Янка. Глава 8

Янкину ненормальную и нелогичную страсть к сладким булочкам и молоку, купленным именно в «Универсаме», на кафедре заметили быстро.
   — Зачем туда тащиться? Можно сбегать в институтскую столовую или в кафе и купить это же молоко, а вместо булки —  коржик, — говорили Янке, а она и под страхом смертной казни не призналась бы в том, что своими ежедневными походами просто пытается загладить свою вину перед большим магазином.
   Прийти к директору «Универсама» и сказать, что она воровала продукты? Нагло и часто? Что сейчас готова за всё заплатить? Правда она лишь приблизительно может сказать, сколько всего съела. Так сделать? Страшно, глупо, страшно глупо и наивно. Да и не поверит никто в то, что Янка лишь недавно осознала, что воровство — оно всегда воровство, даже от голода. Скажут, что дурочкой прикидывалась. А потом что скажут или сделают? В милицию потащат? Или запомнят и в магазин пускать не будут? Все эти варианты Янку категорически не устраивали, поэтому она и решила «компенсировать» свои задарма съеденные булочки ежедневными покупками. Глупо и наивно, но что она ещё может сделать? А кроме всего прочего, выпечка и хлеб там всегда свежие (и выбор есть), да и молоко тоже не бывает вчерашним. Вот так Янка придумала и каждый день, ровно в полдень, бежала за обедом и отпущением грехов. Кафедральные дамы сначала над этим смеялись, а потом смекнули: можно попросить недалёкую и отзывчивую секретаршу купить и им хлеба, молока или колбасы, чтобы после занятий не стоять в очередях и сразу ехать домой.
   Первой ласточкой стала противная Одуванчик — так за глаза звали преподавательницу этики и эстетики («Фигетики», — презрительно уточняла Инесса) за её внешность: худенькая, маленькая, она (было ей лет сорок) всегда почему-то рядилась в чёрное (но то был не в убогий, жалостливый траур, а дорогие, красивые вещи), а светлые волосы взбивала такой пышной, большой, ровной сферой, что у любого, кто видел эту забавную дамочку, сразу же в голове возникало лишь одно слово: «Одуванчик». Несмотря на это ласковое, воздушное прозвище, Одуванчик (звали её Клара Игнатовна) была злобна, противна и жадна. Она единственная отказывалась платить Янке два рубля в месяц за мытьё посуды (чаёвничать на кафедре любили, а вот тащиться потом с чашками и тарелками в туалет, к старой раковине, желающих не было) и поддержание порядка в маленьком холодильнике и на особом, «обеденном» столике.
   — Она целыми днями зад отсиживает, ей эта вынужденная прогулка только в удовольствие! — отбрехивалась Клара, когда после получки все подходили к Янкиному столику, благодарили её за порядок и награждали рублями. — Кроме того, она шабашками неплохо подрабатывает! На кафедральной пишущей машинке, между прочим, даром! — этими словами Одуванчик переходила все границы человечности и вступала на земли скользкие, вонючие.
   Янка бы поняла, если бы Одуванчик была из племени нуждающихся, голодных людей, считающих каждый рубль, но Клара Игнатовна, как уже было сказано, была одета дорого, богато, обожала золотые украшения, а на работу ездила исключительно на такси.
   — Сволочь она, просто жадная сволочь, наша цветочная игогошка! — так однажды презрительно сказала о ней Инесса и непонятно добавила:
   — Далеко укатилась хурма от яблони, а еще говорят, что в роддомах никого не подменяют! Как же! Гляньте на этот живой гербарий! Ах, какая у нашей вздорной, прижимистой, склочной Клары удивительная матушка! Золото, а не женщина, правда, ядовитая.
   Янка робко попросила объяснений, но Инесса, уже сожалея, что сболтнула лишнее, отмахнулась.
   — Ерунда! Занимайся своей жизнью!
   А Янка именно ей и занималась. Если бы Янку спросили, счастлива ли она, она бы впервые в жизни ответила: «ДА!» Если бы её спросили, чего ей не хватает, Янка бы ответила: «Парижа, Падуи и финских зимних сапог». Если бы её спросили, к чему она стремится, Янка бы ответила: «К Парижу, Падуе и финским, зимним сапогам». Многие Янку бы высмеяли за подобную приземлённость. Надо же, какие «высокие» стремления, особенно обувные! Но Янка бы лишь презрительно фыркнула на подобные придирки. Человек она простой и маленький и желания у неё такие же. Думайте, что хотите, а лучше живите свои жизни и не суйте носы в чужие! Янка вот своей невероятно довольна и в будущее смотрит уверенно, можно даже сказать с оптимизмом. Ведь всё так славно складывается! Работа, можно сказать, любимая, уютная, денежная (Янка прислушалась к Инессиным словам, перестала рьяно экономить и какое же она получала удовольствие от лёгкого транжирства и возможности порадовать и себя, и бабу Лизу вкусным тортом или дорогой колбаской), но, что Янка ценила больше всего, в её жизни была стабильность, рутина успокаивающая и сладостная: работа, приятные домашние обязанности (бабушка учила Янку «хозяйновать», так она говорила, то есть натирать окна старыми газетами, готовить и правильно мыть полы), выходной, за который нужно успеть сделать столько дел, что голова радостно кружилась. Ежемесячное посещение отца и мачехи (как со знанием дела говорила спятившая баба Фрося, жить им оставалось совсем капельку, но соседка ошибалась), чтобы слегка разгрести мусор, накопившийся за время веселья, подкинуть харчей и червонец. Мачеха от такой щедрости плакала пьяными слезами, а папаша то умилялся, то требовал увеличить дань, говоря, что дочка живёт шикарно, вполне может и поделиться с тем, кто её в люди вывел.
   — Ты на себя намекаешь? — презрительно спрашивала Янка и отстранённо, как на чужого, смотрела на маленького, худого человека с почерневшим лицом. — Обойдёшься! Вы на десятку дня три гулять будете! Дать вам больше, зальётесь и помрёте.
   — Ах ты, гнида! Родному отцу в мелочи отказываешь? — отец иногда лез с кулаками, пытаясь вырвать из Янкиных рук сумку, но быстро скисал. А Янка вглядывалась в его физиономию и всё пыталась отыскать в ней хотя бы тень того весёлого парня, которого без памяти любила мама.
***
   Единственной каплей дёгтя в Янкиной судьбе, были причитания бабушки Лизы по поводу её, Янкиного одиночества.
   — Человек так устроен, что не может жить один! Тебе всенепременно нужно выйти замуж, родить деток, ведь...
   — Во-первых, кто на меня такую страшную взглянет, а во-вторых, зачем плодить уродство, — перебивала бабушку Лизу Янка и строго махала рукой, мол, всё, закончен разговор!
   Но упрямая бабка не сдавалась, говоря, что Янка своим нежеланием вить гнездо наносит непоправимый вред человечеству. Что если все девушки, чья внешность не подходит под стандарты красоты современного общества, начнут выбирать монашеский образ жизни? Что тогда будет? Коллапс и пустыня, наполненная стариками и старухами. И кто в этом будет виноват?
   — Ты, Яна! — строго говорила бабушка Лиза и приглашала на чай очередного кандидата в мужья, присмотренного, конечно же, в поликлинике (удобно и умно! можно тайком посмотреть карточку и узнать, есть ли у жениха серьёзные болячки или же он мается обыкновенным несварением от холостяцкого образа жизни). Выбирала она людей почтенных, поживших, понимающих, что красивая жена — это та ещё головная боль, а жена внешности средней надёжна, как старенький «Зингер». Но то ли судьба у Янки была такая, одиночная, то ли кавалеры привередливыми были, но никак Янкина личная жизнь не складывалась.
   Бабушка Лиза тихонько оплакивала свою «бездетную» старость. Танечка, кровиночка, выскочила замуж в Москве и носа на родину не кажет, наверняка стыдится убогой бабкиной квартиры, а когда изредка звонит, на все вопросы о детках отвечает злобным, раздражённым шипением. Яночка — умная, хорошая девочка! А жениха никак не найдёт. Молодым красавиц подавай, а кандидатам повзрослее интересны послушные, вялые невесты. А невзрачная Янка, что огонь на ветру. Жжётся, огрызается, не желает быть покладистой женой. Уж как баба Лиза её уговаривала, как мудростью женской делилась, всё строптивице в одно ухо влетало, из другого просачивалось в песок.
   Инесса тоже Янку слегка покусывала по этому важному вопросу, говоря, что внешность у Янки не такая уж и страшенная, и не с такой физиономией в ЗАГС счастливо ходят, причём, не по одному разу.
   — Ага, во второй раз, чтобы развестись! — ехидно замечала Янка, но Инесса продолжала зудеть, что настырный комар:
   — Вот перестанешь ходить с этой причёской тифозного каторжанина, и на тебя обязательно обратят внимание! — внушала Янке Инесса и пристально, жестко осматривала подопечную с макушки до пяток.
   — Не перестану! — Янка упрямо сжимала губы и продолжала стричься «под уголовника» (так папаша как-то пошутил).
   — Дура! — срывалась Инесса. — Глянь на себя! Фигура нормальная, одета ты прилично, в подол не сморкаешься, работа есть! Чем ты хуже других? Сходи в субботу в ЗАГС, посмотри, каких крокодилиц в жёны берут! И живут они потом счастливо, между прочим!
   — Вы что-то ещё раз туда не собираетесь, — дерзила Янка, а Инесса, лишь на мгновение поколебавшись (вмазать ли зарвавшейся протеже по физиономии или же обратить всё в шутку?), отвечала с ехидным смехом:
   — Мы с Мишаней —  люди опытные и знаем: незачем портить нашу прекрасную любовную связь грязной посудой и не глаженными рубашками. Сама подумай! Это же чувство с большой буквы! Возвышенное! Светлое!
   Янка сначала не могла понять: Инесса дурит ей голову или же действительно верит в это? И стеснительно спрашивала:
   — Но он же женат! Вы же... он же...
   — Изменщик? А я разрушаю брак? Ну, так думаешь?
   — Какая разница, что я думаю! Это же так и есть на самом деле!
   — Так, да не совсем. Мала ты ещё, чтобы понять! Да и мы с ним когда-то женаты были, так что это не совсем измена.
   — Но...
   — Всё! Достаточно!
   Инесса переводила разговор на другую тему, а Янка про себя тихонько думала: «Разберитесь уже со своими сложными отношениями, а ко мне не лезьте! Мне и так хорошо!»
   Если и лукавила Янка, обманывала саму себя, то лишь немного (ох, немного ли?). Хотелось и ей любви, отчаянно хотелось! Но она это своё желание придавила тяжёлой гирей, втоптала в самое дно сердца, убеждая себя, что для таких, как она, жизнь любящего мужа не припасла. И о чём тут говорить? Лучше смириться и жить, как живётся. Копить на Париж и Падую, читать запоем, навёрстывая упущенное (если бы не секретная просьба Павла Ивановича, Янка так бы и не поняла прелести путешествий в выдуманных мирах), и радоваться, что есть всё это у тебя!
   Янка и радовалась, искренне и удивлённо, крепко вцепившись в то, что суровая судьба милостиво кинула в цепкие, крепкие Янкины руки, а всё остальное... все вздохи и бешеный стук сердца, все слёзы и мечты... Пусть они утихомирятся, а потом и вовсе исчезнут! Янка и без них проживет! Наверное... возможно.... вполне возможно.
   Дом, работа, покой и уверенность. Что ещё человеку нужно?
***
   Как уже было сказано Клара Игнатовна Одуванчик первая сообразила нагрузить Янку лишней работой.
   — В «Универсам» пойдёшь? Купи мне, пожалуйста, две бутылки молока и две баночки сметаны, — так однажды приказала Янке Одуванчик (стоит ли удивляться, что Янка эту даму с трудом терпела) и скрупулёзно, до копейки, отсчитала деньги.
   Янка не стала спорить и отказываться, ей не сложно, всё равно за булочками побежит.
   — Яночка, птичка, а не купишь ли ты мне кяту? — вторая просьба последовала от самого Павла Ивановича, который выдал Янке два рубля, а когда она, выбрав и купив самую большую и свежую, попыталась отдать ему сдачу, яростно замахал руками. — Что ты, милая, мелочи какие! Купи себе мороженое! — Павел Иванович ласково посмотрел на Янку, и ей показалось, что он чуть не погладил её по голове, как любимую внучку.
   — Спасибо, — прошептала Янка и покраснела, а потом зачем-то разоткровенничалась:
   — Я деньги собираю на поездку. Очень хочу фрески Джотто посмотреть!
   Павел Иванович смеяться не стал, конечно же, но глянул на Янку удивлённо, с интересом и лишь сказал:
   — Джотто? Вот как! Молодец! Достойная цель!
   Янка запоздало испугалась, что эта её тайна, мечта, такая несбыточная и неподходящая Янке, станет известна всей кафедре, и Янку поднимут на смех. Куда, мол, собралась? Ты себя видела? Кто ты такая? Кто тебя пустит в Европу? Но Павел Иванович либо забыл о Янкиных словах (что вряд ли), то ли, как и Инесса (недаром он её любил и выделял, называя не птичкой, как всех своих подчинённых, а жар-птичкой), умел держать язык за зубами.
   Янка, слегка пожурив себя за излишнюю откровенность, поволновавшись, успокоилась, отметив для себя, что в этом сволочном мире, населённым разными алкоголиками и бандитами, а также склочными одуванчиками, попадаются очень добрые и порядочные люди. И Янке страшно повезло, что она их встретила.
***
   Три года Юлечкиного декрета подходили к концу быстро, словно и не было их.
   — Ах, Яночка, птичка ты наша! Жалко с тобой расставаться! — так однажды сказал Павел Иванович Янке.
   Янка пожала плечами. И ей было жалко уходить, но что делать!
   — Яночка, голубчик, — Павел Иванович (он дождался, когда кафедра опустела и стеснительно, робко, как школьник, подошёл к Янкиному столу) мялся и тёр нос, словно не решаясь что-то сказать.
   Янка удивилась. Грехов за собой она не ведала, искать другую работу ей в любом случае придётся, это не та новость, которой начальник не хочет расстраивать, так в чём же дело? Откуда в спокойном кафедральном столько неуверенности и робости?
   — Яночка, я знаю, что иногда ты допоздна тут задерживаешься, всё печатаешь...
   — Вы же мне разрешили! — тут же насторожилась Янка.
   — Да, да, не спорю! Тут в другом дело... Я супруге хочу подарок сделать. Особенный, — Павел Иванович умолк и снова начал энергично растирать нос.
   — Вы хотите, чтобы я вам помогла? — спросила Янка, даже не представляя, как она может это сделать.
   — Да, какая ты догадливая, Яночка! Но видишь ли... Гм, как бы это сказать. Это не запрещено, ничего такого там нет, но почему-то его не печатают, а я бы хотел... — Павел Иванович, внимательно оглянувшись по сторонам, вытащил из портфеля самую обычную папку с завязками. Очень толстую папку. — Вот! Ты можешь мне перепечатать этот роман? Я заплачу тебе, обязательно заплачу, но только это нужно держать в тайне, понимаешь? Не то, чтобы за это могут наказать, нет. Все в курсе, все читают, но, видишь ли, не издают его! Поэтому вот так и получается! Ты напечатаешь, а у меня друг, переплётчиком всю жизнь работал, он мне красиво всё оформит, не как эти листочки, — он бережно погладил затёртый картон.
   — То есть вы хотите, чтобы я перепечатала этот роман? Верно? — удивилась Янка. Какая пустяшная просьба, а столько слов и волнений!
   — Да, только это тайна, ты поняла?
   — Поняла. А почему тайна?
   — Потому что... — Павел Иванович замялся, покраснел, и Янке стало его жалко.
   — Неважно, почему. Я всё поняла!
   — И славно! Вот тебе ключик, всё будешь запирать в нижний ящик моего стола. Ясно? Ты только не торопись и не ошибайся! А я заплачу тебе, сколько скажешь! Договорились?
   — Договорились, — ответила Янка, зная, что ни рубля она с Павла Ивановича не возьмёт. — Я прямо сейчас начну. Хорошо?
   — Отлично! Ты же моя птичка! — Павел Иванович аккуратно положил папку на Янкин стол и ушёл, а Янка развязала тесёмки и на первой странице увидела следующее: «М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита».
   Имя автора было ей абсолютно не знакомо, название тем более она никогда не слышала и, чтобы хотя бы знать, что такого особенного в этом романе, почему его не печатают, а Павел Иванович устраивает из пустяковой просьбы целую драму, решила хотя бы мельком просмотреть несколько страниц. Просмотрела первую, тут же внимательно прочитала её, перешла ко второй и... пропала, исчезла из этого мира, растворившись в невероятной истории.
   Янка очнулась, когда желудок, измученный непривычным постом, ворчливо забурлил, а телефон на столе Павла Ивановича гремел встревожено и монотонно.
   — Яночка, куда ты пропала? Я уже в милицию собралась звонить! — заполошно прокричала в трубку бабушка Лиза, а Янка, на секунду удивившись точному бабушкиному слову «пропала», именно что пропала Янка, ещё не вернувшись из невероятного путешествия, только и смогла ответить:   
   — Работа срочная была, скоро приеду.
Продолжение следует.
©Оксана Нарейко