросшимся бурьяном… Вот так же, напротив бабушкиного дома и тётки Маруси, доживало свой век заброшенное довоенное подворье с прекрасно сохранившимся садом. По рассказам, там жила одинокая женщина, которая в войну потеряла всех — мужа и троих сыновей.
Война
Война разделила всех на своих и врагов. Вот что мама рассказывала:  — Однажды бабушка срочно заставила всех нас укрыться на печке и приказала сидеть тихо, как мыши. Было слышно, что возле дома остановился мотоцикл. В окно было видно, что во двор идут немцы. Один из них зашёл в дом. Огляделся. Спросил про старосту Демьяна. Потом подошёл к печке и резко отдёрнул шторку, увидел нас, притаившихся на лежанке. Достал шоколад и протянул. Никто не брал. Тогда он повернулся к матери, надкусил и передал ей со словами:
— Матка… Kinder… — и кивнул в нашу сторону.
Мама передала нам и разрешила поделить. Я тогда подсмотрела, как немец достал карточку, показывал маме и повторял:
— Meine Kinder. Meine Kinder.
Семья Демьяна Свириденко жила через несколько домов. Две дочки, хозяйство, дом — как у людей. В начале войны, когда пришли немцы, он согласился быть старостой. Сейчас бесполезно гадать — почему. Может, думал — так детей сбережёт, дом сохранит. А может, и не так думал.
Дворы, спрятавшиеся на отшибе, немцы не жаловали вниманием. Редко наведывались. Да, наверно, и партизан побаивались. Лес-то рядом, а в лесу — хозяева уже не они. Одним словом — Красная Поляна. А если и заскакивали к старосте — пара мотоциклов, беглый осмотр, сигарета в зубы — и дальше, до центральной деревни. Там, в центре села, они лютовали. Там ходили пьяные, насиловали, там «коллекционировали» женские пуговицы как трофеи — отрывали с убитых, с повешенных, с кого уже не жалко. Такая вот память: в мешочке не пуговица, а чья-то жизнь, чья-то боль.
Однажды на хутор пришли партизаны. Собрали всех, вывели семью Демьяна на улицу — жену, его самого, двух дочек, чтобы расстрелять, как пособников по закону военного времени. За то, что старостой согласился быть, за то, что немцы хаты жгли, а он смотрел. Своя расправа короче. Моя бабушка Аня тогда заступилась. Ей было около тридцати лет, на руках остались четверо детей, двойняшек не сберегла, к тому времени уже похоронила. Заступилась не за Демьяна — за детей.
— Не дам детей тронуть. С ним делайте что хотите.
Партизаны к её словам прислушались, грех за детей на себя брать не стали. Забрали только Демьяна. Стрелять его не стали, говорили, что патроны пожалели — на окраине, где болота начинались, забили его палками. Жена его, Демьяниха, девочек вырастила, и когда получили паспорта, старшая Нина уехала в город, а другая — Маня — осталась жить с матерью в отцовском доме. Она забеременела от старшего сына моей бабушки. Василь не женился на ней, уехал далеко на север, с собой не забрал. Родилась у него дочка Зоя, зарегистрировали — Зоя Васильевна Свириденко. Она взяла отчество отца, а фамилию деда. Вот так породнились и стали двоюродными я и Зоя — через кровь Красной Поляны, через страх, через ту самую тишину, когда палками убивают, а душа молчит. Мы вместе играли, вместе взрослели, всё помнили и всё чувствовали. Нас вырастили в атмосфере по принципу «так сложилось». Страх и стыд за чужой поступок жил где-то внутри — а вдруг я такой же? А вдруг во мне это тоже есть? Тяжёлое испытание воспоминаний легло на плечи и взрослых, и детей.
Календра.
Хочется рассказать ещё про одну сложную, полную противоречий личность по кличке Календра. Его подворье располагалось в середине посёлка. Запомнились перед его домом большие, высокие ворота, которые всегда были закрыты. У него дома я никогда не была, даже когда приезжали его внуки, во двор нас не пускали.
Мои детские воспоминания запомнили этого человека плотным, коренастым. Держался он всегда независимо, даже надменно, будто не он, а все остальные перед ним виноваты. Взгляд жёсткий, цепкий, сверлил насквозь — и захочешь, не отпустит, съёжишься до состояния амёбы под чувством какого-то внутреннего страха. Он всегда держал дистанцию. Своим в деревне его никто не считал, но и против него никто не шёл — знали: выкрутится.
Хромал он сильно, опирался на добротный протез — не самоделку, а сделанный на заказ, из хорошей стали и кожи. Протез мягко пружинил, но при ходьбе всё равно отбивал глухой, ритмичный стук. По деревне он передвигался медленно, но уверенно, чувствовался какой-то внутренний стержень — спину держал прямой, перед начальством не прогибался и не заискивал, должность позволяла быть в курсе всех событий. Работал учётчиком на складе — заведовал зерном, комбикормами, удобрениями. Это давало ему привилегии по закону. Лагеря его закалили и, видно, многому научили. Свои вопросы он умел решать и добиваться, но на рожон не лез.
Все знали в деревне: Календра — бывший полицай. Рассказывали, как после освобождения его забрали в штрафбат — искупать предательство кровью. В первом же бою он прострелил себе ногу, и говорят, в упор. В медсанбате хирург сразу понял: пуля вошла не так, как при перестрелке. Доложил куда следует. Календре полноги отняли — гангрена пошла. А потом Особый отдел за самострел добавил десять лет лагерей.
Вернулся он на Красную Поляну уже хромым, на протезе, но живой. Добился у государства, чтобы выделили ему, инвалиду, личную машину — ту самую, горбатую «моргуновку», о которой в те времена соседи могли только мечтать. Одеждой на людях особо не выделялся, но чувствовалось, что достаток у него хороший. Дом стоял крепкий, под железом. А забор — самый высокий в деревне, глухой, из добротного тёса, с наглухо заколоченными калитками.
Когда ему в глаза говорили о предательстве, он отвечал спокойно, даже с достоинством:
— Я своё отсидел. Теперь я чист перед законом.
Закон и свои права он знал хорошо, держал дистанцию со всеми. С ним не ссорились, но и своим не считали.
Однажды я спросила у бабушки:
— Календра — плохой?
Она долго молчала. Потом ответила:
— Вредный. Это иногда хуже, чем плохой.
Я сразу не поняла: повзрослев, пришло осознание. Плохой тот, кто делает зло открыто, с силой. А вредный — тихо, исподтишка, прикрываясь законом. Можно согнуться — и выжить. Ноги подкашиваются, но ты стоишь. Потому что так надо. Можно предать и с этим жить, не перешагивая через себя. Можно обжечь себя — войной, голодом, потерей — и продолжать дышать. Не потому, что сильная. А потому что это страшный долг перед теми, кто не вернулся, не выжил, отдал свои последние силы тем, кто остался. Выжить мало. Надо помнить. Надо нести этот груз. Надо жить так, чтобы их потеря не стала напрасной. Взросление — это разговор не про возраст, про ответственность.
Жлобин остался позади, впереди замаячил указатель на Салтановку. Я плавно сбрасываю скорость и на развилке съезжаю с трассы на просёлочную дорогу. Почти доехала. За железнодорожным переездом остановилась у небольшого продуктового магазина. Он закрыт и, кажется, навсегда. Оставив машину тут, решила пройтись пешком к вокзалу. С ним связана ещё одна моя история
Ночь на станции
Эта произошло в конце 70-х. Мне, пятнадцатилетней девочке, уже разрешили одной съездить к бабушке на Гомельщину, мама договорилась, что меня встретят на станции, но что-то пошло не так. В тот год август выдался знойный, но вечера уже дышали осенней прохладой. Я везла вкусный гостинец из города — полосатый пузатенький арбуз в верёвочной сетке-авоське, которая тянула к земле и норовила выскользнуть из рук. На станцию Салтановка поезд прибыл поздно вечером, мой вагон не дотянул до перрона, пришлось спрыгивать с подножки прямо на железнодорожную насыпь. Проводница подала машинисту сигнал белым фонарём. В ответ послышался длинный гудок тепловоза, тормоза с облегчением выдохнули, и состав начал плавно набирать ход. Я проводила взглядом ускользающие огни последнего вагона и направилась по жёсткому шуршащему щебню в сторону станции. Ни на перроне, ни в здании станции меня никто не ждал.
До бабушки идти четыре километра, если прямиком — через узкоколейку на Перегрузочный, дальше кладбищем и лесополосой. Одной идти страшно. Слышала, что летом волков нет. Но кто их знает, этих волков? Разное рассказывали. Сама своему страху подыграла, а он меня и загнал на железнодорожную станцию обратно. Касса закрыта, кассирша ушла домой. Решила: буду ждать рассвета. Здание маленькое, зато двери прочные и ветра нет. Фанерные сиденья выстроены в ряд — аккуратно, по-казённому. Присядешь на край — и сразу ёрзать начинаешь: неудобно, жёстко. Я пристроилась в углу, поглядела на арбуз и уже пожалела, что купила — маленький, но тяжёлый. Ночная мгла наблюдала за мной через единственное окно. Греясь вокруг лампочки, под потолком суетилась мошкара. Прикрыла глаза, но задремать не получилось.
Вспомнила рассказ про учительницу, как волки загрызли её. Она возвращалась из школы домой, в соседнее село. Ранней весной это было. На окраине деревни успела добежать до стога и подожгла его, вероятно, чтобы огнём привлечь внимание. Помощь не пришла. Стаю волков огонь не отпугнул. На следующий день нашли обгоревший портфель с разбросанными вокруг тетрадями, куски одежды и растасканные по полю кости. Жуткая смерть.
О волках в конце шестидесятых говорили часто. Сама была свидетелем, мы тогда гостили у бабушки. Голодные волки осмелели и заходили прямо во двор. Тот случай был зимой. Внезапно ночью по всей деревне собаки завыли не переставая, скулили, гавкали. Бабушка свет не включила. Я припала к окну и увидела, как взрослый волк забежал во двор. Двери в сарай были плотно закрыты, тогда он подскочил к собачьей будке. Было жутко. Жук спрятался внутри, скулил и сопротивлялся как мог. Тогда волк стал вытаскивать его за цепь. Когда голова собаки показывалась из будки, волк старался схватить за ошейник. Цепь ослабевала, и Жук быстро пятился в будку. Так продолжалось несколько раз. Когда в соседних дворах начали стрелять из ружей, волк убежал. Потом в деревне говорили, что подстрелили несколько штук, но стая успела загрызть и обглодать нескольких собак. Нашему Жуку повезло — остался жив, но на черепе сохранились частые борозды от волчьих клыков .
То ли от тех воспоминаний, то ли от холода меня начинало трясти. Прогромыхал последний пригородный дизель из Гомеля на Жлобин, и вскоре на пороге появилась женщина. Она окинула взглядом меня, арбуз.
— Чего сидишь? — спросила просто, без любопытства. — Заночуешь тут и ещё больше замёрзнешь. Или шпана какая привяжется. Это ж не город, людей нет. А ты одна.
Я стала говорить про волков. Она усмехнулась, потом уверенно произнесла:
— Сейчас не волков бояться нужно. Вижу — ни тебя, ни меня не встретили. Тогда пойдём вместе, внучка Молодайки, — деловито предложила она. — Дам тебе кофту, а то посинела вся, и доведу до бабушки.
Я с радостью подхватила арбуз, перекинула через плечо маленькую дорожную сумочку, и мы вышли в ночь. Сначала шли молча. Она — впереди, подсвечивая фонариком, я за ней, едва поспевая, потому что она шагала быстро, по-своему, как ходят люди, которые не привыкли жалеть себя. Потом, когда фонари станции остались сзади и нас обняла чернота, она заговорила.
— А ты знаешь, — начала попутчица негромко, будто про себя, — тут сильные бои были. Немец нашёл партизан. Или партизаны немца — давно это было.
Я шла и слушала, иногда перекидывая тяжёлую авоську с арбузом то в одну руку, то в другую. Пока шли, я успела согреться. Кусты по бокам дороги уже не пугали — уверенный голос женщины заглушал все мои страхи, а ноги сами подстроились к её шагу,  я полностью погрузилась в её историю.
— Пришли к нам ночью партизаны. Постучали — тихо, но твёрдо. Я уже знала по стуку — свои. «Патроны нужны, — говорят. — Гранаты. На поле после боя много чего осталось. Немцы убитых вывезли, а железо пока не тронули. Только днём не суйтесь. Убьют». Женщина замолчала на некоторое время. Слышно было, как по железке протарахтел товарный поезд.
— Мы не по своей воле ходили, — продолжила она. — Страх приказывал. Мужики-то на фронте: немцев боялись, полицаев боялись, партизан и старосту боялись. Могли донести соседи. Поначалу партизаны лютовали — приказывали оружие, патроны искать. А куда денешься? Не принесёшь — придут за коровой. Мы пошли тогда с твоей бабушкой, чтоб вернуться, когда комендантский час уже не такой злой и пока немцы и полицаи спят. Луну в ту ночь Бог дал хорошую — хоть иголки собирай. Ночь звёздная, холодная, земля подмерзает. Нам было на руку. Все звуки, шаги, голоса слышны далеко. Шли молча, прислушивались. Дорога напрямки, в обход Потаповки. До войны там грибных мест было много, местные полицаи это знали, но в леса не совались. Про тот бой много разговоров было. Громыхало не переставая так, что стёкла на окраине дребезжали. Тогда из Салтановки несколько дней техника и машины с немцами ехали и ехали в сторону Потаповки, аж страшно было — детей прятали в погреба. Тогда сутки Лозовский лес громыхал. Обратно трупы фрицев вывозили на машинах и подводах в Салтановку. А отряд партизан тогда сумел выйти из окружения в другие леса, за железную дорогу, поговаривали.
— А как же вы ходили по лесу, если партизаны всё заминировали?
— А мы по всему лесу не шастали. Нас предупредили, где „сюрпризы“ для немцев. Шли по партизанской науке вдоль речки Липы до леса — того, что за околицей, и потом незаметно через дорогу на Городец, а там через речку в Лозовский лес. В апреле ночью всегда холодно, особенно к воде. Там в брод переходили. Вода речки Чечёра ледяная, по пояс, кости ломит. Вылезешь на берег, а стучать зубами нельзя — патруль услышать может, слышно за версту. Обратно — той же дорогой, той же ледяной купелью. Теперь думаю: как же мы не заболели? Видно, не до болезней было.  В пути грелись. Дорога домой всегда короче. Возле поворота на Красную Поляну расслабились. Идём по дороге — деревня спит, собаки молчат, только петухи перекличку устраивают да весенний туман по низине стелется. Тут, как чёрт из табакерки, из тумана навстречу двое немцев на мотоцикле с коляской. Прятаться бесполезно — заметили. Аусвайс нет, справки нет. Страх сковал всё тело. Стоим вдоль дороги, боимся дышать. Смотрю на Анюту — побелела. Одна мысль сверлит затылок: детей жалко, всех расстреляют. Твоя бабка корзину на землю поставила, мешковину сверху сняла — и теребит её в руках. Нервничает. Картошка снизу, яйца сверху. Я корзину из рук не выпускаю.
Немец, что сидел за рулём, — высокий, бледный, уставший, посмотрел на яйца, мышцы лица чуть расслабились, заулыбался:
— О, матка, яйки. Гут матка, — и выражение такое смешное стало, почти человеческое. На ломаном русском спросил: — Вы зачем идти?
— К старосте, справку взять, — Анюта показала рукой в сторону его дома. Немцы заговорили между собой — быстро, зло. Видно, спорили. Твоя баба набрала яиц и понесла им. Один взял яйцо, достал нож, проделал дырку и со смаком выпил. Скорлупу выкинул на обочину. Видно было, что остался доволен. Второй, что сидел в коляске, ещё злился, но снял с головы каску, и скоро все яйца оказались внутри. Длинный жестом приказал открыть и показать, что в другой корзине. Сердце заколотилось ещё сильнее. Я медленно поставила корзину у ног, скинула на землю старую, с заплаткой, выцветшую дерюгу:
— Картошка тут, яйца. Староста приказал, — залепетала я.
Немцы переглянулись. А я приговариваю — скок-скок-скок — и перекладываю яйца со своей корзины в их каску. Толстый боров, что сидел в коляске, начал улыбаться, повторяя за мной: «Скок. Скок. Скок». Потом он махнул нам рукой, что мы можем идти. Они уехали. Нам не верилось. Анюта на меня смотрела, я на неё. Глаза мокрые, а заплакать нельзя — если разреветься, уже не остановишь. Остаток дороги шагали молча, будто боялись, что если заговорить, то немцы вернутся. Страх пришёл потом, ночью — всё чудилось: шаги, голоса, стук в дверь. Натерпелись страху.
Пока шли, разговаривали о многом, и деревня незаметно сама вышла к нам навстречу. Уличные фонари горели через один, но их хватало, чтобы осветить улицу, крыши домов и старую водонапорную башню. Мы с Акулиной подошли к бабушкиному дому. В тусклом свете фонаря он, казалось, ждал меня, и даже брёвна светились, или это я так радовалась, что ночное приключение завершилось. Наверное, и то, и другое. Попутчица кивнула на арбуз:
— Вот ты и донесла гостинец! Молодец. А бабушке привет передавай от Акулины. Она знает.
Мы попрощались. Она повернула налево, на Подлипки, на дорогу, по которой ,больше тридцати лет назад,  возвращалась домой с полной корзиной картошки и патронов.
Утром мы ели арбуз, сладкий и сочный. Я рассказала бабушке про всё, что узнала — про Красную Поляну, про корзину с яйцами. Она слушала и кивала. Она так и не ответила, почему никогда про это не рассказывала нам,  но  я запомнила другое: «Победа — это начало пути. Вам в наследство достались — холод, страх, стыд и предательство. Сможете ли вы это принять? Это труднее, чем кажется, и проще, чем ты можешь подумать».
Пятьдесят лет прошло, а словно вчера было.
Кладбище

Пятьдесят лет прошло, а словно вчера было. Я поделилась этой историей с крестницей Наташей, у которой заночевала.  Утром  мы отправились на поселковое кладбище. Вороны кричали не стихая, будто спорили с самим временем. Казалось, они никогда не стихнут. Их тревожный крик висел над крестами, над плитами и разносился на всю округу. Особенно жутко становилось, когда смотришь на неухоженные могилы с провалившимися чёрными воронками в земле.

Бабушкину могилку нашли по высокому раскидистому клёну. Я помню, во время похорон это был совсем тоненький прутик. Хотели выдернуть его, но мама не разрешила. «Чтобы помнили», — сказала тогда. И вот помним. Корни подпирают ограду, ветки нависают над памятником, а в кроне нашли приют много вороньих гнёзд —  небрежных, как плохие мысли.

Тут вороны чувствуют себя хозяевами. Наши могилки все в помёте. Белые подтёки на камнях, на крестах, на венках. Крестница говорила, что тут вороны кричат, с самого утра и до вечера,  не переставая. «Был бы ворон, — вздыхала крестница, — их бы не было тут. Иногда они улетали на день-два, и тишина стояла жуткая. А когда возвращались, их было ещё больше. Усядутся на школьном стадионе — вся земля чёрная».

Мы чистили и мыли ограды, занимались прополкой. Трава выросла по колено, а ведь убирали перед Пасхой,  в родительскую субботу. Ниоткуда появилась курица. Разгребла весь песок на бабушкиной могилке, перешла на соседнюю — к бабе Домне, там всё перекопала, покопалась возле креста дяди Миши. Такого я ещё не видела ни разу за свои 60 лет. Прогонять не стали, ждали, пока она сама уйдёт. Пока мы работали, вороны наблюдали за нами сверху — только изредка подавали голос, будто перекликались. Непривычно, ведь кладбище не терпит суеты и шума, оно  хранит боль тех, кто приходит.  Тут живёт память о смерти, она забирает своё медленно, но верно.

На кладбище пробыли до обеда. Постояли возле свежей могилы тёти Маруси — она жила напротив бабушки. Могилу двоюродной сестры Зои так и не нашли. На многих железных крестах, выкрашенных в чёрный цвет, отсутствуют таблички с надписями. И непонятно, кто там лежит. И я подумала: может, это не вороны кричат? Может, это неупокоенные души просят внимания? Перед уходом мы оставили подношение: кому — конфету, кому — просто поклон. Поблагодарили хозяина кладбища, и, когда выходили, крик ворон стал тише. Или нам это только показалось… Мистика какая-то. С кладбища мы поехали на Красную Поляну

Красная Поляна сегодня

     Красная Поляна бережно хранит воспоминания о тех, кто никогда не вернётся. Тихий диалог без слов возникает сам собой, как только ты оказываешься здесь.
Со всего посёлка сохранился только дом тёти Маруси — нежилой, заброшенный. Он стоял как островок памяти — ждал, чтобы попрощаться. Ворота во двор были приоткрыты, будто приглашали зайти…
Внутри мы спугнули стайку воробьёв. Всё говорило о запустении: лебеда и крапива у стен, лопухи посреди двора,  плющ и мышиный горошек  обступили со всех сторон, лезли в щели, поднимались по треснувшим брёвнам. В крыше сарая зияла огромная  дыра.  Из-под сваленных  у стены   досок  послышался тонкий писк и появилась мордочка маленького щенка — наверно, бродячая собака нашла здесь приют для себя и своего выводка. Чтобы не тревожить их, мы поспешили уйти.

        Непривычно смотреть на  дорогу, где когда-то стоял дом бабушки Анны. Теперь тут разбитая тракторами грунтовка, ведущая на комплекс по откорму бычков. Я прикрыла глаза, и яркие воспоминания вынырнули откуда-то изнутри, как фантом.

Я почти реально увидела нашу берёзу, старенький обшалёванный ёлочкой дом, а перед ним — палисадник с голубым забором. Всё это было живым, настоящим. Казалось, я ощущала аромат спелых яблок и груш. Возвратил в реальность ветер с комплекса, который принёс шум работающего трактора и запах навоза. Ничего от дома не осталось — ни колодца, ни палисадника, ни старой берёзы. Вместо огорода теперь водоём с торчащим из воды бытовым мусором, заросший осокой и стоячей зелёной водой.

Мы  прошлись к концу бывшей улицы. Даже и намёка не осталось на то, что когда-то тут был маленький рай, жили люди со своими радостями и бедами. Красная Поляна исчезла со всех карт. Целая эпоха канула в Лету. Свято место пусто не бывает. Кусты лещины и молодые тополя зеленеют так густо, так мощно, будто хотят скрыть всё, что здесь когда-то было.  Я шла и не смотрела под ноги.  Крестница тихо позвала меня и показала рукой в сторону поваленного дерева:
— Там змея. Осторожно.
В  двух шагах, среди травы, скользило и  извивалось серое тело гадюки с рваным чёрным зигзагом. Я увидела только хвост и чуть не наступила на него. Мы обошли стороной, вглядываясь в заросли, и направились в сторону перекрёстка. 

Выбор

Мы тепло попрощались. У каждого из нас свой перекрёсток. Своё место Силы. А  выбор мы сделали правильный: помнить… страх, холод, стыд и тихое мужество. Мужчины уходили на фронт, ломали ход истории, сгорали в её огне, но когда дым рассеивался, у женщины небыло права на слабость, на траур и отчаяние. На их плечи ложилось то, что гораздо сложнее любой войны - необходимость продолжать жизнь. Красной Поляны больше нет на картах, но женская линия рода сильнее смерти. Бабушка, выстоявшая в военную стужу, мама, научившаяся  ходить по разбитой послевоенной земле, я и крестница – мы не просто цепочка имен. Мы живой, непрерывный генетический код упрямого выживания. Там, где время ставит точку, женщина всегда находит в себе силы проложить дорогу в завтрашний день.

    

               
У  Т  О  Ч  К А
                документальный реквием

До сих пор виню себя за то, что дневники, которые вела Любовь Михайловна, я не открыла раньше. Полвека они хранились у её мужа — теперь задавать вопросы некому.  Школьные тетради, сшитые вручную, стали приговором моему равнодушию: среди строк о боли в суставах, о зубных протезах лежал засохший бутон василька, прижатый к строчкам о медали «30 лет Победы», — застрявший между прошлым и забвением. Стоило  открыть первую страницу, и в тишине комнаты растворилась вся иллюзорность моей жизни. Бисерный почерк лётчицы пульсировал, требовал внимания. Её записи не были о войне. Это была хроника борьбы за право оставаться человеком, когда у тебя отняли небо. Мне открылась правда ушедшей эпохи и её тихих героев. Они не претендовали на особое отношение к себе, их легко было игнорировать, и потому их голоса так легко терялись в шуме времени. И вот теперь, когда я погружаюсь в земляной сладковатый запах пожелтевших строк — понимаю: их голос должен быть услышан. Война не закончилась в сорок пятом, она лишь сменила форму, превратившись в беспощадную прозу послевоенного быта. И прологом к этой новой, уже мирной жизни служат скупые строчки: «В 1975г. 29 мая получила инвалидность 2-й группы. Пожизненно».
Я буду использовать короткие выдержки из ежедневных записей, раскрывающих другую борьбу — за выживание. Вместо госпиталя — казённые стены районной больницы и скупые пометки в дневнике:
    «01/11.75. Суббота. Лекарств никаких — абсцессы, грубость медсестёр, хамство. Лучше не попадать. Там хорошо себя чувствуют блатари, они все здоровые, а их помещают для отдыха, матерятся, шумят ночью, бегают домой».
          Л.М. бессильна перед равнодушием санитарки. Ей остаётся только «глубоко чтить» и с уважением наблюдать за честными и достойными врачами Лавровой и Сулеевой. Она сбежала из больницы.  А ночью ей приснился полёт на «Уточке» — так ласково, по-домашнему, называли свой самолёт У-2 её боевые подруги и  она сама.
15.11.75г. Суббота. Мама уехала зимовать к Валерику. Нам в кооперативном доме будет построена двухкомнатная квартира. В начале 1977г. будем жить в Жодино. Сдали документы на пенсию. Жду с тревогой результат. Как всё сложится? Помоги Господи!
           31.12.75г. Л.М.  записала: «…Новый 1976 год встретили на площади у ёлки. Морозно, тихо. Одно зрелище запомнила: топтался старый дед. Его окружили две танцующие девушки. Плясали они около деда серьёзно, от души».
01.01.76. В почтовом ящике было письмо из райсобеса — требуют мои метрики. Толя опять просидел несколько часов над документами, был молчалив, раздражителен. День невесёлый. Небо вечером чуть покрылось кучевыми облаками.   
03.01.76. Суббота. Третий выходной. Долгота дня 7ч. 10 мин. Гложет мысль за пенсию, хорошо не получается. Половина документов с одним периодом военного времени не сохранилась. Вот это новогодний сюрприз! Все планы буду перестраивать. Надежды мои рухнули. Думаешь хорошо, а получается так плохо. Мне придётся ехать в Хриповку на свою усадьбу, в свою детскую бедность. Не кричи "Ура", когда впереди неизвестность. Ну что ж! “Наг я пришёл в этот мир — нагим и уйду”.
          Так начиналось её сражение за положенную по возрасту пенсию через обиду, унижение и разочарование. Теперь переезд из Дальнегорска в Жодино становится несбыточной мечтой. Дома ни улыбки, ни шутки, одна боль, невезучесть и ощущение, что все радости мира созданы не для неё.
04.01.76. Воскресенье. Из-за чепуховой ошибки осталась без пенсии. Хаврошиной 60 лет, работает и пенсию получает 10 лет. Врёт, хитрит. Да таких много, а мне, больной, немощной, фронтовику — не положено. Придирки изматывают последние нервные клетки. Мои молитвы не дошли до Бога. Пенсии мне не видать вообще.
Даже во сне Л.М. преследовала волокита: то убежала корова, то в магазине отказались продать шкурку красивого песца, подсовывали бракованную. Да, это был ад. Ад поиска унизительных архивных справок. Ад, который затеял сосед — «переобувшийся»  полицай. Тот самый, кто в сорок первом, с повязкой на рукаве выгонял на мороз из дома маму, младшую сестру Веру и  маленького сына Любы — Валерика.... В прошлом она могла дать жёсткий отпор, а сейчас обязана противостоять этому беспределу грузом официальных бумаг. Об этом кричат строчки, полные горечи: «...Этому фашистскому предателю верят. Мне, лётчице с боевыми наградами — нет».
Л.М. доказывает это своей израненной жизнью. Война для неё — не только архивные документы: это ноющие шрамы на теле, это пустота в душе после похоронки на мужа, это обиды взрослого сына, который не смог простить, что она бросила его, маленького,  и ушла на войну.
          Нынешний муж, Анатолий, яростно отстаивает её права. Подолгу сидит над документами, кропотливо выверяет записи, ходит в райсобес. «Возвращается хуже нищего, — записывает она, — и срывается там, рычит, как затравленный зверь». Он превращается  для неё в кричащую от бессилия опору.  Каждый день Л.М.  проверяет почтовый ящик —  решения из райсобеса нет, тревога нарастает.
07/01.76. Среда. Рождество Христово. Вчера наготовила голубцов, сварила вкусный борщ. Толя совсем больной. Не ел, ни пил. Худой-худой, лицо чёрное, глаза запали. На меня всё действует отрицательно. Господи, да будет воля Твоя!
11.01.76. Воскресенье. Вчерашний сон в руку — белить дом к тяжёлой болезни. Сегодня должна быть комиссия в собесе, а я так болею, что мне всё равно. День молитв и ожиданий.
12.01.76. …Наблюдала закат. Как быстро солнце катится по правой сопке. Долгота дня — 7 ч 28 мин. Солнце спустилось сразу с вершины вниз. А какое было небо! Цвета всевозможные, красота манящая, высокая. Плыли паруса малиновые, золотисто-яркие, красивый цвет всех тонов с золотом. Небо менялось, то бирюзовым, лимонным, оранжевым, малиновым и ярко-розовым. Трудно передать эту красоту небесную! Закат величественный!
 Следующая  страница открывается строчками  сплошной боли:
        13.01.76. Я вся изболела. Руки болят, суставы ломит, а надо красить волосы, варить борщ, солить капусту. Ветер сорвал простынь, пришлось стирать заново.   
14.01.76. Рождество Христово. Вот и Новый год по-старому. Разгадывали с Толей сны.  Месяц как подали заявление на пенсию.
        Даже в состоянии отчаяния Л.М.   находит островки счастья — смотрит в небо и в дневнике расцветают  её акварельные зарисовки — красота заката, изменение горных сопок, которые она подмечает, любуясь на земле, уставшая и больная: «…Какое было небо! Спасибо Царю Небесному за его великую милость…».
        Островком спасения в море разочарований и бед были встречи с сестрой: «… приехала Вера. Долго мы с ней разговаривали, вспоминали, плакали. Она своей бедой делилась — Курт запил, совсем сходит с ума. Пьяный придрался к  сыну, признался, что ненавидит Олега за то, что у того кровь Веры.  Когда он мне такое  сказал, я ему выдала, что он хуже Гитлера, что я ещё не видела отца, который бы так презирал своих детей».    
Переворачиваю страницу с горькими воспоминаниями: «… впервые  я ей про свою беду всё рассказала, как в войну спешила через подсолнухи на Пивневскую дорогу, оставив Валерика маме.. Я слышала, как надрывно мой сынок кричал, вырывался и звал, звал… я убегала через поле подсолнухов и за слезами не видела дороги. Какие тяжкие испытания пришлось пережить. Долго плакали мы, вспомнив трудные годы войны. Всё позади, но покоя нет. Вот с пенсией какая-то волокита. Анатолий наотрез отказался идти в собес. Почты нет».
Я читала эти строки и осознавала, что от сына убежать получилось – от себя не смогла, но этот  застрявший осколок воспоминаний  спасал её там, на войне, придавая сил. Она воевала как все, без права на слабость. Всё ради того мальчика, образ которого жил внутри, как зашитая в подкладку икона. Она думала, что сын будет гордиться матерью-лётчицей, её наградами. Надеялась, что он вырастет и оценит её жертву. Но он отдалился. Это не отсутствие любви  — это детский страх замороженного  крика «мама».
Страх поселился и в следующей записи: «19/1. Понедельник. Крещение. Господний день. Мы с Толей пошли в собес.  У меня млели руки и ноги от страха: насчитали или нет? И сколько? Я зашла первой. Толя остался в коридоре. Я подошла к Григорьевой, а она мне говорит: «Вам насчитали пенсию с 29 декабря 75г. — 120 рублей» .»
        Её сердце окаменело. Но это был счастливый день. Получив деньги, она накупила всего на праздничный стол и в конце дня  дописала: «Морозным днём досыта накормила голубей.  Моё счастливое число — 19. И Спас — 19, и сегодня — 19. Спасибо Господу!»
        20.01.76. Холодный ветер бушевал всю ночь, спали спокойно. Теперь я заслуженный пенсионер. Ото всего отреклась. Спасибо Царю Небесному за его великую милость, я обрела покой.
Теперь жизнь открывает для Любы новый фронт — мирный. Ей нравится вязать и шить.
          23.01.76.  Праздники закончились. Толя с утра настраивал швейную машинку: чистил, смазывал, менял иглу, а потом взял лыжи — и в лес.  Я строчила  халат, выкройки  из «Работницы» такие удобные. Шьётся  легко и челнок стрекочет мягко, не запутывает нитки. По душе  это стрекотание. Так же стрекотал мотор моей «Уточки». Разве такое забудешь?  Поглажу в кабине приборную доску — как по головке Валерика. Тихо прошепчу: «Будем жить».  Выжила... Давно нет писем от сына. Последний раз поздравил с Восьмым марта. Грустно стало.
25.01.76. Воскресенье. Толя спит. Я варю борщ, а потом приготовлю котлеты. Дома чистота, тепло. Как там Вера? Нужно её научить собрать немного денег на книжку, да развестись с этим пьяницей. Сегодня небо голубое-голубое. Солнце светит по-весеннему. Долгота дня – 8ч 10 мин.
26.01.76. Понедельник. Долгота дня 8ч 13 мин. Пошли с Толей в кино «Благородный вор». Неплохая картина. Обратно шли парком. Река вся покрылась льдом, нет ни одной полыньи. Грело солнце по-весеннему, кое-где свистели синицы, торчали сухие стебельки васильков. Один попался засохший васильковый бутончик. Солнце перешло на весеннюю сопку и после захода осветило вершины сопок за фабрикой в 17ч 30мин.
           31.01.76.. Суббота. Слава Богу — Толя пришёл с работы в 3 часа ночи. Отработал за понедельник. Но часов в 6 утра схватился с сильной глазной болью. Начал кипятить чай, закапывать в глаза, но боль была настолько сильной, что он стонал громко, нервничал и в 7 утра побежал в больницу. Хорошо, что глазной врач принимала с 8 утра. Обезболила, выписала лекарства. От чего болят глаза — ни врачу, ни мне не признался.  Завтра не будет света и воды. Сегодня день солнечный, с морозцем. Покормила голубей. Уходит январь. Вот так незаметно и жизнь проходит.
        1.02.76. Воскресенье. Февраль пришёл со снегом.  9  утра. Толя ещё спит. Он вчера намаялся с глазами, спит крепко. Вечером сознался, что глаза обжёг на сварке. Там ребята ключи не оставили, пришлось просить сварщика, показывал без маски и прихватил “зайца”. Ой, Господи, хорошо, что всё благополучно закончилось.
        3.02.76. Долгота дня 8ч 46мин. Солнечно, прохладно. Толя не работает. На руднике нет света. Сходили в кино «Преступление во имя любви» — впечатление пустое. На душе покой. Все тревоги позади. Только бы осталось так.
          14.02.76. Вызвали в больницу на проверку, а я совсем там заболела. Слабость страшная. Давление — 260. Назначили уколы, анализы. Дома легла. Во сне видела Хриповку: иду по своей улице, а навстречу наш Валерик в коричневом костюме и голубой рубашке… и я проснулась. Сны неважные. Сама болею, а как мамочка? Как Верочка?
25.02.76. Дни стоят весенние, но я их не вижу. На дворе весна, а на сердце хлад. Померила давление – не хватило шкалы, наверное 280. Ужасно! Видимо скоро капец. Вот моя пенсия 120 рублей! Вот моя поездка к маме. Нет писем ни от Веры, ни от мамы.
26.02.76. Получила письмо из райвоенкомата: “Уважаемый товарищ Червякова Л.М. Вы приглашаетесь 27.02.1976г в 14.00 в здание райисполкома для вручения Вам правительственной награды”. Кажется, всего достиг, а жить некогда и ничто не радует…
27.02.76. …  надела зелёное платье, белый пуховый платок, прикрепила боевые награды на грудь... В  актовом зале сидело полно народа. Когда объявили: Червякова Любовь Михайловна — мужчины встали и аплодировали. Военком поздравил, пожелал долгих лет, а я выдохнула: «Пусть больше никогда не повторится!» 
          Шагая  по проходу актового зала с юбилейной медалью «Тридцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», она услышала вдогонку: «О, такую ещё можно в разведку посылать!» Это ей льстило. Триумф состоялся  — не над системой, а над собой. Не сломалась! Она вышла на улицу, где шумела весна. А дома, на окне, в вазе, для неё стояла ветка багульника, которая должна зацвести к 8 марта. Теперь Любовь Михайловна не просила — она получала: пенсию, уважение, свою долю весеннего солнца.
31.12.76. Пятница. Солнце последний раз зашло в 1976 г. Небо чистое-чистое. Кажется, светлый Ангел пролетел по золотому пречистому небу. Солнце пошло на Лысую гору. Где-то мамочка и Валерик?
Тревога за родных сменяется описанием в дневнике предпраздничных хлопот: ходили по магазинам, убирали комнату вместе: «… к полночи пошли на площадь по традиции. Началась позёмка. Людей было очень мало, ряженых не было. Походили, поплясали. В полночь секретарь крайкома Ломакин поздравил с Новым годом. Полетели в небо ракеты фиолетовые, оранжевые, зелёные. Мы изрядно замерзли и пошли домой. Уснули в Н.году. Спали чутко.»
К середине 1978 г. они оставили Приморский край, г. Дальнегорск и рудники, на которых работал Анатолий Иванович, и переехали жить в Беларусь, г. Жодино, в новую кооперативную квартиру.
Но тихого счастья хватило на десять лет. Болезнь, поселившаяся в ней ещё на фронте, пустила корни в мирную жизнь: страдали   печень, почки, сердце. Её дни измерялись уколами, горстями таблеток и бесконечными очередями в больничных коридорах. Муж поддерживал её и морально, и физически. Он ходил по лесам и полям, собирал травы: толокнянку для почек, бессмертник для печени, шиповник для иммунитета. Их горький отвар до последнего помогал бороться  со смертью. Врачи, глядя на их старания,  удивлённо качали головой. Любовь Михайловна ушла тихо, как усталый пилот, совершивший посадку своей  «Уточки» на последних каплях горючего.
  Символом любви и памяти засверкала звезда. Не государственная - золотая, а личная, выкованная из меди. Пятиконечная, тяжёлая звезда солдата,  установленная на её могильной плите была видна издалека. Это был  немой крик Анатолия Ивановича: «Смотрите! Здесь лежит Герой! Не забывайте!» Но память бывает разной. Бывает — священной, тихой, благодарной. А бывает — продажной. Нашлись иные «герои» — спилили звезду и сдали в металлолом. В их поступке была страшная правда жизни: подвиг можно украсть, память — продать как цветной лом, а место героя — оставить безмолвным. В День Победы, кроме мужа, никто не навещал могилу боевой лётчицы.
Последние записи в дневнике дописала  дрожащая рука Анатолия Ивановича:
«11 апреля 1988г, 2ой день пасхи. Люба-дорогая моя жена, изболевшая, измученная, искупившая свои грехи множество раз на этом свете УШЛА из жизни перед ПАСХОЙ 8 апреля 1988г в возрасте 65 лет 3 месяца 13 дней в 16час 10 мин. Последнее её слово было: «Толя».
Похоронили  9 апреля 1988г в 17час на Судобовском кладбище. Моё сердце колет страшно, не знаю, как перенести эту тяжесть?  При захоронении  племянник Олег   оставался дома.  Вечером с ним пошли на могилку. Обратно шли возле речки не разбирая дороги. Дома мы сели на табуретки и мне какие-то силы сдавили грудь. Я кричал и плакал, Люба была где-то вдали. Олег сидел молча. Бессонная ночь чтения над Любой, наконец свалили меня на полу и я провалился в забвение. 10 утром проводил Олега до станции, а сам пошёл на кладбище… Думал о врачах, о больничной карточке, о Любином заболевании и наконец приходили мысли о бессмертии человека…».
В День Победы, кроме мужа, никто не навещал могилу боевой лётчицы. Эхом той войны отзываются  две записи в красноармейской книжке — «24.05.42 — 9 ЗАП» (9-й запасной авиаполк, учёба). А дальше — фронт: «27.04.43 – 21.12.1945 — 35 БАП» (35-й бомбардировочный) и война после войны: ликвидация бандитских групп. За этими сухими датами — груз нерассказанного. Горечь утраченного.
 Эта история — не из учебников. Она раскрывается из ежедневных строчек дневника, пропитанных болью, борщом и шиповником. Теперь на чёрном гранитном камне высечен силуэт самолёта У-2 и надпись:
ЧЕРВЯКОВА Любовь Михайловна
26.12.1922 — 08.04.1988
Участник Великой Отечественной войны
Боевая лётчица (1942–1944) женского авиаполка
Ликвидатор бандформирований 1945–1956

Тяжелые  факты не вырвать и не сдать в металлолом. Случайный прохожий остановится и прочтёт на выдохе: «Лётчица...». Тихий   шёпот — как сигнал на взлёт. И в знак благодарности образ проворной  «Уточки» снова и снова будет всплывать в памяти — Моей. Вашей. Нашей. А гул пролетающих самолётов будет напоминать о женщинах, передавших нам эстафету — мирное небо: «... Пусть больше никогда не повторится!» 














                Фролов Александр,65лет доцент, г.Жодино

Важнейшим в том эпизоде — и именно поэтому я его вспомнил — была вежливость, с которой партизаны обратились за помощью в продуктах. Дело в том, что многие авторы, часто упирают на то, что партизаны, забрасываемые за линию фронта без продовольствия и имевшие установку кормиться за счёт местного населения, едва ли не грабили, или, по крайней мере, были вынуждены грабить людей — иной раз почище немцев. Возможно, где-то так и происходило.
Но здесь моя бабушка вспоминала совсем иной факт. Причём (и это тоже важно) она запомнила и точно воспроизвела, что просили именно картошку. Хотя сама до последних дней произносила «бульба». Испугалась ли тогда молодая женщина  за своих детей  или нет — кто его знает. Об этом она, вспоминая эпизод, не сказала ни слова.
И второе, что делает эту историю интересной : человек, жестоко обиженный советской властью — и во время оккупации, и позже — не обнаружил враждебности к своей стране. Конкретная власть и страна — не одно и то же. Тогда как некоторые, понятно почему, пытаются внушить людям их отождествление.
Пасля вайны мая бабуля — Шынкарова Зінаіда Аляксееўна (у дзявоцтве Конанава) — працягвала працаваць у калгасе «Шлях Леніна» ў вёсцы Маслакі Горацкага раёна. Згодна з Працоўнай кніжкай калгасніка, якая захоўваецца ў мяне, калгасніцай яна стала яшчэ ў 1930-м. Гэта значыць, сям'я была рэпрэсаваная ў той час, калі яна (мабыць, разам з расстраляным мужам) ужо працавала ў калгасе.
Кароткія звесткі пра мужа — Шынкарова Андрэя Паўлавіча, расстралянага ў 1937 годзе и реабилитированного в  Апошні запіс у Працоўнай кніжцы бабулі сведчыць, што ў 1970 годзе яна адпрацавала ў калгасе 8 працадзён.
Згодна з пенсійным пасведчаннем, якое таксама ў мяне захоўваецца, у 1965 годзе, ва ўзросце 68 гадоў, бабуля атрымала невялікую пенсію — 12 рублёў (менавіта тады калгаснікам пачалі прызначаць пенсіі).
6 жніўня 1970 года Горацкім райвыканкамам ад імя Прэзідыума Вярхоўнага Савета СССР бабуля была ўзнагароджана юбілейным медалем «За доблесную працу ў азнаменаванне 100-годдзя з дня нараджэння У. І. Леніна». Пасведчанне да медаля і сам медаль таксама захоўваюцца ў мяне.
Бабуля вырасціла дачку (маю маці) і сына. Абодва скончылі Магілёўскі медыцынскі тэхнікум, атрымалі спецыяльнасць і працавалі фельчарамі.


















Светлана Яблочкина
Рассказ основан на воспоминаниях Анатолия Ивановича Масолова. Я постаралась сохранить его голос — простой, без пафоса, с детской непосредственностью и взрослой горечью, которая проступает между строк.
Зорька
  Меня зовут Анатолий Иванович. Я родился в 29 апреля 1932 году, в Курской области, в деревне Тарасово, ныне г.Курчатов. Моя память — это осколки, которые ранят больно, но я их не выбрасываю. Потому что это всё, что у меня осталось.
Когда началась война, мне исполнилось девять лет. Отец ушёл на фронт в первые же дни, мы с матерью и младшим братом остались втроём. Деревня наша была на пути наступления. Немец отступал — наши наступали, потом немцы возвращались — наши отходили. Деревня переходила из рук в руки несколько раз.
И вот однажды, когда немцы ещё не вошли в деревню, а наши отошли, мать попросила:
— Толя, корова на выгуле, привязана сразу за огородом. Приведи её, пока не поздно.
Я уже понимал — без коровы пропадём, но её не было ни за сараями, ни в конце огородов. Нашёл только вбитую в землю нижнюю часть колышка с застрявшей пулей. За посадками уже начали рваться снаряды. Нашёл я нашу Зорьку у оврага. Она уже привыкла к обстрелам, не поднимая головы, спокойно щипала траву, будто ничего не происходило, и двигалась в сторону передовой. За ней волочился конец верёвки с привязанным обрубком от колышка.
Я подбежал к ней, схватил за деревяшку и мы побежали домой. Когда свистело над головой — я падал, прижимался к земле, корова стояла надо мной и продолжала хладнокровно жевать. Затихало — я вскакивал и мы бежали  дальше. Тогда мы оказались в центре перестрелки, пули с двух сторон свистели над головой. Мы, дети, уже хорошо усвоили страшную науку выживания: свистнуло — падай, затихло — беги.  От паники  помогало  знание — если слышишь пронзительный свист, значит, пуля летит где-то рядом. Свою пулю ты никогда не услышишь. Физика.
 Так мы  короткими перебежками выбрались из под абстрела. Когда мы добрались до двора, мать выбежала, обняла меня, прижала к груди и заплакала. В ушах еще звенело от взрывов, когда я уткнулся лицом в ее теплое плечо и  слышал, как часто и сбивчиво бьется ее сердце. Она гладила меня по голове и приговаривала:
— Живой, сынок, живой. Боже, какой же ты счастливый.
Я тогда не понял этих слов. Понял много позже.

Сигарета для Ганса
Жил у нас в деревне немец,  Ганс его звали. Он был немолодой, добродушный, мы, дети, его не боялись. Он жалел нас, иногда приносил гостинцы — хлеб, сахар. Ещё у него была губная гармошка. Если мы приносили ему махорку, он давал нам поиграть на губной гармошке, а сам сидел, улыбался, слушал. Иногда он просил нас скрутить ему папиросу из махорки. Мы делали, и он курил, довольно прикрывая глаза.
И вот как-то раз кто-то из старших ребят  подговорил нас подсыпать  ему в махорку пороха, чтобы  посмотреть, что дальше будет. Мы были мальчишками, нам было по десять - тринадцать лет, мы не думали о последствиях.  Заранее кто-то скрутил  папиросу, смешав махорку с порохом из патрона, и отдали Гансу. Он закурил, но сначала ничего не произошло, Ганс затянулся, потом затянулся ещё раз — появились искры, хлопки и вдруг папироса начала стрелять. Фриц выронил её, заорал, затопал ногами, а мы — хохотать и кто куда, бросились врассыпную.  Нам было весело - дети одним словом! Ох, и  досталось  тогда   нам с братом  от матери.
Много лет спустя, уже взрослым человеком, Анатолий Иванович часто возвращался к этому случаю и  думал о Гансе, о том, почему он не выдал  их, нарушив приказ и не доложил своим. Он знал, что будет за хранение одного патрона детям и матерям.
Ганс спас им жизнь. Наверно он тоже был отцом и  где-то в Германии у него остались дети, такие же озорные и глупые и не хотел, чтобы из-за одной детской шалости расстреляли всю семью.
Война не всегда делит людей на своих и врагов, иногда она оставляет место для человечности.

Дважды рождённый
Немцы часто использовали на разных  работах    детей  постарше,  а местные полицаи помогали им — собирали нас, подгоняли, следили, чтобы никто не сбежал. 
Отступая, наши солдаты, заминировали дорогу и фашисты придумали страшную затею: они выкатывали  бревна по ширине  дороги, привязывали к ним цепи, а мальчишек заставляли тащить эти бревна. Немцы  шли на расстоянии сзади и подгоняли. Если попадалась мина —  она срабатывала. Мальчишки, тянувшие бревна, погибали от взрывной волны и осколков. Взрыв разрывал цепи, раскалывал бревна и оставлял на дороге глубокую воронку. После взрыва, когда оседала пыль на дороге, шедшие позади фашисты криками и прикладами  заставляли оставшихся детей браться за цепи, продолжать движение и волочить новые бревна дальше. 
В то утро во двор к нам зашли несколько  фрицев. Я успел спрятаться в одном из стогов сена, что стояли на краю огорода. Лежал там, зарывшись в сухую траву, боялся дышать. Слышал, как немецкие солдаты ругались на своём, выкрикивали: «Матка киндер!» Мать говорила, что я ушёл к тётке в соседнюю деревню.
Я видел, как один зашёл в дом и долго не выходил. Второй зашёл в сарай — слышно было, как там куры всполошились. Он быстро вышел и направился в мою сторону, к стогам. Я видел, как он штыком колол  ближний к сараю стог сена с разных сторон, ругался на своём, потом  направился прямиком к моему стогу. Тут его позвал тот, первый, что вышел из избы, махая рукой, чтобы возвращался. Наверно, набрали столько детей, сколько нужно. Мне опять повезло.
Я пролежал в стоге до вечера. Слышал, как рвались мины со стороны дороги. Вечером пришла мать. Откопала меня, прижала к себе и заплакала. Она только шептала:
— Толя, Толя, ты сегодня родился дважды.
Вечером на телеге привезли остатки того, что осталось от детей — хоронить было некого. Женщины подходили к подводе, узнавали части тела  по остаткам одежды — то, что не разорвалось, не смешалось с землёй, не разлетелось по полю.
 Немцы запретили голосить. Они стояли поодаль, курили, смотрели, как женщины узнают своих детей по обрывкам одежды и кускам тел.
Женщины пытались сдержать стон, но он всё равно вырывался — глухой, сдавленный, из самого нутра... Немцы разрешили похоронить в одной общей могиле, на краю деревни. Хоронили вечером, наспех, без крестов, без имён, без прощаний.
  И тогда я впервые осознал: мы не дети для них — мы мины на дороге, которые сами себя обезвреживают.
Я уже старый человек. Я пережил войну, пережил послевоенное время,  работал учителем. Но до сих пор, когда я слышу гром, или  звук губной гармошки — вспоминаю  эту  войну, которая научила меня, что рождаются дважды: один раз от матери, а второй — когда смерть проходит мимо и на твоих глазах забирает кого-то другого.  Я часто вспоминаю, как мать плакала и приговаривала каждый раз: «Счастливый ты, сынок. Сегодня ты родился дважды». Она была права. Только я не знаю, счастливый ли я. Или просто живой.

Юрий Затюпо
г.Борисов
Воспоминания моего детства
               
Событие в моем городе Орша, мне 7-8 лет, я с родителями в гостях у старшего брата моего отца Владимира Затюпо 1930г.р., Николая Степановича Затюпо «Дяди Коли» 1922г.р. на Дне рождении его жены Нины. Взрослые за столом, меня накормили первым и отпустили гулять.
На Станционной улице возле «ЖД вокзала» у «дяди Коли» был частный дом и большой сад.  Я погулял в саду, потрогал незрелые мохнатые ягоды агрэста(крыжовник люблю с детства) и вернулся в дом дяди. Я знал, что в доме дяди очень много интересных вещей. Я пересмотрел виниловые пластинки, фотоальбомы и полюбовался боевыми наградами моего дяди-участника ВОв, командира отделения разведки в партизанской бригаде Константина Заслонова, кавалера боевого ордена «Красной звезды» и других правительственных наград. В зале на столе стоял укрытый бархатной тканью миниатюрный аккордион вывезенный из Германии в ВОв, это был действующий уникальный музыкальный инструмент и одновременно произведение искусства, яркие цвета инструмента инкрустированного перламутром  меня завораживали.               
Я очень хотел, чтобы эти «реликвии»-аккордеон и орден принадлежали мне и я решил украсть их. О возможных последствиях я не думал. Я незаметно вынес аккордеон в кусты на улицу, он был очень тяжелым, а орден положил в карман, дальше действовал по обстоятельствам, наивно полагая, что когда мы с родителями пойдем домой на «Восточку», я буду специально отставать от них перенося инструмент от куста к кусту до нашего дома, потом во дворе покажу родителям аккордион и скажу, что «дядя Коля» сам дал его мне на время  поиграть.               
Однако моя афера провалилась. Нас пошли провожать «дядя Коля с тетей Ниной». Взрослые, а скорее всего мой дядя-разведчик быстро заметил мое необычное поведение. Пока, я пыхтя от тяжести переносил тяжелый аккордион по улице к следующему кусту, они внезапно затаились за этим кустом и поймали меня с поличным.                Шок, ступор, стыд и позор!.. Нет меня не били, и не ругали. Дядя Николай превратил все в шутку и предложил мне взять инструмент поиграть на время, но мой отец отчитал, пристыдил меня и приказал самому тащить аккордион назад в дом «дяди Коли». Я едва занес его назад и выложил орден в коробку с наградами.               
Азарт воровства и стыд за мой проступок остались в моей памяти до старости. Эти оживающие переживания напоминают мне как сильно меня любили и часто прощали мои родители, поэтому я вырос в любви порядочным, образованным, семьянином с 1988 и работаю врачом психиатром уже 38 лет.


Героическое мужество моего дяди
Ивана Степановича Затюпо.

Вся большая семья моего отца Владимира Затюпо гордилась подвигами в ВОВ старших сынов Ивана и Николая, оба были партизанами бригады Константина Заслонова. У Степана и Доминики Затюпо было 7 сыновей: Иван, Николай, Михаил, Владимир, Василий, Сергей и Егор. Николай-командир отделения разведки, молодой, неженатый, рисковал, успешно воевал и получал правительственные награды.                Старший сын Иван служил в хозчасти, женатый, до войны в его семье родился сын Виктор,  семейный человек, который хотел вырастить сына и «не лез на рожон». Он остался без наград, но его подвиг-пример героического мужества, передовали из поколения в покаление  моей семьи.
Однажды партизанская бригада Константина Заслонова попала в окружение немцев, партизаны прятались в топких болотах, куда немцы боялись заходить. Эти болота постоянно простреливались пулеметами с вышек установленных немцами вокруг, пулеметчик стрелял при малейшем движении и на звук. Бойцы сидели в грязной воде - «гнилой жиже» с головой под водой и дышали через полую «комышинку» - болотное растение с полым стволом.               
  Шальная пуля тяжело ранила друга Ивана, который затаился рядом. Боец понимал, что умирает и умолял Ивана вынести его на сухой берег, чтобы умереть достойно, а не как «свинья в грязи».               
  Иван был самым высоким в семье, ростом в своего отца Степана Агеевича Затюпо-запорожского казака, который был призван в царскую армию артиллеристом на 25 лет, но по неизвестным мне причинам дезертировал из армии и возвращался на Украину через Западный край Российской империи, «зацепился за красавицу Доминику(Домну)», остался, женился, она родила ему 12 детей, 7 сыновей выжило, 2 пары близнецов «она приспала», единственная девочка Надежда умерла маленькой от пневмонии.               
Иван встал во весь рост, поднял на плечи умирающего побратима и пошел к берегу. Думаю он понимал какую цену он может заплатить за это, но он верил в Бога, шел и молился.  Иван не дошел до берега. Высокий рост- отличная мишень для фашиста-пулеметчика. 
Моя бабушка Доминика опознала останки Ивана при перезахоронении партизан в братскую могилу. Разрывная пуля разрушила половину его черепа. Понятно, что он умер мгновенно и легко…                Светлая память  Ивану Степановичу Затюпо!


                Александра  Кулакова
                Бой был тяжёлым
               
Бой был тяжёлым. Дрожала земля сухая
И словно горела под грохотом стен сапожных.
И кто-то метался меж адом земли и раем,
И кто-то свой рай уносил за собой под израненной кожей.

Молчал, словно камень, руками сжимал винтовку,
Он полз, своей грудью прогорклую землю целуя.
Трава обжигала, как висельника верёвка,
И рана кровила — конец, видно, был неминуем.

Молчал и держал оружие как ребёнка,
Звенело в ушах — в магазине последним патроном.
Всего год назад он был беззаботным мальчонкой,
Теперь же — щитом, на сражение обречённым.

В свои восемнадцать внезапно оброс сединою,
В нагрудном кармане измялся портрет любимой...
Но кто-то бежал и, весть благую неся с собою,
Кричал и смеялся в безумии неутомимом.

Глаза закрывались, и жизнь уходила следом,
Сухая трава стала мягким последним ложем.
Лежал на земле, пока кто-то кричал "Победа!"
Бой был тяжёлым, но, к радости, не безнадёжным.

***
У мяне нядаўна не стала маці.
Я хацеў заплакаць балюча, горка,
Ды хаваўся ціха — спачатку ў хаце —
За дзвярыма хадзілі не людзі — воўкі.

У ваўкоў былі каскі, з жалезам лапы
І такія ж — чуеш? — з жалеза сэрцы.
Воўк шукаў паўсюль нас, шукаў расплаты...
А за што плаціць?
                Грукацелі берцы.

Наказала маці сядзець пад сенам,
Без яе загадаў не выстаўляцца;
У ваўкоў па лапах крывавай пенай
Яе боль сцякаў праз кіпцюр чужацкі.

Я хацеў крычаць — не хапіла моцы;
Я хацеў іх знішчыць — ды  я слабейшы.
Я не бачыў твараў, ды чуў: незнаёмцы;
І натужны сорам за думку: сцалець бы.

Я хацеў бы сцвердзіць, як мне шанцавала,
Калі ў сене воўк не заўважыў жаху.
Ён пайшоў далей. Нас у вёсцы мала
І дагэтуль нават было — і махам

Я адзін застаўся. І дзе шанцаванне?
Я адзін. Худы ды кашуля ў лаце.
З усёй вёскі адзін я дажыў да світання,
У мяне нядаўна не стала маці.

Не хачу цяпер я ваўкоў баяцца
І жалеза іх над пустым абліччам.
У мяне ўжо год, як не стала маці.
Пасталеў я і стану для іх паляўнічым.



***
Не вярнуўся з вайны чыйсьці брат, чыйсьці сын.
І чаго дзеля пішуцца вершы?
Быў забіты, калі ўсе ішлі на Берлін
Ці загінуў яшчэ ў сорак першым,

Пераможаны быў, паражоны агнём...
Мабыць ноччу, а мабыць уранку.
І прыходзілі пісьма: Сяргей і Сямён,
І Якуб, і Максім, і Іванка —

Не злічыць тых імён, не злічыць тых людзей,
Што ляжаць у зямлі зацвярдзелай...
Толькі ў сэрцы не стане ніколі цяплей,
Бо пагібель, на жаль, доля смелых.

Хопіць тых Васількоў, хопіць гэтых Мікол,
Што сабе самі рэквіем склалі,
Што прайшлі праз кашмары, праз боль і праз кроў,
А астатняе будзе за намі.
 



               
                Зінаида Ворса, 1951г
БНІІ  Жылёлагадоўлі, рэдактар

 

 Голубоглазая  девчонка         
 
Голубоглазая девчонка.
Ей нет еще и двадцати…
 
Я вижу словно кинопленку,
Где ей приказано идти.
-Ну шнэле, шнэле, бистро, бистро,-
Фашист холеный хохотал:
-Ты будешь написать нам списки.
Всех тех по спискам - на вокзал!
 
На запад шли с людьми вагоны.
Те самые, что для скота.
И разрезали небо стоны!
И билась вдребезги мечта!
 
Ушли далече дом, родные,
И детства милые друзья.
Ты просто раб. Здесь часовые.
И сделать ничего нельзя.
 
Голубоглазая девчонка
Всем помогала, как могла.
И мою маму, слава Богу,
Из лап Неметчины спасла.
 
…Война вся соткана из слез.
Готов на девушку донос,
Что в списках возраст занижала,
Людей от рабства избавляла…
Допрос, и вновь идет допрос.
И выстрелы не спутать с песней гроз…
 
Закрылись ясные глаза.
Но для меня она жива.
И для семьи моей она родная,
Такая светлая, не скрою слез, … святая!
 
Спасала многих, а себя не сберегла.
И юная на небеса ушла.
С глазами синими, как васильки…
Ей не было еще и двадцати…
 
И память о девчёнке той
Останется всегда со мной.
 
P.S. В основу легли реальные события, произошедшие с моей мамой Жолудь
 Ольгой Карповной, которую спасла от угона в фашистский лагерь в Германию   
юная подпольщица, которая хорошо зная немецкий язык, составляла списки
сверстников по приказу немцев и специально занижала возраст юношей и девушек.
 Действие происходило на оккупированной территории Толочинского района 
Витебской области. Она погибла от рук фашистов, и к сожалению имя         
неизвестно.

 
Замалёўкі з дзяцінства.

Я лічу, што ў мяне было шчаслівае дзяцінства сярод добрых людзей пад мірным небам.
Але вось аповеды-былі, якіе я чула малая, фотаздымкі, зробленыя яшчэ да майго нараджэння, некаторыя дакументы сведчаць аб тым, які нялёгкі шлях прайшлі нашы бацькі каб мы не ведалі жахаў вайны.
Усе дакладныя звесткі захаваліся ў архівах, а я хачу успомніць свайго бацьку як чалавека з якім жыла. Вось трымаю у раках кніжачку «Пасведчанне партызана Беларусі» Жолудзь Іосіф Васільевіч член атрада «Мсцівец», брыгады «Народны мсцівец» Мінскай вобласці. Перагортваю пасведчанні аб узнагародах: Ордэн Айчыннай вайны першай ступені, медалі за заслугі ў баях, юбілейныя ўзнагароды за поспехі ў працы.
Дзеці пасляваеннага часу. Яны з цікавасцю пазнавалі навакольны свет.
Мне было два-тры гады, калі дарослыя, каб мяне заняць, давалі скрынку з незвычайнымі прадметамі. Я магла доўга займацца імі, нікому ні замінаючы. Бліскучыя, металічныя, рознай формы цацкі былі любімымі.
Падросшы я пазнала іх кошт. Вярней, чаму іх нельга ацэньваць грашыма. Гэтыя ўзнагароды былі атрыманы бацькам за заслугі ў баях.
Калі бацьку ўгаворвалі расказаць пра вайну, ён хмурнеў, апавядаў які-небудзь выпадак, ці эпізод, і стараўся адысці ад цяжкай для яго тэмы. Калі нямецкія захопнікі акупіравалі іх мясцовасць, хлопцу ішоў сямнадцаты год. Моладзь вербавалі на працу ў Германію, прапаноўвалі ісці служыць у паліцыю. А ён падаўся у партызаны.
Мяне ўразіў яго ўспамін, як ён быў ранены ў баі, доўга ляжаў сцякаючы крывёю, развітваючыся з жыццём. Яго знайшлі непрытомнага, падлячылі, паставілі ў строй.
«Не трэба нікому ведаць тое, што выпала на наш лёс, хай мінае гэта нашых дзяцей і ўнукаў. І таму, дачушка, давай пагаворым пра што-небудзь вясёлае. А гэтыя нечалавечыя пакуты, жорсткасць хай кануць у небыццё назаўсёды. Гэта не для дзяўчынак....!!
Бацька быў спакойны, дэлікатны. Ніколі не чула ад яго дрэнных слоў, не тое што матных. Любіў вазіцца з жывёламі: даглядаць, карміць, лячыць іх. Пасля вайны скончыў сельскагаспадарчы тэхнікум на заатэхніка. У малодшых класах я часта прасыналася ад грукату ў вокны і дзверы. Гэта ў кагосьці з сяльчан штосьці здарылася с жывёлінай -- ці карова ацяліцца не можа, ці яшчэ якая непрыемнасць. Патрабуецца хуткая дапамога. І колькі б гадзіннік не паказваў часу, бацька збіраўся і ішоў туды, дзе яго чакалі і верылі ў яго дапамогу. Хаця ў вёсцы быў дыпламаваны ветэрынар.
Як і ўсе у той галодны пасляваенны час, каб карміць сям’ю, бацька гадаваў парсючка. Калі той вырастаў, ён прасіў суседа са стэльбай зрабіць свежыну, бо ў самога рукі не падымаліся.
Нядоўга цягулася і гісторыя з пуховымі трусамі. Хтосьці завёз у вёску прыгожых элітных трусоў з доўгай шэрсцю, якую вычэсвалі, пралі ніткі, вязалі цёплыя розныя рэчы. І ўсё было б добра, каб не кароткі жыццёвы век гэтых жывёлін. Ніхто не хацеў дапамагаць бацьку рабіць дыетычнае мяса. І ён знайшоў выйсце -- раздаў трусоў людзям.
І гэты чалавек, які дзесяць год варыўся ў катле ваенных дзеянняў, спачатку пяць год у партызанах, потым яшчэ пяць у радах савецкай арміі.
Які ўдзельнічаў у сусветна вядомым парадзе войск на Чырвонай плошчы ў Маскве з нагоды Перамогі над фашысцкай Германіяй, дзе сцягі з нацысцкімі сімваламі кідалі ў кучу на зямлю.
Цяпер я разумею, што бацька быў звычайным хлопчыкам, які любіў жыццё і ўсё жывое, але прыйшла вайна, і ён вымушаны быў столькі гадоў свайго маладога жыцця аддаць на барацьбу за свабоду і незалежнасць Радзімы ( як бы пафасна гэта не гучала).
Яшчэ я памятаю, як прыехаў у госці бацькаў родны брат Анатолій, прывёз са свайго пайка дэфіцытны пачастунак -- шакаладнае масла. Паёк давалі працаўнікам аэрадрому. Не, ён не быў лётчыкам, ён абслугоўваў ваенныя самалёты. Гэты пачастунак доўга трымалі у шафе для дзіцяці, якое дрэнна есць, ды надта худое (для мяне).
Так і склаўся ў дзяцінстве вобраз мужчыны - абаронца: мужны, моцны духам,  высакародны і добры. Нізкі паклон і ўдзячнасць тым, хто змагаўся за незалежнасць і мірнае жыццё.
 
 
Савко Олег, г.Жодино, художник
                Зеркальце               
Моя мама, Мария Тимофеевна, учила в школе. Её ученицами были и мои подружки — мы все выросли в Куртамыше, дружили с самого детства, и эта дружба казалась нам вечной. После выпускного мы, пять девчонок, вместе с ребятами решили, что расставаться не будем. Мечтали мы по-разному: я грезила медициной, кто-то хотел работать на станции, парни рвались в армию. Но нас объединяло одно — мы были командой.
Наши любимые вечера проходили на танцах. А после — мы бежали к речке, к нашему заветному месту, которое называли «Зеркальце». Река Куртамыш в том месте делала плавный поворот, и вода отражала сосновый обрыв. Картина была волшебной: стоишь наверху, а всё, как на ладони, перевернутое и чистое, отражается в воде. Там мы купались допоздна, а в субботу, нагулявшись до утра, делились планами. Мы не знали, что завтрашний день перечеркнет всё одной черной датой — 22 июня 1941 года.
Война ворвалась стремительно. Мы, семь подруг (к нам присоединились ещё две девочки из школы), сговорились ночью. Решили: бежим на фронт. Оставили дома записки, собрали узелки и встретились на окраине города. Куртамыш от Кургана отделяли девяносто километров, и мы стояли на дороге, голосуя. Машины шли с продуктами, но останавливались редко. Нам повезло: водитель одной из попуток оказался земляком одной из девчонок. Он довез нас до Кургана.
На вокзале Кургана было людно. Повсюду сновали патрули, которые отлавливали таких же, как мы, мальчишек и девчонок, рвущихся на передовую. Мы спрятались среди стариков, которые ждали «кукушку» — маленький паровозик с пятью вагончиками, похожими на теплушки. Он ходил до Челябинска, но пропускал все военные составы, поэтому путь был долгим. В вагоне стояла печка-буржуйка, было тесно, пахло углем и дорогой. Мы ехали трое суток.
В Челябинске нас сразу снял с поезда патруль и передал в милицию. Но судьба снова улыбнулась нам: у одной из подруг в городе жила тетя. Через телефонную связь её нашли, и она приехала за нами прямо в отделение. Мы гостили у неё всего день. Она, женщина суровая и понимающая, не стала нас ругать, а лишь сказала: «Думайте, девки, дело серьёзное». И помогла. Она связалась со знакомыми на заводе, где формировали санитарные поезда, и устроила нас санитарками.
Наутро мы стояли в строю у состава. Перед нами выступила начальник поезда, капитан медицинской службы. Она объяснила, что эти поезда предназначены для вывоза раненых с поля боя в тыловые госпитали. Мы были счастливы, что попали туда. Но радость быстро сменилась суровой реальностью. В пути мы постигали азы медицины: учились делать уколы, перевязки, разбирали лекарства. Самым тяжёлым испытанием стали носилки. Во время долгих остановок мы тренировались заносить и выносить раненых. Нас, хрупких семнадцати-восемнадцатилетних девушек, носилки с мужчинами казались неподъёмными, но мы учились.
Помню случай: один парень, которого мы несли, начал оскорблять Катю, обозвал её «конопушкой» и дурой. Гордая Катя не стерпела: она опустила носилки и отвесила нахалу пощёчину. Мы и не знали, что он оказался племянником нашего же фельдшера. На следующий день фельдшер, мстя за родственника, заставила нас таскать мешки с песком. Но старый механик, дядя Гриша, заступился. Он рассказал всё капитану. Начальница разгневалась, отчитала фельдшера, и нам дали отдых.
Вскоре нам начали устраивать экзамены прямо на ходу: как осматривать раненого, останавливать кровь, накладывать повязку. А за стенами вагона уже слышались отголоски войны — гул канонады становился ближе. Однажды состав остановился. Налетели немецкие самолёты, началась бомбёжка. Дорога была повреждена, но мы проехали. А на одной из станций нам открылась страшная картина: обгоревший товарный вагон и разорванный пассажирский состав, в который прямым попаданием угодила бомба. Мост был разрушен.
Ночью нас отправили осматривать эти вагоны. Это был ужас, который не забыть. Вагоны были залиты кровью. Мы стояли в ступоре, пока не услышали от дорожников страшную правду: это был состав с детьми из пионерских лагерей. Мы видели лужи засохшей крови, разбросанные игрушки, алые галстуки… Мы вернулись в свой поезд молчаливые и убитые горем. Нам сказали: «Вот, девочки, что ждёт нас впереди. Там будет в сотни раз страшнее».
Состав двинулся дальше, но вскоре встал окончательно — мост был уничтожен полностью. Пришёл приказ передать нас обозникам. Мы перегрузили медикаменты и продукты в повозки и пошли пешком. Прошли несколько километров и остановились у леса. Издалека мы увидели, как на ту станцию, которую мы покинули, налетели бомбардировщики. Взрывы сотрясали землю, в небо взметнулись чёрные столбы дыма и огня. Мы слышали крики гибнущих людей — они долетали до нас через поле.
Ночью нам снились кошмары. Мы шли молча, позавтракав по-походному. На рассвете мы встретили солдат, к которым должны были присоединиться. Это было начало нашего пути. Там, где кончались наши мечты, начиналась война. И мы, молоденькие девчонки 1923–1924 годов рождения, вступали в неё, чтобы выжить и победить.




Ева Вагер, 22 года, г.Жодино,
 директор ООО «БондЛегаси» 

                Выжить чтобы жить

Эту историю рассказала мне моя бабушка — Семенкова Екатерина Петровна. Она бережно хранила её в памяти, как самое страшное и самое ценное наследство, чтобы однажды передать мне, своей внучке. Слова о моей прабабушке она произносила тихо, с долгой паузой после каждого предложения, будто заново переживала ту боль, которую не могли стереть годы.

Когда я думаю о своей прабабушке, я вижу не просто человека из прошлого. Я вижу маленькую девочку, чей мир рухнул в одночасье, когда война ворвалась в её дом, обрекая на страдания.

Дорога в никуда
  Жизнь в России была прервана войной. Бабушка попала в немецкий плен, оказавшись одна на один с жестокостью захватчиков. В тот день мир перестал быть добрым домом и превратился в бесконечную, серую полосу из пыли, страха и лязга немецких сапог. Маленькая девочка, чьи глаза ещё хранили отблески беззаботных лет, стала лишь безмолвным придатком к длинной, изнурительной колонне, уводящей её прочь от родных порогов, в сторону чужой, пугающей Германии.

Дорога была длинной, как сама вечность. Каждый шаг давался с трудом, а горизонт, казалось, никогда не приближался. Она не знала, сколько дней прошло — неделя, месяц, вечность. Только пыль, голод, страх и бесконечное движение вперёд.

Взрыв
И в один из тех дней, когда небо было тяжёлым и низким, словно налитым свинцом, тишину разорвал нечеловеческий рев. Вспышка, ослепительная и беспощадная, на мгновение стерла очертания мира. А затем пришла боль — резкая, колючая, невозможная.

Металлический осколок, вырванный из чрева взрыва, вошёл в её детскую ногу, точно раскалённый нож. Мир вокруг завращался в безумном танце, а земля, вместо того чтобы удержать, потянулась к ней, увлекая в тёмную бездну.

Она лежала на обочине, задыхаясь от ужаса и жара, чувствуя, как жизнь медленно вытекает из неё вместе с горячей кровью, оставляя лишь холодную пустоту. Казалось, это конец — финал истории, которая даже не успела начаться. Где-то рядом кричали люди, падали новые снаряды, но она уже не слышала.

Спасение
Но судьба, измученная войной, решила проявить милосердие. Сквозь пелену боли и бреда, сквозь крики и хаос, она почувствовала не смерть, а спасение. Возможно, это был случайный отряд, искавший раненых, или просто чудо, решившее вопреки логике войны зацепиться за её хрупкую жизнь. Вместо того чтобы исчезнуть в недрах чужой земли, она была возвращена в мир живых.

Её вытащили, перевязали, погрузили на подводу. Она не помнила лиц, не помнила голосов — только тепло чьих-то рук и белый свет, который не угасал.

Возвращение
Её путь не завершился в холодном краю Рейна. Вместо чужих городов и незнакомых лиц она вернулась к западному краю своего дома — в Беларусь. Израненная, с отметиной, которая навсегда останется на её теле и в её памяти, она вернулась под родное небо. Эта рана стала не только шрамом, но и немым свидетельством того, что даже в самом сердце тьмы есть место для немыслимого, спасительного света.

После войны
После войны моя прабабушка работала на Белазе. Жила в городе Жодино. Её дочь, моя бабушка Наталья, стала художницей, тоже работала на Белазе, вырастила троих детей — двух дочерей и сына. Её сестра Татьяна живёт в деревне. Брат Александр по сей день работает на заводе Белаз.

Я не знаю, помнила ли она тот день, когда осколок вошёл в её ногу. Но я знаю, что она прожила долгую жизнь, вырастила детей, общалась с внуками. И каждый раз, когда я смотрю на свои руки, я вспоминаю её руки — те, что держали меня, когда я была маленькой. И думаю: она выжила, чтобы я могла жить.

Эта история — не просто рассказ о войне. Это напоминание о том, какую цену заплатили наши родные за то, чтобы мы могли дышать, любить и помнить о том, что даже в самое трудное время  кто-то предложит руку помощи. Иногда — случайный прохожий. Иногда — чудо. Иногда — сама жизнь.

Работая над этим материалом для печати, я  узнала  много подробностей   о том как моя прабабушка пережила войну вместе со своей мамой и сестрой, а их брат, к сожалению, погиб во время войны, будучи совсем маленьким ребенком, а её отец ушел на фронт и не вернулся.
Судьба сложилась так, что будучи рожденной в Калуге, в России, немцы не смогли увести их окончательно в нацистскую Германию, так как отряд Американских солдат спас их под Ждановичами.  Уже позднее прабабушка прижилась  в Жодино, где вышла замуж и родила троих детей.
Она родилась в 1936 году, встретила войну в возрасте 5 лет, умерла в старости  среди родных и близких в возрасте 76 лет.

               






Жилицкая Юлия,
41год г.Жодино

«ЖЕНСКОЕ ЛИЦО ПОБЕДЫ»


          Хочу поделиться воспоминаниями  о моей  бабушке, Макаревич Нине    
     Устиновне, 1932г.р., семья которой  испытала на себе  все тяготы  войны и 
     послевоенного периода. До войны она окончила только 4 класса школы.

          Рано утром З июня 1944г в д.Пунище ворвались фашисты. Из каждого дома под 
   прицелом автоматов выгнали всех жителей. Собрав всех на лугу за деревней,
   приказали сгруппироваться семьями. Военный на коне, дубинкой, отсортировал
   кого куда. Стариков и маленьких детей отпустили домой, а остальных под конвоем   
   повели в другую деревню, где также отобрали дееспособных жителей и повели на
   сборочный пункт в п.Плещеницы, где на скотном дворе уже было много людей.
   Голодных назавтра посадили в машины отвезли в Минск, где погрузили в вагоны 
   для перевозки скота и З дня везли в Германию.
         Так моя бабушка Макаревич Нина Устиновна в возрасте 12 лет со своей семьей: отец, мать и 2 сестры были этапированы в Германию в г.Штаблак, на принудительные работы.
         Через 1 месяц Беларусь была освобождена от немецко-фашистских захватчиков. Но бабушка с семьей ещё почти год была в рабстве у немцев. Будучи подростком выполняла тяжелый физический труд, капала траншеи, грузила песок, убирала лес.
         Когда советские войска стали приближаться, стали слышны звуки с фронта, её семья вместе с другими заключенными бежали на приближающиеся звуки к линии фронта, на Восток. Под пулями, под разрывами бомб, гранат, они пытались ползком вырваться домой. У Прадедушки был пробит рюкзак, от пули его спасла лежавшая там ложка, она была прострелена. Советские солдаты остановили их, бежавших из плена, заставили спрятаться на хуторе в подвале и переждать, пока наши войска полностью не освободят территорию. Домой они вернулись только 20.06.1945г... »
                После возвращения из Германии в школу она уже не пошла, так как надо было 
        все восстанавливать после войны, помогать родителям. С 14 лет пошла на работу в
        колхоз.  И опять тяжелый физический труд за трудодни. Она вспоминала как   п   
       риходилось по болоту вытаскивать сено и складывать в стога. Жала хлеб серпом,
       потом цепями вручную молотили. Рвала лен, вязала в снопы потом расстилала для
       сушки. Полола свеклу, морковь, а поздно осенью с морозами убирали. А еще копала
        картошку. И так всю жизнь бабушка оставалась труженицей. Вырастила 3 детей. Я
        раньше принимала все как должное, а теперь удивляюсь как можно было все
       успевать. Работать в колхозе, содержать свое хозяйство, растить детей и еще
       находить время для творчества. Сколько скатертей, покрывал, салфеток и картин
      было вышито ее руками. Еще она увлекалась шитьем. Для себя она все шила своими
      руками, и для моей мамы к школе всегда было готово новое платье. Бабушка
      старалась создать уют в доме, очень вкусно готовить, поэтому мне снова и снова
     хотелось возвращаться домой. Для каждого внука, она готовила их любимые блюда. А
      запах пирогов с печки до сих пор остается в памяти. А еще она очень любила   
      собирать грибы. Утречком с рассветом бежала в лес за грибами по своим местам,
      потом топила печку, и когда мы (дети) вставали уже был готов ароматный завтрак с
      печки.  Многие бабушкины качества конечно же передались инам, внукам. Бабушка с
      детства приучила нас к труду, любви к природе, уважению старшего поколения. А
      еще она  всегда нас убеждала в том, что надо учиться. Так как ей не удалось получить
       образование, она очень хотела, чтобы дети  и внуки получили хорошее образование.
      Теперь мы очень благодарны ей за правильное наше воспитание. Бабушка всецело
      посвятила себя своим детям, внукам и правнукам. У всех в памяти она остается
      скромным и трудолюбивым человечком-  в 87 лет она помогала моей маме на даче
      полоть грядки, а в 90 лет она играла с правнучкой в шашки и выигрывала.
          Вспоминая о бабушке, я всегда буду говорить, что моя бабушка герой. И не только потому, что прошла тяжелые военные испытания. А еще и потому, что невзирая ни на какие трудности, болезни и испытания, не жаловалась на судьбу, терпеливо все переносила и сохранила ясность ума.



Любовь Михайлова , 1953  г.р.
             Член РОО БЛС «Полоцкая ветвь»
 г.Борисов

Дзеці вайны
               
Памяці Таццяны Мікалаеўны Гізінскай, маей мамы
 Запісана па яе ўспамінах аб дзяцінстве ў час Вялікай Айчыннай вайны.

Мне было восем год, а сястры Алене – шэсць, калі надышла Вялікая Айчынная вайна…
Быў 1941год. Мы жылі ў вёсцы Вішнева Полацкага раёна. Бацька быў на фронце, і з намі засталася матуля. Вельмі хутка фронт адышоў на Усход, нашы вайскоўцы з цяжкімі баямі адступалі, і ў вёску прыйшлі немцы. У нашай хаце пасяліўся нейкі нямецкі чын. Ён нас не рабаваў. Нават калі-нікалі аддаваў нашай матулі частку харчавання. Але іншым суседзям так не пашанцавала. Усё, што было ў гаспадарцы, забралі новыя гаспадары і ім прыйшлося галадаць. Жылося вельмі цяжка. Немцы нас, дзяцей, не чапалі, але і дапамогі ніякай ад іх не было. Мы з Аленай з трывогай назіралі ўпотай за немцамі. Той немец, які жыў у нас, меў вялізную аўчарку, часта кудысьці з ёй адлучаўся, пэўна, па сваіх справах, звязаных з яго службовымі абавязкамі. Ён быў вайсковым лекарам, разам з ім у нас жыў яшчэ адзін немец. Пазней мы даведаліся, што недалёка ад нас знаходзілася ў вайну Ветрынская партызанская зона і немцы часта рабілі аблавы на партызан. Але нас, дзяцей, мала гэта датычылася. Неўзабаве мы асмялелі і сталі выходзіць на двор гуляць, бо сядзець у пуні і назіраць праз шчылінку за тым, што робіцца навокал, надакучыла. Немец часта выходзіў на ганак, самазадаволена пазіраў навокал, здаецца, на нас не звяртаў ніякай увагі. Яго аўчарка знаходзілася на двары, мы да яе не падыходзілі, бо маці забараніла, ды і самі яе палохаліся, калі ў гульнях аказваліся зусім недалёка. Немец сваю аўчарку шкадаваў і карміў яе белым хлебам і каўбасой, кідаючы гэтую ежу прама з ганка на зямлю. Мы, вядома, у вайну такую ежу бачылі зрэдку, калі немцы, якія жылі ў нас, аддавалі нам частку харчоў. Мы часцей харчаваліся бульбай, крапівой ды шчаўем, таму была вялікая спакуса паспытаць смачнейшую ежу. Сабаку кармілі добра. І вось аднойчы, калі немец стаў кідаць аўчарцы каўбасу і хлеб, мы не вытрымалі і, ціхенька падабраўшыся да сабакі, узялі ў аўчаркі кавалак хлеба і каўбасы. Дзіва, аўчарка разумнымі вачыма глядзела на нас і нават не варухнулася. Немец назіраў за намі, стоячы на ганку, але нічога не сказаў і кінуў сабаку яшчэ каўбасы і хлеба. Так паўтаралася амаль кожны дзень, і мы з Аленай панадзіліся адбіраць прысмакі ў аўчаркі. Для немца, безумоўна, гэта была свайго роду забаўка. Пэўна, і аўчарка была разумнай, калі дазваляла ўзяць частку сваёй ежы, спачуваючы галодным дзецям. Я ўспамінаю гэтага немца, нямецкую аўчарку і нашыя прыгоды. Здавалася, у аўчаркі было чалавечае сэрца, калі ёй было дадзена зразумець жаданне малых галодных беларускіх дзетак. Часам успамінаю і другое здарэнне. У нас быў кот, якога мы вельмі любілі і часта з ім гулялі, але ён аднойчы недзе параніўся так, што шматок скуры звісаў з яго боку. Немец, які быў вайсковым урачом, зашыў кату рану, змазаў нейкімі лекамі, і наш кот хутка паправіўся. Асмялеўшы, як і іншыя дзеці вёскі, мы сталі хадзіць гуляць на вуліцу. Недалёка была пераправа праз рэчку, каля яе, стаяла падраздзяленне немцаў, там яны па строгаму распарадку гатавалі сабе ежу, ад якой ішоў такі прыемны пах, што ў нас з Аленай кружылася галава і цяклі слінкі. Мы ціхенька стаялі наводдаль, назіраючы за немцамі, якія корпаліся вакол вялізнага катла. Адзін з іх, які іграў на губным гармоніку, падазваў нас. Ён на сваёй мове нешта сказаў, але мы не зразумелі. Тады немец паказаў рухамі, што калі мы праспяваем, ён пакладзе ежу ў вядро, у якое мы збіралі шчаўе. Мы зразумелі. Алена была вельмі жвавая, артыстычная, яна стала спяваць і танцаваць, што немцу вельмі спадабалася, і ён чарпаком паклаў у наша вядро кашы з вялізнага катла. Мы панесліся з ежай дахаты. Для нас гэта быў сапраўдны цуд. Немец быў ва ўзросце, і, пэўна, у яго дома засталіся дзеці, можа, такія, як і мы. З таго часу мы панадзіліся ладзіць канцэрты для немцаў, за што атрымлівалі ежу. Але былі і такія сярод іх, што настаўлялі на нас аўтаматы і пужалі стрэламі. І мы тады ўжо сталі разумець, што нават немцы бываюць розныя: нехта з іх лічыў нас горшымі за сабак, а нехта быў больш спагадлівым да нашага лёсу. Немцы ўжо звыкліся з нашай прысутнасцю як «артыстак», што потым і сыграла на руку ў наступнай падзеі. Немцы пільна аглядалі дарослых перад тым, як пусціць праз пераправу, каб не было сувязі з партызанамі, а мы, дзеці, хадзілі туды ў лес у чарніцы і грыбы. І вось аднойчы нам было даручана пранесці патроны для партызан. Патроны нам прывязалі пад сукенкі анучамі, далі кошыкі і адправілі цераз пераправу, нібыта па грыбы ў лес, дзе нас павінен быў сустрэць сувязны ў адпаведным месцы, пра якое было загадзя дамоўлена, што мы і зрабілі. Раз-пораз з намі хадзіла і матуля, якая праносіла патроны ў чайніку пад малаком. Немцы настолькі прызвычаіліся да нашай прысутнасці, што кожны раз без турбот прапускалі на другі бераг ракі. Так мы і хадзілі туды-сюды, праносячы партызанам патроны. Было неспакойна, партызаны актывізаваліся, узнікалі частыя сутычкі з немцамі, чуліся недзе стрэлы, выбухі на чыгунцы. Фашысты праводзілі аблавы на партызан. І вось аднойчы, у адплату, немцы правялі карную аперацыю: сабралі ў Вішневе* ўсіх мужчын, прывялі да ракі і расстралялі, пакідаўшы ў ваду, якая зрабілася ружовай ад крыві. Жанчыны з дзецьмі і старыя сталі ўцякаць у лес, а немец, які жыў у нас, не раіў гэта рабіць і паказаў маці на яму, дзе ўзімку захоўвалася бульба, і казаў нам там хавацца, маці яго не паслухала, і мы, як і другія, пабеглі ў лес. А раніцой немцы зрабілі аблаву і ўсіх жанчын з дзецьмі, куды трапілі і мы з Аленай, сагналі ў вялікую пуню, што стаяла сярод поля, потым зачынілі ў ёй. Яны збіраліся падпаліць пуню разам з намі раніцой. Усе спалохана чакалі гэтую часіну, развітваючыся з жыццём. Немцы падпалілі салому, якой абклалі пуню… Пачалі гарэць сцены. Людзі сталі крычаць ад жаху. Але адбыўся цуд: партызаны даведаліся пра тое, які нас чакае лёс, адбілі ў немцаў і вызвалілі ўсіх з жудаснага палону. Так нечакана мы атрымалі шчаслівы квіток на жыццё… Прайшло шмат год, але да сённяшняга часу гэтыя падзеі ваеннага дзяцінства нам з`яўляюцца ў сне і ў памяці, нібыта яны былі ўчора.
*Вішнева– вёска ў Полацкім раёне, Віцебскай вобласці, Беларусь.

Моя бабушка
Светлой памяти моей бабушки Надежды Ивановны Михайловой
 
Моя бабушка Надежда Ивановна была родом из простой бедной крестьянской семьи, каких на Руси в начале 20 века были тысячи. Ей по судьбе выпало пережить не одно лихолетье: Октябрьскую революцию, гражданскую войну, коллективизацию, продразвёрстку тридцатых годов, Великую Отечественную войну. Эти события бурей проносились по стране, сея голод, разруху и смерть, делая обездоленными, нищими семьи.
Бабушка была глубоко верующей, знала много молитв и тексты из Евангелия, много сказок и разных историй, несмотря на то, что была безграмотной. Она мечтала уйти в монастырь и служить Богу, но родители, помимо её воли, выдали замуж. Большая семья пыталась освободить себя от лишних ртов, и девушек старались выдать замуж пораньше.
Наделы земли давали до революции только на сыновей, и семьи, в которых было много дочерей, жили очень бедно. Бабушка долго горевала, но воле родителей не могла противиться. Дедушка был грамотным, работал директором лесопильного завода, являлся активным общественником-коммунистом. Нрав он имел очень суровый, ему не нравились бабушкины взгляды: то, что она верующая и безграмотная. Он часто поднимал на бабушку руку. Семейная жизнь для неё была настоящим адом, хотя по тем временам их семья считалась зажиточной. Здоровье бабушки стало ухудшаться, да и дедушки – тоже. К тому времени из двенадцати детей бабушки остались только двое: моя мама – Ольга и тётя – Александра. Тётя была старше мамы меньше, чем на год. Дедушка заболел туберкулёзом и рано умер, ему не было даже сорока лет. С этого времени семья, потеряв кормильца, стала испытывать острую нужду.
Дети ходили в школу, а бабушка устроилась там техничкой и истопником. Жильё им предоставили, но дрова нужно было заготавливать самой, и бабушка на саночках возила их из леса. Морозы зимой часто были ниже сорока градусов, а одежда вся поизносилась.
Помню, как она рассказывала мне об этом. Юбку себе бабушка сшила из мешковины, рукавицы были всего одни. Девочек одеть было не во что, и моя верующая бабушка пошла на преступление. Она тайком взяла в классе, который убирала, большую географическую карту мира. Карта была на тканевой основе, и бабушка, размочив бумагу, из ткани сшила дочерям две кофты.
Девочки учились хорошо. Завершив обучение в школе, они обе поступили в техникум, закончить который смогла только старшая из них. Маме пришлось уйти с последнего курса и устроиться на работу, так как содержать двоих бабушка не могла, здоровье её катастрофически ухудшалось.
Особенно тяжело было в двадцатые и тридцатые годы, когда продразвёрстка и коллективизация разрушили привычный уклад крестьянской жизни. Часто приходилось голодать. По дорогам ходили толпы нищих. Бабушка всех привечала и делилась всем, чем могла. Одной женщине отдала свою последнюю рубашку. Рассказывала мне, что в те времена было даже людоедство. Много людей умирало от голода.
Не легче было и в сороковые военные годы. Из Поволжья весь провиант шёл на фронт. Хлеб стал большой роскошью, даже колоски не разрешали собирать! За это грозили лагеря. Было время, когда мама с бабушкой делили одну картофелину на двоих в день! Одна цыганка, которую бабушка оставила на ночлег, научила бабушку гадать на картах – так моя бабушка вынужденно стала гадалкой-предсказательницей. И этот грех – она, верующая женщина, замаливала всю оставшуюся жизнь, считая ниспосланные несчастья справедливым Божьим наказанием.
Легче стало, когда мама сдала на права и её направили работать первым номером пожарной машины в пожарную часть при кожевенном заводе. Мама с бабушкой делила свой паёк, что им двоим, казалось большим благом. Многим было хуже. Люди буквально падали от голода.
Беда не ходит одна. Мама заболела малярией и очень долго и тяжело шла на поправку, а у бабушки стали сильно отекать ноги, отказывали почки. С трудом пережили зиму.
Бабушкины родственники весной из-под снега собрали колосья пшеницы, смололи, испекли хлеб и все отравились, зерно, пролежав под снегом, стало ядовитым. Бог спас маму, она не успела попробовать хлеб, который передали им с бабушкой, сообщение о смерти родных пришло раньше посылки.
Весной от завода маме дали небольшой надел земли, сил обрабатывать его не было и семян тоже. Они с бабушкой кое-как подняли лопатами грунт и под дёрн посадили картофельные очистки. На удивление, к осени, вырос картофель – какая была радость!
Несмотря на все лишения, которые пришлось пережить, бабушка не очерствела душой, не замкнулась на своих проблемах повседневной жизни. Она была глубоко духовным, мудрым человеком. А какой прекрасной сказительницей она была!
Не перечесть всех сказок, рассказов, повествований о жизни, которые бабушка знала наизусть и с удовольствием рассказывала мне в детстве.
Я многие из них помню до сих пор. Особенно мне запомнился один рассказ…

Варежки.

В 1942 – 1943 годах, когда пошёл перелом в Великой Отечественной войне, в тыл стали поступать эшелоны с пленными немецкими солдатами, и всё местное население собиралось на этапе, чтобы посмотреть на немцев, выместив при этом всю затаённую злобу. Ведь мужчины были на фронте, в тылу остались одни женщины и дети, Многим женщинам уже пришли похоронки. Эпитеты летели в сторону пленных гневные, многие плевались, глядя на измождённых обмороженных врагов. Жалости к ним никто не испытывал, и выражение «…проклятые фашисты…» было, наверное, самым безобидным в то время. Бабушка стояла и смотрела вместе с другими женщинами. У неё самой два двоюродных брата без вести пропали в Финскую войну.
Вдруг её внимание привлёк молодой немецкий солдат, он выглядел более измученным, чем остальные пленные. Лицо его было обморожено, а руки он пытался согреть, засунув в отворот шинели. Было видно, что пленный болен и страдает от холода. К таким суровым зимам немцы были не привычны.
Бабушка в какой-то миг встретилась с ним взглядом и, подумав, сняла с себя последние рукавицы, протянула их пленному, чтобы он согрел свои руки.
Что тут началось!  Женщины толпой накинулись на бабушку, перенаправив на неё весь свой гнев, адресованный фашистам. И это понятно! Каждая из них видела в этом немецком юноше и в других пленных – врага, который пришёл в их страну, принеся горе и слёзы. Бабушку буквально пригвоздили к позорному столбу и готовы были разорвать на части разъярённые, озлобленные от горя женщины.
В детстве я не пыталась глубоко анализировать её рассказ. Став взрослой, всё чаще стала вспоминать эпизоды бабушкиной жизни и особенно этот случай с рукавицами, подаренными пленному, удивляясь тому глубокому чувству человеколюбия, гуманизма, которые жили в её сердце. В нём не было ненависти, хотя она, как и эти женщины, глубоко понимала и переживала все потери, вызванные войной. В этом пленном немецком солдате бабушка увидела человека, обстоятельствами загнанного в тупик, нуждающегося в помощи.
Боль она прочитала по взгляду юноши, буквально физически почувствовав, как ему холодно, плохо. Какую же силу духа имела эта простая безграмотная крестьянка, чтобы подняться над многими проблемами собственной жизни и при этом не очерстветь душой, не озлобиться, а сохранить особую женскую мудрость и самые высокие человеческие качества во все времена!
Для неё не было дилеммы, что есть – зло, а что – добро. Сердце, наполненное любовью и состраданием, вело её по жизни. Она от природы своей по-настоящему верующего человека не могла причинять зло, так как глубоко видела и понимала сердцем эти грани.
Сейчас бы это назвали высоким словом – гуманизм.
 
 








Юным патриотам

Посвящается юным патриотам, расстрелянным
фашистами в июле 1943 года за связь с партизанами
в д. Горчаки (Фариново).
Памяти: Войтович Анны, Бичановой Вали, Бичановой
Тани, Рабцевич Любы, Орёл Люды, Будько Марии,
Юковой Саши, Мороз Дани, Пинявского Стася

Их матери застыли в ожиданье –
Ведь все юны, как вешняя листва,
И путалось от горьких слёз сознанье:
«Быть может, выпустят?.. И всё ж – едва…»
 
Война! Разруха, голод, страх и смерти,
Их каждый день последним мог бы стать –
Они в подполье шли, по долгу чести:
Связными – чтобы фронту помогать.
 
Все были клятве преданы и скрытно
Вели разведку в логове врага,
Но были всё ж предателем раскрыты –
С иуды позже взыщут по долгам!
 
Они, сражённые фашистской пулей,
Как хрупкие под жаткой колоски,
На землю падали под стон июля…
А матери чернели от тоски.
 
За Родину погибли – жертва свята –
Герои юные, отважные сердца.
В бессмертие шагнули те ребята,
Готовые сражаться до конца.
 
С благоговением стою у обелиска,
Склоняюсь перед памятью имён,
Что выбиты на камне – скорбный список.
Их подвиг славой в вечность вознесён!

 
Память Хатыни
 
Хатынь. Бежит мороз по коже
И нервно лихорадит память,
С годами всё острей и строже
Возврата прошлого не чаять.
Здесь страшный груз сознанье давит
Следами давними войны,
Она гнетёт и не оставит
Особым звоном тишины.
 
Их сжигали живыми…
Вижу весь ужас Хатыни
Будто горю вместе с ними
Сердце от боли стынет…
 
Здесь сотни, заживо сожжённых,
Когда-то бывших деревень,
Фашизмом, в жертву принесённых,
От черноты мрачнеет день.
Я мысленно стою у края
В том инквизиторском огне,
И как они-они сгораю…
Их крики будто снятся мне!
 
Вижу весь ужас Хатыни
Будто горю вместе с ними,
Сердце от боли стынет…
Их сжигали живыми!
 
Но, нет! Не сон – я ощущаю
Весь ужас женщин и детей
В том, жизнью проклятом сарае,
Пославшим тысячи смертей!
Разверзлись небеса от боли,
В гнетущем звоне тишины
На этом страшном чёрном поле –
Весь ужас видится войны.
 
Только печные трубы,
И обгорелые трупы,
Это – за гранью жизни –
Страшная правда фашизма.
 

Хатынь * - Государственный Мемориальный комплекс, находится по адресу:
Минская область, Логойский район, Каменский сельсовет, парк Кладбище деревень





Таня-Василёк

В память о подвиге партизанки, подпольщицы
Героя Советского Союза
 Татьяны Савельевны Мариненков, 1942г.
 
Простая крестьянская девочка,
В бескрайних родимых полях,
В косе, как и водится – ленточка,
Весёлые искры в глазах.
 
Умна и скромна, не по возрасту,
Её всё к наукам влекло,
В Зелёнку – учителем, попросту,
Отправилась в школу, в село.
 
Учила детей по призванию,
Но планы её сорвались…
Внезапно война, осознание:
«Ты, сильная Таня – борись!»
 
В подполье вошла партизанское,
Разведку успешно вела,
Одев облаченье крестьянское,
Бесстрашною Таня была,
 
Но рок постоянно преследовал,
За нею он шел по пятам,
Он, враг не дремал, жёстко действовал,
Расставил посты по местам:
 
Когда она шла с донесением
В леса, в партизанский отряд –
Облава, арест и пленение
Сельчан, среди них её брат.
 
Фашисты не знали к ней жалости –
Терзали, изрезали грудь,
У извергов не было святости –
Ничто не смущало ничуть.
 
Допросы и пытка жестокая
Татьяну сломить не смогла,
И тайну Звезда  ясноокая
В могилу с собой унесла.
 
С характером хрупкая девочка,
Татьяна – она Василёк!
Враг злился, метался разгневанней –
Сломить её волю не смог.
 
Друзей партизанка не выдала
Ей было всего двадцать два –
Суровая долюшка выпала,
А слава о Тане жива!
 
В названии улиц и школ её имя,
Мы помним и подвиг, и раны…
В сердцах полчан достойно поныне
Живёт МариненкоТатьяна.
 

 
Урочище Пески*
 
Кровавым заревом заката
Сгустила тени тишина,
Здесь похоронены солдаты,
Чьи жизни унесла война.
 
Застыла скорбь в немом молчанье
В глухом «Урочище Пески»,
Сквозит отчаянье в сознанье,
От охватившей вдруг тоски.
 
Вновь отголоском тех событий,
Что принесла с собой война,
И боль, и горе жертв фашизма
Здесь каждый ощутит сполна.
 
Их сорок тысяч безымянных
В могилах братских полегло,
От пуль фашистских окаянных
Ничто пленённых не спасло.
 
Молоха силой роковою
Жизнь перемалывала в прах,
Людская кровь текла рекою,
Питая ненависть в умах.
 
И наша память сохранила
Те преступления в веках,
Пусть эти братские могилы
Наводят на фашистов страх.
 
Пусть знают, что когда-то грянет
Возмездье свыше словно гром,
Воздав с лихвою – поделом,
А дух людской добром воспрянет.
 
Урочище Пески*  -
Мемориальный комплекс памяти жертв фашизма в г. Полоцке, Беларусь


Боевая
В память о моей маме,
Михайловой Ольге Сергеевне
В парусиновых туфлях девчонка
В том заснеженном сорок втором…
Восемнадцати лет «амазонка» –
Боевая, ей всё нипочём…
Ты, как все, сердцем юным, горячим,
Комсомолка, просилась на фронт,
Военком же решил всё иначе:
«Ты шофёром пойдёшь на завод».
Первый номер в пожарной машине,
А работала та на дровах,
И зима подошла к середине,
А дрова те рубили в лесах.
…. Как назло изменилась погода.
Километров за десять село.
Видно, с ведьмой сдружилась природа:
Все дороги в лесу замело.
А лежнёвка коварная очень –
И машина скользнула в сугроб –
Ведь ни зги, в темноте среди ночи…
И от стужи ли сильный озноб?
Ночь… И рядом совсем волчья стая,
Маме тело от страха свело,
А вокруг лес стеной обступает –
Ах, скорей бы в лесу рассвело!
Вдруг некстати заглохла машина,
А вокруг в темноте волчий вой…
От мороза остыла кабина,
И хотелось на печку, домой!
Ты «не плакать!» себе приказала,
И, собрав свою волю в кулак,
«Я рассвета дождусь, – ты сказала, –
Что заглохла машина – пустяк!»
… Ты держалась, тебя не сломили
Голод, холод, лихая война,
Ты прошла все военные мили,
Так как в этом нуждалась страна…
… В парусиновых туфлях девчонка
В том заснеженном сорок втором…
Восемнадцати лет «амазонка» –
Боевая, ей всё нипочём!..


 Екатерина Сидарович,
 г.Жодино
 
 Нашчадкам
 
Табе, далёкі праўнук мой, патомак,
Радкі свайго паслання прысвячаю.
Я ўпэўнена у тым, што ты з пялёнак
Больш варты за мяне, я гэта знаю
    Русавалосы, з яснымі вачыма,
    Прыгожы целам, дзе жыве здаровы дух.
    Ты навучыўся не старэць, магчыма,
    І звыклы для цябе прагрэсу рух.
І мару я аб тым, што ты шчаслівы:
Не зведаў жахаў жудаснай вайны,
Таленавіты і дабразычлівы,
Сучаснік і ахоўнік даўніны.
    На любай матчынай ты размаўляеш мове,
    Каб гукаў казачнай пяшчотай наталіцца,
    Бо мова прашчураў – духоўнасці аснова,
    Яе святая невычэрпная крыніца.
Заместа зброі – слова прымяняеш,
Ты – зносін міжпланетных дыпламат,
Сусвету будучыню у руках трымаеш,
Народаў талерантнасці гарант.
     Твае палеткі каласяцца хлебам,
     Зямля плыве у квецені садоў.
     І ты удзячнасць дасылаеш небу
     За тое, што жыве з табой любоў:
Да маці, да Радзімы, да травінкі,
Што песціць вока зеленню сваёй,
Да сонечнага ранку, да расінкі,
Да прыгажосці цягнешся душой.
    Табой я ганаруся, мой патомак,
    Ў цябе я веру, праз вякі вітаю!
    Складае літары у светлы сказ аловак:
    «К табе любоў сваю ў пасланні дасылаю!
 
 
Сидарович  Екатерина Юльяновна.
Наказ ветеранов
Великой Отечественной войны
будущим поколениям
(со слов моих родителей)
 
Мы – у кого на сердце след войны,
Кто помнить ту войну обречены,
Кто был свидетелем тех страшных лихолетий:
Солдаты, женщины и старики, и дети,
И сироты, и вдовы – кто порой
Был окружён всеобщею бедой,
Кому присущи мужество и сила
И с кем так часто рядом смерть ходила,
Кто голод, холод испытал сполна,
Чьи судьбы покалечила война,
Кто, будучи ребёнком, стал седым,
Завет свой оставляем молодым.
Наказ даём вам: «Берегите мир!
Пусть будет радостным и праздничным эфир,
И будет солнечно и дружно на планете!
Пусть для любви родятся ваши дети,
Растёт картошка... Колосится поле...
Все дома, за столом... И хлеба вволю!
Пусть будет каждый шаг – навстречу жизни!
Во славу Родины, служению Отчизне!»
•••
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
                Смак бабуліных піражкоў
 
     Вір успамінаў зацягнуў мяне ў маё дзяцінства, як толькі  я ўбачыла гэтую дарогу – дарогу да вёскі Рэм, такую светлую і радасную, дарогу да дзеда Клімкі і бабкі Прузынкі. 
     У маіх бацькоў шасцёра дзяцей, усе дочкі. Жылі мы тады за сем кіламетраў ад дзеда з бабай у вёсцы Вароўскага, і амаль кожныя выхадныя бацька ўсаджваў нас на падводу і мы ўсёй сям’ёй, нават сабака і кошка, не заставаліся дома, ехалі сюды.
                Дзетак поўны воз
                Конь у госці вёз.
                А сабачка: «Гаў»
                Наперад забягаў...
     Экспромтам складзеныя намі песні спяваліся сямейным хорам і разносіліся па наваколлі нашымі звонкімі галасамі. Мы любілі гэтую дарогу, яна ніколі не была для нас доўгай, мы заўсёды былі ўпэўнены, што там, куды яна вядзе, нас любяць, па нас сумуюць. Дзед з бабкай, колькі я сябе памятаю, заўсёды чакалі нас, седзячы на лаўцы, прыгожа апранутыя, шчаслівыя ад су стрэчы з намі. На стале – смачныя пачастункі і сярод іх абавязкова бабуліны піражкі: маленькія такія, падобныя на шарыкі, памачаныя ў сумесь з растопленага сметанковага масла, мёду і маку. Піражкоў гэтых, неверагодна смачных, заўсёды было напечана столькі, што, здавалася, яны ў гэтай хаце ніколі не канчаліся, нават калі да дзеда з бабкай прыязджалі яшчэ дзевяць унукаў, акрамя нас. Вось ўжо было радасці, як збіраліся ўсе разам! Але я любіла, асабліва калі яшчэ не хадзіла ў школу, застацца ў Реме і пажыць у родных тыдзень-другі. І тады я дапамагала бабцы пячы гэтыя самыя піражкі, са скуры лезла, каб быць патрэбнай у гэтай справе, таму з дзяцінства дасканала ведаю рэцэпт іх прыгатавання. Але мяне вельмі засмучала тое, што ў бабкі з вачэй ў час прыгатавння ласункаў заўсёды беглі слёзы. Яны падалі на патэльню, на мёд і на мак...  Бабка казала, што цыбуліну разрэзала, вось і зашчыпала вочы, але я разумела, што цыбуля тут ні пры чым, і вельмі баялася, што я нечым пакрыўдзіла сваю бабулю, супакойвала яе, прасіла прабачэння – нічога не дапамагала.
    Яшчэ я любіла хадзіць з бабкай на сяло. Бабуля заўсёды прыгожа прыбірала мяне і сябе і вельмі ганарылася мной, асабліва калі суседзі прасілі мяне прачытаць байкі ці праспяваць прыпеўкі, тады ўвесь выгляд маёй бабулі казаў: «Глядзіце, якая ў мяне ўнуч ка!»
    І вось аднойчы на адным з такіх імправізаваных канцэртаў, калі бабка, прытуліўшы да сябе, гладзіла мяне па галаве і расказвала, якая я ў яе прыгожая, разумная і таленавітая, адзін сталы чалавек, якога звалі ў сяле Сцяпанам, падышоў да нас і злосна сказаў маёй бабулі: «Што, прыгрэлася ля чужога агня?! Пабіранка, нішчанка! Не вер ёй, дзяўчынка, гэта не можа быць праўдай, ты для яе ніколі не станеш роднай, ніколі!»
    Я нічога не разумела і глядзела на дзядзьку Сцяпана, як на звар’яцеўшага, а бабка яшчэ мацней прыцягнула мяне да сябе, і з яе вачэй ручаём пацяклі слёзы. На мае спробы супакоіць яе бабуля адказала плачам наўзрыд. Я разгубілася і не ведала, што рабіць, я разумела, што вінаваты той, з глузду з’ехаўшы чалавек. Але навошта так крыўдзіцца на дурня? Сама мяне вучыла: «Хоць гаршком абзаві, у печ не ўставіш!», якая ж ты нішчанка, калі на табе такое прыгожае адзенне! Вось гэтыя думкі я і выказала сваёй бабцы. «Ведаеш, Кацярынка, – гаварыла мне, усхліпваючы, Прузын ка, – дзядзька Сцяпан зусім не дурны, і ўсё, што ён тут казаў, праўда, страшная, горкая праўда. ...Некалі мы ўсе былі суседзямі і жылі недалёка адсюль, у вёсцы Жураўкоўка, якую ў час вайны датла спалілі фашысты. У дзядзькі Сцяпана была жонка і пяцёра малых дзетак. Твой дзед Клімка тады жыў з Геленкай – маці твайго бацькі, тваёй роднай бабуляй, якую табе ніколі не давялося бачыць. У іх да вайны бы ло сямёра дзяцей, а я была замужам за Хведарам і расцілі мы з ім адзінаццаць дзяцей. Пачалася вайна. Я праводзіла на фронт мужа і старэйшых сыноў-двайнят – Івана і Лёньку, а дзевяць меншых дзяцей са мной засталіся. Сцяпан таксама пайшоў ваяваць, пакінуўшы сваю сям’ю. А твой дзед Клімка жаніўся ў 37 гадоў, таму, як пачалася вайна, ён ужо старым лічыўся, не ўзялі яго ў армію. Праводзілі яны з Геленкай на фронт старэйшага свайго сына Мікалая, а Юліку – твайму бацьку гадоў не хапала, дык ён у партызаны падаўся, з такімі ж, як сам, падлеткамі. Дачку іх старэйшую, Марыю, немцы ў Германію вывезлі, разам з усёй вясковай моладдзю. Сын Васілёк, якому тады было сем год, раптам захварэў і памёр ад невядомай хваробы. Усё гэта падкасіла Геленку – весялушку і спявачку на ўсё сяло, злягла  яна, а як слых прайшоў, што недалёка адсюль, у вёсцы Пядань усіх людзей, і старых і малых, сагналі ў пуню і жывымі спалілі, то яна ўгаварыла Клімку ўзяць дзяцей і схавацца ў балоце, пакуль карнікі лютуюць, сама ісці з імі не змагла. Таму ніхто і сёння не ведае, жывую яе ў хаце немцы спалілі ці яна сама памерла, а потым разам з хатай згарэла, бо сярод тых, хто застаўся ў вёсцы, жывых не засталося. Мы з дзецьмі таксама ў балота падаліся, харчоў, як маглі, з сабой узялі, але накарміць маю сям’ю, нават жывучы ў вёсцы, тады было цяжка– недаядалі, а ў балоце вада і тая зацвіўшая... Вярнуліся на папялішча вёскі галодныя, слабыя. І сталі мае дзеткі вянуць, як кветкі. За тыдзень ўсіх дзевяць пахавала. Першай памерла Вікця – два годзікі было, на другі дзень – блізняткі Вера і Рая, на трэці – Марылька, Пецька і Жэня, потым Вольга з Валькай, а Надзейку я апошняй пахавала. Сама сваім дзеткам магілы капала, Бога прасіла і мяне забраць, не ведаю, чым я перад ім так правінілася, што прымушае ён мяне так доўга жыць на гэтым свеце, ведаючы, што не змагла я зберагчы самае дарагое, што было ў маім жыцці – маіх дзетак. Лепш у вір галавой, чым такое жыццё, так і зрабіла б, ды прынеслі мне людзі параненую Таньку – пляменніцу. Мая сястра з дзецьмі таксама хаваліся ў балоце, але, як дадому вярталіся, на фашыстаў трапілі. Усіх, сволачы, перастралялі: і старых, і малых. Сярод  расстраляных была і сям’я Сцяпана. А Таньку паміж трупаў знай шлі, яшчэ жывую, з перабітымі рукамі. Жыццё ледзь-ледзь тры малася ў маленькім цельцы...Вось і затрымалася я на гэтым свеце таму, што трэба было даглядзець гэтае дзіця. А потым атрымала пахаронкі на мужа і на сыноў – адна за другой. Хлопчыкаў маіх адной гранатай у адной варонцы забіла. Клімкаў Мікалай без рукі дамоў з вайны прыйшоў, бацька твой с параненай галавой і рукой таксама пасля перамогі са шпіталя напісаў. А вось Марыя, вярнуўшыся з Нямеччыны, пражыла ўсяго некалькі дзён, у няпоўных 18 гадоў памерла. Сцяпан, як з фронту вярнуўся, выў, як паранены воўк.  Ён так і застаўся адзін на адзін са сваім горам. Клімка дапамагаў нам з Танькай мужчынскую працу рабіць, а я яму дзяцей абмыць, есці зварыць, бо засталіся на яго руках трохгадовая Шурка, чатырохгадовы Аляксей і пяцігадовы Ясь. Глядзела іх, як магла, але ніхто, ні Танька, ні Шурка, ні Ясь, ні Аляксей, ні разу не назваў мяне мамай. Выраслі і мая пляменніца, і Клімкавы дзеці дабразычлівымі, працавітымі людзьмі, і цяпер мы адна сям’я. І ўнукі ў нас добрыя, ласкавыя, прыгожыя, разумныя, чаго яшчэ трэба? Але я ў гэтай сям’і – пабіранка: грэюся пад чужым сонцам, а сагрэцца так і не змагла. Не магу я не думаць, гледзячы на чужых дзяцей, чаму гэта не мае? Якія б былі цяпер мае дзеткі? Якія б сёння былі мае ўнукі? Як бы мы з Хведарам сёння іх чакалі, сустракалі?! Кожны раз, кладучыся спаць, я перабіраю ў памяці твары сваіх дзяцей, мужа. Я вельмі баюся забыцца, як яны выглядалі, нават фотакартак не засталося. Ты заўсёды пытаешся, чаму я плачу, калі пяку піражкі? Не хачу я плакаць, слёзы самі ліюцца, бо не дачакалася я сваіх унукаў. А ты – ты вельмі падобная на маю дачку Марыль ку, і я дазваляю сабе ўявіць, што неба пашкадавала мяне і паслала яе мне праз цябе. Але гэта толькі на хвілінку. Я разумею, што гэта не так. Прабач мяне, мілая дзяўчынка, але Сцяпан сказаў праўду, я ніколі не буду любіць цябе так, як бы любіла цябе Геленка – твая родная бабуля. Я ніколі не буду любіць вас так, як бы я любіла сваіх родных унукаў, даруй мне, Кацярынка, я люблю цябе так, як магу, але не так, як ты гэтага заслугоўваеш. Дай Бог табе, дзетачка, гадаваць сваіх дзетак і няньчыць сваіх унукаў – толькі ў гэтым ёсць сэнс жыцця, толькі гэта – шчасце. Я праклінаю тых, хто забраў гэта шчасце ў мяне, я праклінаю вайну і тых, каму яна патрэбна  ад імя ўсіх маці на свеце, ад імя ўсіх удоў і бабуль, якія не ўбачылі сваіх унукаў. Вось. Выказала табе ўсё, што на душы, выгаварылася толькі таму, што малая ты яшчэ, нічога не зразумееш і не запомніш».
    Я і праўда, тады многага не зразумела з таго, што гаварыла мне бабка, але запомніла ўсё... З таго часу я ведала, што азначае дзедава размова як бы з сімім сабой: «Не дачакалася Геленка!.. Якая б шчаслівая зараз была Геленка!..»
    Сёння я чакаю да сябе сваіх самых дарагіх гасцей. Я пяку піражкі з майго дзяцінства, у нас іх усе любяць, і ў мяне яны заўсёды атрымоўваюцца вельмі смачныя, але не зусім такія, як у бабкі Прузынкі. Я макаю піражкі ў мачанку, складваю ў міску. Ад нахлынуўшага ўспаміну пра бабку Прузынку з маіх вачэй вы кацілася сляза прама на піражок. «Ой, што рабіць?» Я ўзяла ды з’ела яго і... Вось ён, той непаўторны смак бабуліных піражкоў. Але не трэба! Не дай Бог нікому ніколі паспрабаваць прысмакі, прыпраўленыя горкімі слязьмі! Я прыхінаю да сэрца свайго маленькага ўнучыка, сваё сонейка... Я зразумела цябе, бабка Прузынка. Я дарую табе тваю недалюбоў.
 
Сидарович  Екатерина Юльяновна.
Успамін Капыток Кацярыны Антонаўны,
1928 года нараджэння, жыхаркі вёскі Зембін
 
Наша сям’я складалася з шасці чалавек: маці, бацька і чацьвёра дзяцей. Жылі мы ў вёсцы Бараўляны Барысаўскага раёна, у якой пад час вайны налічвалася 120 двароў. Амаль з першых дзён акупацыі вёска аказалася на мяжы партызанскай зоны і зоны, якую кантралявалі немцы. Жыхары  Бараўлян дапамагалі партызанам як маглі і чым маглі, таму як у кожным
двары пражывала партызанская сям’я – хтосці з дамашніх абавязкова быў у партызанах. З гэтай нагоды немцы некалькі раз рабілі свае звярыныя набегі на вёску. Упершыню немцы да тла спалілі  яе ў 1942 годзе . У гэтым жа годзе людзі сталібудаваць новыя невялікія хаты, якія ў 1943 годзе ізноў спалілі
немцы. Пасля гэтага аднавяскоўцы капалі зямлянкі, але ў 1944 годзе ў выніку бамбёжак жыхары вёскі страцілі і гэта прыстанішча. Кожны раз пра тое, што вёску збіраюцца паліць, мае бацькі і аднавяскоўцы ведалі загадзя, бо сярод паліцаяў былі свае людзі, якія стараліся папярэдзіць нас. Таму мы мелі магчымасць зберагчы свае жыцці, пакінуўшы вёску перад прыходам карнікаў. Летам 1944 года ў час блакады наша сям’я разам з усімі жыхарамі вёскі хавалася ў лесе, у партызанскай зоне. 18 чэрвеня 1944 года мы вырашылі вярнуцца дадому. Вяртаючыся, трапілі да немцаў. У палоне тады разам з нашай сям’ёй апынулася яшчэ чалавек 60 аднавяскоўцаў.
Грэблю, па якой можна было трапіць у партызанскі лагер, партызаны замініравалі. Немцы гэта ведалі. Яны прымусілі нас узяцца за рукі, расцягнуцца ў адзін рад і чатыры разы туды і назад прайсці гэдак па замініраванай грэблі. Мы тады ўсе развітваліся з жыццямі, але нам пашанцавала – ніводная міна пад намі не ўзарвалася, хоць потым на нашых вачах немцы з дапамогай мінашукальнікаў знаходзілі міны і ўзрывалі іх. Пасля палонных пад аўтаматамі пагналі ў вёску Лісіно, якраз каля таго хлева, дзе былі расстраляны жыхары гэтай вёскі. Убачыўшы трупы, мы вырашылі, што нас таксама вядуць на расстрэл, але немцы  загналі ўсіх людзей ў пуню і замкнулі, а самі развялі кругом гэтай пуні вогнішча. І зноў мы з жахам развітваліся з жыццямі і рыхтаваліся прыняць жудасную смерць. Ніхто не сумняваўся ў тым, што нас спаляць жывымі.
  . Гэта самая доўгая ноч у маім жыцці скончылася тым, што бургамістр выбарачна выклікаў да сябе некалькі чалавек для допыту. Сярод выбраных была і я. Першым пытаннем, якое мне задалі, было: «Ці варыла маці есці партызанам? Ці пякла хлеб?» «Варыла і пякла, – адказала я, – бо баялася іх». «Ці ёсць сярод прысутных партызанскія сем’і?» «Не, я такіх не
ведаю», – адказала я, хаця сярод нас непартызанскіх сямей не было. Прыкладна такія ж адказы немцы пачулі і ад астатніх маіх аднавяскоўцаў. З Лісіно нас пагналі ў горад Барысаў. Па дарозе бацька супакойваў, што, каб хацелі забіць, зрабілі б гэта ў вёсцы. У Барысаве палонных загналі ў лагер, пра які мы чулі, як пра «лагер смерці». Трымалі нас там прыкладна нядзелю. Потым выстраілі сем’ямі і сарціравалі каго куды. Не ведаю, што сталася з астатнімі людзьмі, але ў нашай сям’і  ўсе маглі працаваць, таму  усіх маіх родных адабралі для работы на фабрыцы ў нямецкім горадзе Ротваль. Везлі туды людей ў вагонах. Як прыехалі, пастрыглі ўсіх нагала і пасялілі ў бараках. У лагеры былі ўкраінцы, рускія,беларусы, палякі, армяне. У нашым бараку жылі чатыры сям’і. Усе мы працавалі на шаўковай фабрыцы ў гарах. Кармілі так: раніцай – чай, трошкі маргарыну і кавалачак хлеба з апілак, у абед –гарохавы суп, вечарам – бруква і чай. Нам дазвалялася ў вольны ад працы
час наймацца да тутэйшых гаспадароў, каб зарабіць сабе чаго-не
будзь паесці. Мы мылі вокны, перабіралі бульбу, рабілі любую
працу, каб пракарміцца. «А ці праўда, што ў вашага Сталіна ёсць
рогі?» – пыталіся ў нас мясцовыя жыхары. Але раптам фабрыку немцы вымушаны былі закрыць і жыхароў баракаў сталі выводзіць на плошчу, падобную на кірмаш, выстрайвалі ў рады, сярод якіх хадзілі нямецкія гаспадары і выбіралі сабе парабкаў. Калі мяне выбралі, тата ўпрасіў немца ўзяць з сабой і маю сястру, каб не разлучаць родных.
 Прывезлі нас з сястрой за васямнаццаць кіламетраў ад горада. У гаспадароў былі свой рэстаран і жывёлагадоўчая ферма. У мае абавязкі ўваходзіла падаіць пяць кароў тры разы ў дзень, мыць вокны, націраць палы. Акрамя нас, у гаспадарцы працавалі палякі. Гаспадыня, фраў Ева, была цяжарная. Яна была задаволена маёй працай, казала, што я спрытна раблю ўсякую работу. Тут кармілі нас добра. А калі аднойчы па пасёлку пранеслася «Гітлер капут!»,
а эсэсаўцы адчынялі кожны дом і пыталіся, ці ёсць сярод   работнікаў рускія, каб расстрэльваць, фраў Ева сказала, што ў яе працуюць толькі палякі, чым яшчэ раз выратавала нашы з сястрой жыцці. Адпраўляючы нас назад у горад Ротваль адшукваць родных, яна прапанавала мне застацца за дачку, але ў мяне, дзякуй Богу, былі свае бацькі, якія непакоіліся за нас, любілі, аберагалі
як маглі ў гэтых умовах і вельмі чакалі гэтага дня, калі прагучыць «Гітлер капут», таму менш за ўсё на свеце яны хацелі, каб іх дзеці, унукі і праўнукі былі людзьмі другога гатунку, якіх можна было, як скаціну, прадаць у парабкі, якія б працавалі за скарынку хлеба і не мелі ніколі ніякіх правоў. Мы вярнуліся ў свае баракі, дзе сустрэліся з бацькамі. Вызвалілі наш лагер саюзнікі, і пакуль арганізоўвалі вяртанне дадому, яны забяспечвалі
нас адзеннем і харчаваннем і таксама прапаноўвалі жадаючым
ехаць у Амерыку, але наша сям’я вярнулася дамоў, у сваю родную вёску, дзе мы зноў адбудавалі хату.
Я заўсёды хацела вучыцца (да вайны паспяхова скончыла сем класаў), але вайна і пасляваенная разруха не далі мне такой магчымасці. Так здарылася, што і ў мірны час на маю долю выпала шмат выпрабаванняў. Я вельмі рана засталася ўдавой   і паставіць чатырох сваіх дзяцей на ногі мне прыйшлося без мужа. Я ганаруся тым, што змагла рэалізавацца ў сваіх дзецях. Усе яны атрымалі вышэйшую адукацыю, знайшлі свае дарогі ў жыцці, якія выбралі самі. Я задаволена тым, як сёння выбіраюць свае дарогі
мае ўнукі. І каб іх дарогі былі заўсёды светлыя, трэба берагчы мір.
 
Былыя нявесты
Іх хапалі на вуліцах, з рук у матуль вырывалі,
На машыны грузілі, як быдла ў вагоны піхалі
Тых дяўчат, што учора вяночкі па рэчцы пускалі,
Што кахалі ўсім сэрцам, вестак з фронту ад любых чакалі.
 
Іх чужынцы у рабства вязлі, іх вязлі у няволю.
Ім прыслужніц нямецкіх фашысты азначылі долю.
Ў адначассе дзяўчаты рабынямі ворагаў сталі
І лісты развітання ў свет белы каханым пісалі
 
І кідалі лісты на чыгунку ад Оршы, ад Брэста
Свае мары аб шчасці пад колы кідалі былыя нявесты.
 
Сидарович  Екатерина Юльяновна.
Возвращённое имя
Я не знаю, сколько времени бабка Меланья жила в нашей семье. Но с тех пор, как я себя помню, Меланья была ря дом. Она всегда была очень старенькой. Передвигалась медленно, небольшими шажками, опираясь на тросточку. С лица и фигу ры старушка походила на сказочную бабку-ёжку. Во рту у неё не было ни одного зуба. Когда она ела, подбородок смешно соприкосался с носом. По лицу пролегли глубокие морщины. И только глаза Меланьи были не по возрасту ясными, живыми, проницательными, казалось – всевидящими. Меланья жила у нас дома, как живой замок, как главный координатор всего, что происходило в нашей семье. Ей во всём беспрекословно подчинялись мои родители, мои сёстры и даже баловень и любимец Меланьи – мой старший брат Николай. И подчинение это было добровольным: бабка никогда не пыталась никем командовать, не лезла ни в чьи дела, не навязывала никому своё мнение, не настаивала на своей правоте. Если случалось кому-то из домашних заболеть, Мела нья выступала в роли семейного доктора. За врачебной помощью к бабке приходили и наши соседи, и незнакомые нам люди: она многим помогала и никогда не брала никакой платы за помощь. Люди были ей благодарны и считали за радость угодить бабке Меланье, но она редко обращалась к кому-то с просьбой. Говорят, что Меланья бралась лечить с помощью сборов раз ных трав и молитвы хвори, которые дипломированным медикам были не под силу: испуг, рожу, волчанку, даже эпилепсию. Своё умение целителя она не афишировала и просила всех, кому помогала, не распространяться о том, что они приходили к ней со своими проблемами. Почти всю свою пенсию бабка отдавала маме, а оставшиеся деньги раздавала нам на конфеты. Одежды у Меланьи было со 24 всем мало: бельё, пара байковых халатов, пара больших платков, несколько ситцевых маленьких платочков, валенки и тапочки. Все её вещи хранились в небольшом сундуке, который стоял рядом с её кроватью. Если родители покупали ей что-нибудь из одежды, бабка благодарно принимала подарки, но тут же передаривала их тому, кому, по её мнению, эти вещи были нужнее. Из верхней одежды у бабки была только «плюсовка» – куртка из чёрного плюша. Эту куртку Меланья никогда ни на миг не остав ляла без присмотра. «Плюсовку» бабка надевала всегда, когда выходила на улицу, даже летом в жару старушка с ней не расставалась. Когда Меланья спала, «плюсовка» лежала в сундуке под замком, а ключ от сундука висел у бабки на шее вместе с крестиком. Однажды, когда бабка хотела положить свою одёжку в сундук, я сняла «плюсовку» со спинки стула, чтобы подать бабке, но куртка оказалась до того тяжёлой, что я не смогла её удержать – она выскользнула из моих рук и упала на пол. Звук падающей «плюсовки» напомнил мне звук падающих металлических предметов. С той поры мне не давало покоя любопытство – что лежит у бабки Меланьи в «плюсовке»? С этим вопросом я обратилась к своим сёстрам, но они тоже ничего не знали, а брат не сомневался, что там зашиты золото и бриллианты. Спросить об этом у бабки Меланьи я не решилась. Хоть я ни капельки не боялась Меланьи, а даже очень любила её и уважала, я чувствовала, что в «плюсовке» бабка хранит какую-то тайну, и моего вопроса она не услышит. Меланья никогда не слышала вопросов, на которые не хотела отвечать. В селе знали, что если Меланья никак не отреагировала на просьбу помочь больному, то больной – не жилец. Не слышала бабка и вопросов о своём героически погибшем на войне сыне Николае, в честь кото рого был назван мой брат. Мама называла бабку Меланью матулькой, и я всегда думала, что это производное от слова мама. Только когда Меланья умерла (я училась в восьмом классе), я узнала, что у моих родителей нет с ней кровного родства и что раньше Меланья проживала со сво ей сестрой в ветхой избушке, где она в моём детстве сушила тра вы, делала из них отвары и хранила настойки. И, когда её сестра умерла, а избушка так прохудилась, что ремонту не подлежала, мои родители пригласили Меланью жить к себе. Меланья помогала им нянчить ребятишек и стала нашей единственной бабушкой – других бабушек у нас не было. 25 26 Когда бабку Меланью похоронили, я вспомнила про «плюсов ку», и мы с сёстрами перерыли весь дом, стараясь её найти, но «плюсовки» нигде не было. Брат предположил, что «плюсовку» похоронили вместе с Меланьей, потому что, если бабка об этом просила маму, та так и сделала – она всегда слушалась Меланью. Но можно же было хотя бы посмотреть, что Меланья прятала в своей одёжке! Однажды, уже будучи женщиной, у которой взрослые дети, я приехала в родной дом к родителям. Мама плохо себя чувствовала. Ей было тяжело передвигаться – болели ноги, поэтому накопи лось много работы по дому: стирки, уборки. Я старалась навести порядок и, когда в дверь постучали, расстроилась, что не вовре мя принесла кого-то нелёгкая, но дверь открыла. На пороге стоял седой, высокий, симпатичный мужчина, которого я где-то уже видела. Он поздоровался и сказал, что хотел бы пообщаться с людьми, которые были знакомы с Меланьей Казак. У меня же не было ни времени, ни настроения разговаривать. Беспокоить маму я тоже не хотела: давление скачет, кто его знает, как отреагирует её организм на воспоминание про Меланью? Да и зачем? Бабки уже давно нет на этом свете. Я извинилась и сказала, что мало что про неё помню, а маме нездоровится, она уснула. Мужчина немного потоптался в дверях, но видя, что с ним никто не желает разговаривать, развернулся и ушёл. И тут из соседней комнаты, опираясь на две тросточки, вышла мама.– Волечка, з кім ты гаварыла? Хто пытаўся пра Меланню?– Я не узнала этого человека, но где-то точно видела.– Бяжы хутчэй, дачушка, за ім, вярні яго! Я выбежала из дома. Мужчина всё ещё стоял возле нашей ка литки, будто никуда не собирался уходить. За мной «на четырёх ногах» бежала мама. Увидев мужчину, мама заплакала:– Слава богу, дачакалася! Праходзь хутчэй у хату! Як на ма тульку падобны! Ты сын Меланні Мікалай?! Меланьюшка ні на адну хвіліну не паверыла пахаронцы! І нават, калі твой сябар прывёз ёй твае асабістыя рэчы і распавёў, што на свае вочы бачыў цябе памёршага, яна сказала: «Жывы мой Міколушка! Жывы!» Яна ведала, што ты абавязкова сюды прыйдзеш! И тогда я поняла, почему этот мужчина показался мне знако мым – на меня смотрели глаза бабки Меланьи.– Я не сын. Меня зовут Степаном. Скорее всего, я – внук Меланьи. Мой отец был тяжело ранен под Смоленском в августе 1943 года. Моя мама работала в госпитале в то время, когда к ним по ступил боец с тяжёлой черепной травмой. Говорили, что его обнаружили живым при захоронении убитых бойцов и привезли в госпиталь без сознания и без документов. Боец долго не приходил в себя, а когда очнулся, ничего не мог вспомнить, даже своего имени. Его в медицинских документах так и записали: Иван Безымянный. В госпитале он пробыл почти год. Всё это время мама выхаживала его. После выписки из госпиталя отца комиссовали. Он не знал, кто он, откуда, где его ждут, куда ему идти. Мама по жалела инвалида и забрала к себе домой. На удивление, его руки помнили всю деревенскую работу и умели всё делать: и косить, и дрова рубить, и мастерить. Он занимался лозоплетением, резьбой по дереву. Его каждая работа – произведение искусства. Добрый, умный, трудолюбивый, мужественный и… очень больной. Всю оставшуюся жизнь он страдал от жутких головных болей: у него остался осколок в голове. Мама очень любила отца, переживала, видя его страдания. Год назад головные боли у отца стали не проходящими. Врачи были бессильны ему помочь – осколок начал двигаться. Мы с матерью по очереди дежурили у его постели. Время действия обезболивающих сокращалось. Отец бредил. Приходил в себя на короткое время. И вот за два часа до своего ухода в мир иной он приподнялся и сказал: «Сынок, я вспомнил, кто я. Меня зовут Николай, фамилия Казак, маму Меланьей зовут, живёт от Борисова…» И всё… Я не знал, был ли это очередной бред или отец и правда вспомнил своё имя. Но Меланья – редкое имя, и я решил попробовать найти ту Меланью, которая может быть матерью моего отца. Почти год продолжаются мои поиски. Судя по тому, что вы нашли во мне сходство с бабушкой, я на пра вильном пути. Все окружающие отмечали, что я точная копия своего отца. Мама попросила меня сходить в её спальню и принести оттуда подушку в красной наволочке и ножницы. А когда я притащила ей эту тяжёлую подушку, мама вспорола её и вынула оттуда пластиковый пакет, в котором лежала «плюсовка» бабки Меланьи.– Меланьюшка перад сваёй смерцю клятву з мяне ўзяла, што аддам я гэту «плюсаўку» толькi ў рукі яе сына Мікалая. Сон яна бачыла, што прыйшоў яе сынок да нас у хату. Казала, што гэты сон прарочы, павінен спраўдзіцца. Напэўна, пераблытала яна ця бе ў сне са сваім сынам. Добра, што ты прыйшоў. Баялася я, што памру, не стрымаўшы клятвы. Степан взял в руки «плюсовку» и, аккуратно ощупав её, разре зал ножницами подкладку… И мы увидели сокровище, которым так дорожила бабка Меланья. Под подкладкой лежали аккуратно упакованные боевые награды её сына, документы на имя млад шего лейтенанта Казака Николая Семёновича 1924 года рождения, письма, похоронка, письмо, написанное рукой бабки Меланьи незадолго до её смерти, и детские фотографии, на которых Степан увидел мальчишку, похожего на себя. Мне очень хотелось знать, что написала Меланья в своём последнем письме, но Степан не стал читать его вслух. А мою просьбу разрешить мне самой почитать это письмо, Степан не услышал. Он ещё долго расспрашивал мою маму о Меланье. А потом низко поклонился ей, поблагодарил за возвращённое имя своего отца, попрощался и ушёл, унося с собой «плюсовку» с сокровищами бабки Меланьи.
 
Сидарович  Екатерина Юльяновна.
Расстрелянная мечта
 
  Говорят, что талантливый человек талантлив во всём. Лёнька в своей большой семье росла мастером на все руки. Эта девочка с малых лет умела вязать, ткать, вышивать крестиком и гладью, плести верёвки, корзины, лапти, штопать дыры в одежде так, что никто не мог догадаться, что они там когда-то были. В свои тринадцать лет она получила в деревне прозвище Модистка, потому что шила одежду не только для себя и своих домочадцев, но и брала заказы у соседей. Работой Модистки все были очень довольны. Уж больно ответственно и аккуратно юная портниха создавала всё, за что бралась. В платьях от Модистки щеголяли её старшие сёстры и их подруги (для них родители покупали отрезы модных тканей), а Лёнька из оставшихся кусочков мастерила комбинированные вещи для себя и была всегда красиво одета. Но не только одежда привлекала к девочке внимание окружающих. У Лёньки сформировалась фигурка взрослой девушки – всё было при ней: точёные ножки, тонкая талия, налитые, как яблочки, грудки, роскошная коса до пояса. Природа постаралась вырисовать её черты лица безупречно женственными. Волосы русые, а брови и ресницы чёрные, как крылья ласточки. Однажды парни на спор обвинили Лёньку в том, что она чернит свои брови сажей, и вымыли ей лицо, насильно удерживая её руки за спиной. Девушка при этом весело смеялась, потому что выиграла пари. Лёньку в деревне считали очень красивой, причём не только внешне. Девушка светилась красотой изнутри. Она умела улыбаться глазами так заразительно, что, казалось, разбрызгивает вокруг себя счастье. У неё всегда спорилась любая работа. Отец Лёньки, Павел Лукич, любил брать дочку к себе в помощники, когда заготавливал дрова, сено корове. Девчушка запросто управлялась с конём (могла зауздать и ездить на повозках и верхом), умела косить траву. В школе у Лёньки были только отличные отметки – ей легко давались все предметы, но со сверстниками она общалась мало. Девушке больше были интересны друзья её старших сестёр – Тони и Анфисы, которые принимали её в своё общество как равную. Благодаря старшим сёстрам Лёнька не пропускала ни одной танцевальной вечеринки (родители отпускали дочку под присмотром старших), где пользовалась большой популярностью у парней, красиво танцевала. Наблюдающим за её движениями людям казалось, что девушка во время танца обладает невесомостью, а её партнёры по танцам отмечали, что она в их руках лёгкая, как пёрышко. Желающих пригласить на танец малолетку всегда было больше, чем предостаточно. Однажды приехавшая из города её двоюродная сестра дала надеть Лёньке на вечеринку свои туфельки – о таких можно было только мечтать. Так вот: за один танцевальный вечер Лёнька прокрутила дыры на обеих подошвах модной обувки. Она очень любила танцевать. Но не только танцы тянули юную красавицу на деревенские сборища молодёжи. Она летела ту да на крыльях своей первой тайной любви. Первый парень на деревне, ровесник её старшей сестры Анфисы Степан был для Лёньки эталоном мужской красоты и доблести: коренастое, стройное, мускулистое тело, кудрявые, цвета пшеницы волосы, брови вразлёт, широкое, мужественное, всегда улыбающееся, приветливое лицо. Сердце трепетало птицей в девичьей груди, когда Лёнька замечала, что этот юноша смотрит в её сторону. А если Стёпка приглашал её на танец, девушка не чуяла под собой ног – до того легко с ним было танцевать. Каждый раз, провожая партнёршу к подругам, Степан возмущался, что музыкант играл мало, а однажды шепнул Лёньке на ушко, что он хотел бы, чтобы этот танец никогда не кончался. Лёнька свои эмоции держала при себе, понимая, что, если хоть чем выдаст своё неравнодушие к Степану, её посадят под домашний арест. Как она хотела быстрее стать старше! А Степан, будто читая её мысли, говорил: «Расти, Лёнька! Покуда вырастешь, я на холме у кривой берёзы дом выстрою, самый красивый в деревне, чтобы было куда тебя привести, когда замуж за меня выйдешь». Лёнька прятала свои счастливые глаза от людей, но у неё это плохо получалось: счастье переполняло её и вырывалось наружу. Это волшебное чувство первой любви было с Лёнькой всегда. Чем бы ни занималась красавица, в мыслях она вальсировала со Степаном. Засыпая, девушка представляла их будущий дом на холме возле кривой берёзы, где она – сказочная принцесса, а Степан – принц. И даже объявление о начале войны (оно застало молодёжь деревни, когда они возвращались с танцевальной площадки) было бессильно омрачить мечты Лёньки. Девушка могла часами смотреть на возвышенность у кривой берёзы, представляя свой будущий дом, полный любви, света и счастья. Она нисколько не сомневалась, что немцы в их деревне Великое Поле – явление временное и что восемнадцать парней, среди которых был и Степан, ушедшие в партизаны все в один и тот же майский день 1942 года, скоро вернутся домой. Не было у Лёньки страха перед войной. Отец Лёньки с первых дней работы подпольного райкома партии на Бегомльщине был связным у партизан. Он часто посылал своих дочерей с донесениями в партизанский отряд или с заданием получить какую-либо информацию о немец ких формированиях в близлежащих населённых пунктах. Лёнька легко справлялась с его поручениями – она была рада выполняя задание отца, встретить Степана. Но, к её великому огорчению, отец в партизанский отряд чаще посылал се стёр, потому что Лёньке приходилось напряжённо работать со швейной машинкой: она ночи напролёт шила маскировочные костюмы из парашютной ткани, ремонтировала одежду, пекла вместе с матерью хлеб для партизан. Степан мог появиться в деревне только под покровом ночи, чтобы забрать в отряд еду или вещи. Как-то осенней ночью Лёнька услышала стук в окошко. Когда она поднялась с постели, отец уже с кем-то разговаривал, вернее, ругался. Лёнька приклеила своё ухо к отверстию в дощатой пере городке и поняла, что он ругает Степана за то, что тот пришёл к ним домой без особой надобности. Степан сказал отцу, что завтра у него сложный день. Он не знает, чего от этого дня ждать, и что, будучи неподалёку, зашёл, чтобы хоть одним глазком на Лёнечку взглянуть.– Я тебе покажу Лёнечку! – ворчал отец. – Ещё раз сюда заявишься, пеняй на себя, мало не покажется! У меня две старшие дочери есть, на них заглядывайся, а Лёнька ещё ребёнок! Вон от сюда! Чтоб духу твоего не было! Степан ушёл, а девичье сердце рыдало от досады, что не удалось перекинуться со Степаном ни словом, ни взглядом, и прыгало от радости, что пришёл Степан к ним в дом, чтобы с ней, с Лёнечкой, повидаться, и даже не побоялся отцу сказать об этом! Хотя этого нельзя было делать. Сейчас отец не допустит их встречи. Не такая она и маленькая, ей уже шестнадцатый год пошёл. Скорее бы повзрослеть! Она взяла в руки свою картину, на ко торой вышивала дом с резными ставнями на высоком холме у кривой берёзы, погладила её, поцеловала и уснула со счастливой улыбкой. Весь следующий день в деревне было неспокойно. Было слышно, что совсем близко грохотала война. Все сидели по домам в тревожном ожидании чего-то страшного. И только Лёнька с мечтательной улыбкой на устах заканчивала работу над своей вышивкой. Дом её мечты уже существовал на холсте. «Интересно, – думала она, – будет ли похож этот дом на тот, который построит Степан?» К вечеру звуки близкого боя утихли. Домашние укладывались спать, когда к Лёньке подошёл отец и попросил её выйти из дома для серьёзного разговора. Вдали от дома, ближе к лесу, стояли четыре конные повозки, возле них – отец и соседи – дед Кузьма и дед Василий. Отец обнял Лёньку и сказал, что сегодня вблизи деревни Пустоселье во время боя погибли наши ребята, партизаны. К нему поступили сведения, что завтра их трупы немцы решили повесить на столбах вдоль дорог. Наша задача: выкрасть у немцев, вывезти и захоронить тела убитых.
– Тётка Зоя разрешила взять свою кобылку только тебе, Лёнечка. Ты можешь отказаться ехать с нами, если тебе очень страшно. Решай сама. Но каждая повозка на счету.
Лёнька никогда не ходила на похороны – боялась мёртвых людей, но у неё даже мысли не было отказаться от задания. Кобылкой тётки Зои Лёнька пользовалась частенько. Это была миниатюрная (по сравнению с другими лошадьми), рыжая, норовистая и очень умная лошадка – за время войны немцы три раза отнимали её у тётки Зои, но Рыжуха всякий раз возвращалась домой. Не каждый желающий мог зауздать Рыжуху. У Лёньки с этой лошадкой было полное взаимопонимание. В обозе кобылка следовала строго за другими лошадьми, и Лёньке не надо было ею управлять. На возу под соломой лежали ящики с оружием… Ехали очень долго. Когда обоз остановился, отец приказал дочке остаться на опушке леса и в случае тревоги кричать голосом вороны. Девушка повиновалась. Павел Лукич привязал Рыжуху к своей повозке, и все, кроме Лёньки, пошли дальше. Было холодно и страшно. Лёнька услышала волчий вой и забралась на дерево. Небо запорошило снежком. Руки и ноги закоченели… Ожидание казалось вечностью… Обоз двигался очень тихо. Он появился в поле зрения Лёньки неожиданно. Павел Лукич шёпотом подозвал дочку к себе и, передав поводья Рыжухи ей в руки, сказал, что сейчас она должна вести кобылку под уздцы, глядя только себе под ноги.
– Не смотри, Лёнька, ни назад, ни вперёд. Тебе лучше не видеть тех, кто лежит на повозках, – сказал он. Лёнька шла рядом с Рыжухой, глядя только себе под ноги. Кобылка казалась ей горячей, как кипяток. Тело девушки потихоньку отогрелось. Желая отвлечься от мысли, что она на своей повозке везёт трупы людей, Лёнька попробовала подумать о чём-то хорошем. Память девушки, как на киноплёнке, демонстрировала ей мгновение, где Стёпка поцеловал кисет, который она сшила и, украсив вышивкой, подарила парню. Она улыбалась, вспоминая, как мрачнело лицо Стёпки, если кто-нибудь успевал пригласить её на танец раньше него. Её преследовали счастливые, горящие, кричащие о своей любви глаза Стёпки. Но жестокая реальность не за медлила напомнить девушке о себе. Она почувствовала свои ноги в воде. Обоз двигался через речку по бревенчатому настилу из недавно спиленных деревьев. Ноги Рыжухи соскальзывали с круглых брёвен. Кобылка падала, вставала и шла дальше, волоча за собой страшный груз к месту захоронения. Валенки Лёньки насквозь промокли и отяжелели. Девушка со всех сил старалась идти как можно быстрее, чтобы не отстать от обоза. Наконец, обоз остановился. Кромешная тьма этой ужасной ночи стала рассеиваться. Лёнька чётко различала неподалёку силуэты людей с лопатами и на сыпь земли над свежевырытой братской могилой. Закрыв глаза, девушка обняла двумя руками Рыжуху, будто желая с помощью доброй лошади укрыться от происходящего… Подошёл отец, обнял дочку и попросил у неё прощения.– За что? – недоумевала Лёнька. Отец нередко обижал домашних своей несдержанностью – за крепким словцом в карман не лез, но прощения никогда ни у кого не просил. Что это с ним?!– Прости, доченька, старого дурака. Прошлой ночью Степан к нам заходил, хотел с тобой увидеться. Я не позволил, – сказал он, не глядя в глаза дочери. Лёнька снова не узнала своего отца: «Он что, не против, чтобы мы со Стёпкой встречались?! Он считает меня взрослой? Не верю!» Дед Василий попросил Лёньку отойти в сторонку и забрал из её рук поводья. Девушка глянула на свою повозку как раз в тот момент, когда дед Василь вёл Рыжуху под уздцы мимо неё. Её взгляд упал на мёртвую руку партизана, которая сжимала вышитый ею кисет… Лёнька не могла, не хотела верить своим глазам: на повозке вместе с другими окоченевшими трупами лежало без жизненное тело Степана…
   С того ужасного дня долго никто не видел прежней Лёньки – девушка боялась мечтать… Прошли годы, прежде чем она снова смогла полюбить…   
     Моя мама – ветеран ВОВ, связная бригады Железняк Тарасевич Леонида Павловна прожила 94 года, из них 63 – браке с моим отцом, замечательным человеком, ветераном ВОВ Тарасевичем Юльяном Клименьтьевичем. Им вместе удалось построить свой дом, полный любви, света и радости. Они вырастили шесть прекрасных дочерей. Но история о расстрелянной мечте юной Лёньки живёт в нашей семье и передаётся из уст в уста, из поколения в поколение.
 
 
 
                Мамина яблонька
         Говорят, что  души умерших,  дорогих нам людей, с небес наблюдают за нами, помогают  чем могут. Шурочка знает об этом не понаслышке. Она  уверена, что душа её мамы  прилетает на яблоньку, которую  та  посадила незадолго до того, как фашисты сожгли её вместе с домом,  вынудив оставить  на этой земле  сиротами безмерно  дорогих  материнскому сердцу,  нуждающихся в её ласке, тепле и заботе  детей.  У Елены их было семеро: пять сыновей и две дочери.  Двое старших ребят ушли на  фронт и мечтали о скорой встрече с любимой мамой. Не судьба… Младший  сынок встречал её на небе: он оказался там раньше Елены– умер от неизвестной болезни. Не уберегла…  Вскоре после своей кончины женщина встретила на небесах свою восемнадцатилетнюю дочь Марию: девушка, истерзанная фашистами в концлагерях,  умерла, вернувшись с Германии после освобождения,— не смогла оправиться от перенесённых страданий.
        Душу  Елены не отпускали  от себя трое малолетних детей–погодков . Особенно страдала без мамы её младшая доченька  Шурочка (когда Елены не стало, девочке было всего три года). Малышка завидовала всем детям, которых их мамы гладили по голове, целовали, обнимали, вытирали слезинки с лица, дули на разбитые коленки…  Шурочка, нуждаясь в утешении,  бежала к маминой яблоньке и рассказывала ей свои горести – девчушка ощущала присутствие  мамы  среди ветвей дерева.  Малышка  обнимала шершавый ствол, закрывала глаза представляя как натруженные, огрубевшие, но самые желанные и ласковые руки матери расчёсывают ей волосы, гладят личико, вытирают слёзы и засыпала в дорогих  объятиях, под волшебные звуки маминой песни…
        Шурочка помнила всё, о чём говорила с ней во сне мама, могла спеть   мамины песни, но не помнила   дорогие черты её облика. Каждый поход девочки к маминой яблоне закачивался  удивительным сном, где её мама жива. Во сне малышка старалась получше разглядеть  мамино лицо,  но желанный образ таял  вместе с пробуждением, исчезая из памяти. Шурочка завидовала своим братьям  утверждавщим, что  помнят маму, и что Шурочка на неё очень похожа  –  такая же красавица. Мальчишки  часто просили свою младшую сестричку спеть для них  и внимали каждому звуку как заворожённые, удивляясь, откуда девочка знает песни мамы. Мамины колокольчики  в голосе Шурочки заставляли слушателей замирать от восхищения. Братья рассказывали, что когда их мама пела  ( во время жатвы или  любой другой крестьянской работы),  соседи также бросали все свои дела и слушали её, боясь шелохнуться...
        Однажды, когда Шурочка в очередной раз уснула на траве под яблонькой, а отец взял её на руки, чтобы отнести домой, девочка проснулась и услышала недовольное ворчание мачехи  в свой адрес: «Вядзьмарку вырадзілі – ні  спёка, ні холад ёй не шкодзяць, ні камары, ні мурашы яе не ядуць!” Шурочке  хотелось возразить мачехе: “Ядуць! Яшчэ як ядуць! Толькі побач з мамінай яблынькай мяне ніхто не кусае! Толькі там  пры любым надвор’і  ўтульна!” Но девочка  изо всех сил притворялась спящей, чтобы подольше оставаться в сильных отцовских руках.
    Отец не баловал дочурку лаской, на руки брал редко,  а с мачехой у Шурочки  отношения совсем не сложились. Даже соседям казалось, что новая жена отца(для  Шурочки – тётка Фруза) ненавидела свою падчерицу: отцу напраслину на ребёнка наговаривала, еду от девочки прятала, одевала в лохмотья.  Самое обидное для малышки было то, что это происходило на глазах у отца, но он, как старик из всем знакомой сказки, молча позволял злой тётке издеваться над своей доченькой. “Не сумуй дачушка! – золата і ў попеле блішчыць! А каб прыгожай, ды здаровай быць, ногі трэба трымаць у цяпле, галаву ў холадзе,  а жывот у голадзе!”—смеялся он на просьбы девочки  заступиться за неё. Шурочка ждала, что мачеха когда-нибудь прикажет отцу отвезти  дочку  в лес,  и он её отвезёт... Одна заступница  была у девочки – яблонька.
       Однажды  мачеха  не постеснялась  при отце  отвесить малышке   подзатыльник – без всякой причины. Шурочка в слезах бросилась к маминой яблоньке, а отец, желая угодить мачехе, пошёл  вслед за дочуркой, угрожая ремнём. Яблонька, будто желая утешить девочку, сбросила ей в руки  наливное яблоко, да такое красивое, каких  малышка никогда не видела. Но как только мужчина  приблизился к ребёнку, яблонька зашумела так, что Шурочка не сомневалась: дерево гневно ругается на отца и бросает в его  лицо яблоки с такой силой, что  на нём  появились ссадины... Отец стоял как вкопанный не в состоянии сдвинуться с места, будто среди ветвей неожиданно увидел кого-то...
      С тех пор мачеха не решалась в присутствии отца на Шурочку голос повышать. Гадости ей делала исподтишка…
        Взрослея, девочка научилась прощать мачехе обиды.  Однажды она услышала от соседки, что за годы войны  тётка Фруза похоронила всех своих одиннадцать детей и мужа. Её самые младшие доченьки-близнецы были ровесницами Шурочки и мачехиной племянницы Тани, чью семью вместе с односельчанами расстреляли немцы. (Таньку, едва живую,  среди трупов нашли и принесли тётке.)  Фруза выходила племянницу. Она относились к ней лучше, чем к падчерице, но мать Танечке  заменить не смогла, не позволила чужим детям занять в своей душе место её родных кровиночек…  Танюшка  завидовала Шурочке, что у той есть яблонька…
          А Шурочка, взрослея, убеждалась, что унаследовала от своей матери не только красивый голос, но и очень  ловкие руки, которые всё могут делать не хуже других:  стирать, чинить одежду, еду готовить… «Ня ўмееш тое, за што не бярэшся!”—любила приговаривать  мама, приходя в сны  дочери. И Шурочка, наблюдая за  мачехой,  училась постигать хитрости простого крестьянского быта и даже научилась на заплатках своей одежды вышивать цветы и листочки так, что модницы ей завидовали… 
         Подрастая, Шурочка превращалась в умную, талантливую, красивую девушку. Она хорошо ладила со своей сводной сестрой и отвечала взаимностью на любовь и заботу старших братьев. Братья поспешили пойти на «свой хлеб» и старались, по возможности, баловать  сестричку вкусностями  и красивой одеждой. Особенно нежно относился к Шурочке   Алексей. Мачеху это  раздражало… Тётка Фруза безуспешно старалась поссорить брата с сестрой.
       Однажды  Алёше на его домашний адрес  пришло письмо от девушки, которая в то время работала учительницей в местной школе. Письмо почтальон вручил мачехе , и та, разглядев, от кого пришла весточка для Алексея, обратилась Шурочке:
– Шурка!  Открой письмо и почитай вслух: у меня  руки грязные!
Девушка, не подозревая неладное, вскрыла конверт, достала письмо и взглянув на  текст,  опешила…
– Как же так? Это письмо  для Алёшки! Ему не понравится, что мы его открыли! – запаниковала девушка…
Мачеха выхватила письмо из девичьих рук.
– Мы?! – притворно возмущалась она. – Кто тебе разрешил читать чужие  письма? Зачем ты его открыла?! – ликовала  тётка Фруза, довольная, что очередная гадость ей удалась!
     На следующий день все в деревне обсуждали, как местная училка скучает по Алёшке: «Думаю о тебе днями и ночами!» – цитировали фразы из письма к Алексею сплетницы.( Мачеха позаботилась о том, чтоб и до отправителя и до адресата дошли сведения, кто открыл письмо и кто распространил его содержание по деревне, во всём обвинив Шурочку)…
       Шурочка бежала навстречу брату, предвкушая, как  он, высокий и сильный, заключив любимую сестру в объятья, закружит её, как балерину . Но… Алексей не дал Шурочке себя обнять. Он, перехватив её руки в свои, спросил:
– Скажи, только честно: Ты открыла письмо?
– Я, но…
Алексей больше ничего не хотел слушать.  Он холодно оттолкнул девушку от  себя. Столько обиды и горечи в его глазах Шурочка не видела никогда. Она в отчаянии попыталась объяснить Алексею, как всё было, но брат не слушал её. Он метался по комнате, как раненый зверь.
– Уходи от греха подальше! Ударить могу! Никогда не прощу!
       Шурочке казалось, что жизнь рушится … Как же она без Алёшки? Ноги сами принесли девушку к яблоньке. Она  обняла шершавый ствол  и, плача навзрыд, как на исповеди, рассказала о своей беде дереву.
– Помоги мне, мамочка! Ты одна знаешь правду! – рыдала девушка.
      Ветви яблоньки осторожно гладили Шурочку по голове. В какой-то  момент девушке захотелось обернуться. Позади себя она увидела Алексея. У парня по щекам  текли слёзы: он всё слышал. Алёша протянул руки к сестре...
      Больше они никогда  не ссорились. Только любовь и радость общения связывали   Шурочку и её братьев… 
      Любимый человек, замужество, семья, интересная работа , уважение сослуживцев и осознание своей значимости, множество друзей и нехватка времени на отдых,  неприятности… – всё было в жизни у Шурочки. Но, поплакать или поделиться радостью ей всегда было необходимо с яблонькой…
     Тётка Фруза, предчувствуя свою близкую кончину, собрала последние силы, чтобы на коленях попросить прощения у падчерицы.
          Сейчас в душе у Шурочки живёт светлая память о родителях, о милых братьях, о муже. Посещая кладбище, где упокоены дорогие  ей люди, уже пожилая женщина – Александра Климентьевна, заехала на былую родительскую усадьбу, чтобы навестить мамину яблоньку.
         Она идёт к дереву босыми ногами по крапиве, но крапива, как когда-то в детстве – не жжётся. Яблоня встретила женщину пышным цветением,  радостно зашумела и осыпала её своими нежными лепестками, позволив Шурочке в очередной раз почувствовать прикосновение мамы.