Я знаю ты больше не придешь

В тот день вокруг меня были только птицы. Это такое необычное ощущение, когда ты стоишь в самом центре огромного парка, а вокруг тебя то вспархивая в самую ввысь, то роняя себя в лёгком полёте на землю, маленькими комочками летают приветливые птички. Не пугаясь прохожих, пернатые прыгают по булыжной мостовой, жадно подбирая с плит безвозмездно презентованный им корм. Они резко взлетают вверх, будто договорившись между собой, поднимаются над самой головой и снова приземляются. Я засмотрелась на них, почувствовав, как воздух стал наполняться влагой, знаменуя, что подплывшие и сгустившиеся над сквером тучи, напомнят о себе проливным дождём. Небо резко опечалилось, отправив за грустные облака блёклый круг слабого солнца, безнадёжно пытающегося прогреть осенний воздух. Я поправила воротник старого пальто, приподняв его и сжавшись под его тонкой тканью, встала с деревянной скамейки. Мои лёгкие туфельки на высоком каблуке просто не вынесли бы нашествия дождя. Я поторопилась, заметив, как и птицы разлетелись, почуяв настрой неба. Дневник, в котором корявым почерком я делала быстрые записи, я уложила в сумку, а сумку повесила через плечо, шагнув вперёд…

…Он был не такой, как все. Удивительно, но в его карих глазах будто останавливалось время, замирала вся жизнь. Мы были ровесниками, а мне казалось, что у него не было возраста. Он был мудрым семьянином и маленьким дитятей одновременно, и обе его ипостаси я одинаково нежно любила, относясь к каждой с особым пониманием. Его возраст менялся вместе с каждым прожитым им днём, с каждым приобретённым опытом, с каждым новым знакомством, с каждым разочарованием, с каждой прочтённой книгой, я же будто застряла в прошлом, облетая жестокую землю на розовых облаках, веря в людей, вечерами перечитывая Библию, а по воскресеньям просматривая серии новых мультфильмов от Уолта Диснея. И мы любили друг друга так, как только могут любить друг друга два совершенно разных человека. Мы и вправду были очень разными…

Я стояла на берегу спокойного моря, мои ноги прогревал тёплый золотистый песок, а он покорял всё новые и новые вершины самых опасных гор. Мне было грустно там, где было весело ему, а ему хотелось быстрее домой оттуда, куда безудержно тянуло меня. И эта была любовь. Самая настоящая пламенная любовь…

В тот самый день, когда над огромным гектаром современного комплекса парка собрались тёмные тучи, принёсшие с собой холодный дождь, он сидел на деревянной скамейке, внимательно вглядываясь в окружающее так же, как и я, рассматривая бездомных птиц и тоже совершенно не замечая прохожих. Он сразу привлёк моё внимание, несмотря на то, что в тот день в парке было особенно многолюдно. Я медленно прошла мимо него, вернее, попыталась это сделать, потому что в один момент, когда до его скамейки мне оставалось несколько шагов, каблук моей туфельки резко подвернулся, и я со всего маху свалилась на холодный асфальт, почувствовав, как к лицу сразу подкатил жар стыда. Плюс с неба стали сыпаться крупные капли дождя, в одно мгновение превратившего меня в маленькое мокрое пятнышко на фоне всего города. Самое страшное для меня ещё со школьных времён — оказаться в неловком положении, особенно если вокруг было столько людей. Он сразу же встал с места и бросился ко мне, помог подняться, вглядываясь в моё искривлённое от смущения и боли лицо. Эти туфли до сих пор стоят в моём шифоньере… Хромая, я шла до такси, а он, улыбаясь, вёл меня под руку, запрыгнув вместе со мной в тёплый салон машины. Мы вместе дожидались возвращения моей туфельки с ремонта у маленькой будки большеносого мастера, который усердно с ней возился, укрывшись от дождя под тонким картоном завалявшейся поблизости коробки. Прошло всего лишь пятнадцать минут, и я дождалась приглашения в ближайший ресторан выпить по чашечке чая, подсохнуть и прогреть замёрзшие руки. Впрочем, мы не обошлись одним чаем, а сытно поужинали. Я с таким удовольствием уплетала картофельные котлеты, медленно разжёвывая кусочки обжаренного мяса, и запивая всё это апельсиновым соком. Он же обманул желудок овощным салатом, стараясь больше говорить, чем есть.

На следующий день мы уже держались за руки, ещё через день целовались в подъезде, уловив момент, когда рядом не было ни души. Мы вылавливали эти мгновения из повседневности и обыденности, делая сами себя счастливыми, ведь из этих коротких, ярких мгновений и складывалась вся наша жизнь.

Он очень любил лето. Я любила осень. Он любил морские волны, белые облака, запах неба, приморский парк, шум, дискотеки. Я любила вальс жёлтых листьев, серые облака, запах дождя, кофе и бессмысленные сериалы по вечерам. Я будто старела, а он молодел. Я будто стояла, а он бежал. И в этом была наша изюминка, наше преимущество. Я любила его, начиная с аккуратно уложенных назад чёрных волос до кончиков пальцев, скрывая это чувство за стенами гордыни. Я ревновала его к незнакомым прохожим, иногда стесняясь признаться себе в этом. Он тоже скрывал свои чувства, прикрываясь отрепетированной улыбкой, когда что-то становилось не так, когда к его маленькому сердечку подбегали подозрительные мысли. Я была романтичной гречанкой, он весёлым, жизнелюбивым турком. Меня, после появления на свет бабушка, с любовью назвала Кайла, ему отец подарил имя Али…

Мы сняли маленькую, но уютную квартиру на третьем этаже пятиэтажного дома. Одна комната была со вкусом переделана в две, где в минимально тесных, но уютных условиях разместилось всё. Пространства было достаточно на двоих, встречающихся утром за завтраком и вечером на маленьком диване у телевизора. Наш старый каменный дом смотрел на центральную улицу. А вместе с ним и мы, удобно устроившись на балконе и обнявшись, смотрели на ту же улицу, считая минуты счастья и тихо молясь, чтобы эти минуты тянулись вечность. Со дня переезда я стала просыпаться рано. Часы показывали шесть. Я готовила завтрак, будила любимого, нежно прикасаясь губами к его тёплому лбу. Он неохотно выползал из-под тёплого одеяла, сонным голосом желая мне доброго утра, в то время, как оно уже было добрым, ведь рядом был он. И как-то по-разному каждое утро светило солнце, как-то по-разному по городу разгуливал ветер и светило прихворавшее солнце, по-разному мы просыпались, понимая, что неизменно только оно, самое красивое чувство на земле, неизменна наша любовь.

У Али были необыкновенные глаза, необыкновенный взгляд. Я любила их цвет, их глубину, их пронзительность и спокойствие, с которым он на меня смотрел. Я любила его сильные руки, плечи. Любила его лёгкую походку, любила запах его красивых волос, но при этом закапывала в себе это чувство, чтобы моя половинка не «зазналась». Я была уверена, что с той же тонкостью и силой он любит меня и принципиально скрывает от меня свои чувства, позволяя мне довольствоваться самым малым. Мы разбегались каждый по своим делам до восьми утра и встречались уже вечером, обычно на автобусной остановке. Он с поношенным кейсом в руках, который суеверно не хотел менять на новый, я с огромной сумкой, напичканной бумагами, смотрящейся упитанно в моих хрупких руках. Мы обнимались так крепко, будто с момента расставания прошла вечность, и, взявшись за руки, мирно шли в маленький, набитый всем, чем можно, маркет за углом, делясь друг с другом впечатлениями прошедшего дня, покупая чипсы, напитки, орешки, холодные закуски, и закусывая губу в предвкушении нагрянувшего на порог вечера и грядущей долгой ночи.

Да, бывало, когда мы чувствовали себя чужими и так явно ощущалось, что мы разные, и так резко друг от друга отличаемся, но эти мгновения так быстро, сами по себе исчезали, не оставив после себя и следа. Просто в наших сердцах всё плохое быстро забывалось, мы не оставляли в сердцах зла. Мы жили мгновениями, минутами, из которых складывалась наша жизнь. Это, наверное, удивительно, но мы никогда не думали о будущем, не делили нашу жизнь на этапы. У нас не было прошлого, потому что мы его забыли. Раз и навсегда. Мы не рассказывали друг другу о том, что было в жизни каждого до нашего знакомства, не рассказывали друг другу старых историй, не делились ощущениями и впечатлениями, тянущимися из прошлого. Мне не было интересно, кто был у него до меня, ему не было интересно, кто был у меня. Мы оба понимали: людям из прошлого нет места в наших сегодняшних буднях. Они безвозвратно остались там, где им, так получается, было положено остаться. Сегодня я и Али были вместе…

Чайник резко засвистел, и я отложила в сторону карандаш, вспомнив, что надо заварить чай. Я была одна в нашей маленькой комнатке. На стене умиротворенно тикали часы, разукрашенная телеведущая спортивного канала что-то нашёптывала себе под нос, будто чувствуя, что ничего из сказанного ею никому не интересно, она торопливо оповещала о последних новостях. Мне тоже это было не интересно, и потому я мимолётным взглядом безучастно смотрела на мелькающие картинки, резко выползающие на светящемся экране таинственного телевизора. Сегодня у меня был выходной, и я решила для себя бессмысленно поваляться на диване и заняться благородным ничем. Записывая в дневник свои мысли в уголке странички, я рисовала каких-то странных человечков, при том они получались у меня такими смешными, что непроизвольно на моём лице расплывалась задумчивая улыбка. Откуда появлялись эти образы, я не понимала. Я рисовала жёлтым карандашом бледное солнце, серым - луну, голубым- облака, экзотические деревья, странных животных, и на листе получился бессмысленный, спонтанный рисунок моих переполненных фантазией мыслей.

Но чай получился вкусным. Я любила добавлять в него подсушенные корки фруктов – апельсинов, бананов - и наслаждаться их тропическим ароматом. Ещё утром я скинула несколько коротких смсок любимому и тут же получила на них взаимный ответ. Мы часто переписывались в течение дня, коротая время, проведённое вдали друг от друга. Из смсок получалось, что у него немного болела голова, он поел во время обеда, выпил бокал яблочного сока и очень скучал. Последнее сообщение было особенно приятным. Я потянулась на стуле, почувствовав в плечах усталость, и протянула руку к телефону, чтобы скинуть Али маленькое напоминание о себе, как вдруг на экране засветился его номер. Я улыбнулась своим мыслям и приложила аппарат к уху, как вдруг в ответ на моё ласковое «да» по ту сторону в панике мне отозвался незнакомый женский голос. Я спустила ноги со стула и внимательно выслушала её. Али стало резко плохо, он потерял сознание, и его увезла в центральный госпиталь, немедленно прибывшая в офис машина скорой помощи. Я пошатнулась, закидывая сознание миллионами вопросов и натыкаясь только на одно – надо скорее бежать к нему! А ведь секунды назад всё было так хорошо, ведь всего лишь секунды разделяли нас друг от друга, ведь всего лишь несколько десятков километров стояли между мной и ним. Я не стала задавать лишних вопросов, понимая, что некогда ждать на них ответы. Джинсы я застегнула уже в такси, чувствуя, как по спине потекли холодные капельки пота. Что-то странное творилось внутри меня: сначала меня бросило в жар, потом резко стало знобить, в глазах темнело, а иногда что-то мелькало у самого носа… какие-то рисунки, недопитый чай, стрелки часов, последние строчки смс. Последнее смс. Да, смска, датированная 03.05.2016 с одним единственным «скучаю» в тексте осталась навсегда в моём телефоне. Больше Али мне не напишет. Никогда…

Ворвавшись в пропитанный запахом лекарств госпиталь, я как вкопанная встала у ресепшн, несколько секунд пытаясь прийти в себя.

— К вам недавно прибыл Али Гювен, — повторяла я, будто все остальные слова из меня высыпались и куда-то разбежались.

Высокая баба в белом халате, не поднимая головы, порылась в своём безмозглом компьютере и холодно назвала мне номер палаты, неохотно показав рукой, куда мне нужно пройти, и снова опустила свою выкрашенную в рыжий цвет голову над скопившимися на столе бумажками. 405 палата была на четвёртом этаже, и я не стала ждать лифт, бросившись к лестничной площадке. Вот он, мой Али!

Он лежит на маленькой больничной кровати, прикрытый синей простынёй. Над ним системный баллончик с какой-то прозрачной жидкостью. Глаза у него закрыты, а руки спокойно лежат по обе стороны. В правую руку вколота игла с наконечником– бабочкой, зафиксированная белым скотчем. Он ровно дышит. Бледные губы сжаты. Я чувствую его тёплое дыхание, запах его парфюма, который он прыснул на себя, стоя перед зеркалом в коридоре. Он цел, и я выдохнула.

— Али, мой Али, что с тобой? – шепнула я, аккуратно прижав свои тёплые губы к его холодному лбу.

Он медленно открыл глаза и как-то странно улыбнулся, ни как всегда тепло и радушно, а как по принуждению, натянув на лице что-то вроде улыбки, чтобы поддержать свою напуганную Кайлу. Он сжал мою холодную руку и приложил её к своей груди, в которой с надеждой стучало принадлежавшее мне одной его сердце.

— Не надо было беспокоиться, зайчонок, - медленно произнёс он и снова закрыл глаза.

Ему было больно, я чувствовала это, и тут, мне внезапно стало страшно. Я стала бояться столпившейся вокруг палаты больничной тишины, этой обречённой пустоты, вселившейся в здешние прикрытые бежевой краской стены. Мне стало страшно оставаться за пределами этой больницы без Али, и я медленно положила свою переполненную мыслями голову ему на грудь. А часы тикали, надменно показывая на циферблате «4».

Невысокий врач с серебряной сединой над правым виском, как привидение, появился у дверей палаты, уставив на нас свои маленькие глазки. Мне почему-то стало спокойнее, когда он подошёл ближе к Али, прикасаясь к его лбу своими аккуратными руками, присматриваясь к движению его зрачков, щупая его холодные руки. Белый халат, видимо, вселял надежду. На несколько моих взволнованных вопросов доктор сначала ответил молчанием. Характер, видимо, был у него такой, потому я тоже замолчала, стараясь ему не мешать и дать возможность осмотреть Али. Высохшие губы доктора зашевелились, и по комнате в мгновение разлетелся его хриплый голос.

— У вас часто бывают такие обмороки?

Али почему-то ненадолго задумался, обернувшись ко мне, и тихо шепнул:

— В последнее время часто. И ещё меня мучает головная боль, особенно под утро.

— Да, его начинает тошнить и появляется рвота,- вспомнила я, обернувшись к доктору.

На что он украдкой посмотрел на меня и сделал отметку на белом листе.

— Вас тошнит, когда вы двигаете головой, меняете положение головы? – продолжал доктор.

Али задумался, снова взглянув на меня и тихо выдохнул «да». И я замерла в оцепенении. Замерла, поднимая из памяти каждое проведённое вместе мгновение и понимая, что происходящее с Али было намного серьёзнее, чем стоит ожидать. Значит, он что-то от меня скрывал. В глазах стали мелькать обезболивающие таблетки Али, часто попадающие мне под руку, и без которых он не уходил на работу. Его часто мучила головная боль, особенно под утро, и он принимал сразу несколько таблеток, запив их тёплой водой, и сразу юркал под общее одеяло, впихнув голову между подушками. Я вспомнила об этом тут, в этой холодной палате 405.

— У меня часто бывает ощущение тумана перед глазами, будто у самого лица мелькают тысячи мушек, — напрягал память Али.

— Не наблюдали ли вы, не ухудшается ли у вас зрение? – доктор снова поднял глаза.

Али кивнул головой. Сглотнул, и тяжело выдохнув, спросил:

— Доктор, что со мной?

Доктор тяжело выдохнул, будто находя в каждом слове, что произнёс Али, некое подтверждение своим профессионально настроенным мыслям, постоянно витающим в его мудрой голове. Белый халат терпеливо продолжил:

— Через пару часов ответы анализов будут готовы. Надеюсь, Али Гювен, всё будет хорошо! – закончил он, и будто испарился, оставив Али на синей больничной постели, а меня у его головы с заплаканным лицом и дрожащими руками.

— Милая, — Али протянул ко мне руку и взглядом указал на место рядом.

Я присела, всматриваясь в его побледневшее лицо и чувствуя, как сильно отбивает пульс настороженное сердце. Сколько вопросов стало бегать в мыслях, столько всего стало проскальзывать внутри, искалывая мою душу.

— Ни о чём не беспокойся, родная! – он улыбнулся,- У меня такое несколько раз было на работе, и я потому не стал тебя беспокоить. Всё обойдётся. Это обычная мигрень. Я видимо, устал. Мы сейчас работаем над одним проектом, поэтому я сильно перегружен.

Я сжала его руку в знак поддержки. Больше ничего я сделать не могла. Я и Али будто остались за крепко запертой дверью, в замочную щель которой хриплый, надменный голос немного неадекватного врача медленно зачитывал нам приговор.

Эти несколько часов, пока мы ждали ответы анализов магнитно-резонансной томографии (МРТ), длились вечность. Часы неустанно тикали, почему-то теперь до крайности раздражая меня своим спокойствием и дёргая за нервы. Иногда мне хотелось подпрыгнуть на полку, содрать их со стены и, несколько раз ударив об пол, вышвырнуть из окна. Всё это время мы держались за руки. Я чувствовала, как тяжело давалось это ожидание Али, как страх разгуливал по всему его телу, отчего он вздрагивал, всматривался в окно и снова закрывал глаза. Несколько раз появлялась медсестра, приносила воды, протягивая Али какую-то таблетку и тоже исчезала, закрыв за собой дверь.

— Что у нас на ужин? – улыбнулся Али, и я мысленно пробежалась по кухне, вспомнив, что ничего не успела приготовить.

— Тогда пойдём в ресторан, — он привстал, выпрямив спину, и я поправила смятые подушки, чтобы любимому было удобнее.

Я, действительно, уже соскучилась по нашему уютному уголку. Али становилось лучше. Я чувствовала, что боль стала отступать. Цвет кожи резко выровнялся, а на щеках появился румянец. Видимо, таблетки той самой медсестры стали чудотворно действовать.

— Ко мне, кроме тебя, никого не пускают. Надо бы предупредить ребят, что всё хорошо, — он протянул мне телефон, и я включила аппарат.

Телефон зашумел, оповещая о пришедших смс и звонках. Я вычитывала пришедшие смс-сообщения, отписывая обратно слова признательности за беспокойство и внимание. Али слушал и крепче держал меня за руку, дав понять, что ничего и никто ему не интересен.

— Твои коллеги приезжали сюда, но их к тебе не пустили, чтобы не беспокоить тебя, — произнесла я.

— Никто не нужен! Всё, что мне нужно, рядом со мной!

Я улыбнулась и прикоснулась губами к его холодному лбу, как вдруг у дверей палаты послышались шаги и, постучавшись в дверь, всё та же медсестра, пройдя внутрь, вежливо попросила меня пройти за ней. Я чувствовала, как Али ждёт ответа, что он ужасно хочет домой и потому быстрыми шагами я пошла вслед за ещё одним белым халатом, резко появившимся в нашей жизни, по бесконечно длинному коридору в самый последний кабинет.

А вот и он, всё тот же немногословный доктор. Вот он такой задумчивый и усталый, такой серьёзный и разбитый, старается сдерживать волнение и не раскачиваться в высоком чёрном кресле. Вот его шкафчик с медицинскими книжками, грамотами, вот задумчивые комнатные цветы на подоконнике, отвернувшиеся от его стола ко двору, вот и стул, на который я тяжело опустила своё усталое тело, а вот и ответы на МРТ и все остальные анализы Али. Да, на папочке так и написано печатными буквами «АЛИ ГЮВЕН». Это точно мой Али. Эти самые ответы так долго ждём я и мой любимый. Ждём, чтобы перестать беспокоиться, есть себя изнутри, собраться и уйти отсюда в нашу уютную квартирку, по дороге закупить сладости и закуски, отужинать, разместиться перед светящимся экраном телевизора, переживая за вымышленных героев бесконечных сериалов.

Но этот немногословный доктор поставил точку на всём, чем мы жили. Он и его страшный диагноз, да ещё и эти ответы уничтожили всё, просто сгребли в одну кучку мечты, надежды, будущие дни и сожгли их прямо у меня на глазах, огласив наш приговор, дав по нему разъяснения и выразив самые убедительные сожаления. У Али была агрессивная форма опухоли головного мозга… на последней стадии! Глиобластома…без каких-либо шансов! Опухоль удалить не удастся, так как она с большей вероятностью продолжит свой рост. Продлевать жизнь Али белый халат решил лучевой и химиотерапией с темозоломидом, пообещав пятнадцать месяцев… жизни. Без лечения Али продержится три…

Я дослушала, покачиваясь из стороны в сторону на этом жёстком стуле, что предложил мне этот… врач… Я посмотрела вокруг, чувствуя, как всё содержимое кабинета стало вращаться вокруг меня, я махнула головой в знак отказа, когда медсестра предложила мне легендарный корвалол, я опустила глаза, потом подняла их в самый потолок, ковыряясь в сознании и пытаясь убедить себя, что это сон… страшный сон… это ужасный кошмар!

У моего Али. У этого светящегося, доброго человечка был рак. Эти три буквы, соединившись в роковое сплетение, поставили крест на всём! Как бы ни пытался успокоить и подготовить меня шаблонными фразами доктор я всё, к сожалению, понимала. Я всё поняла, и потому раскачиваясь из стороны в сторону, дошла до скамеечки в коридоре и присела на неё, собирая все возможные силы и натягивая на лице самую лживую и неестественную маску «всё хорошо», подготавливаясь тем самым пройти в палату к Али.

Время пошло назад.

Вечер. Такой странный. Самый странный вечер в моей жизни. Я села в жёлтое такси, которое медленно поплыло по городским улицам вслед за одинокой машиной скорой помощи. Али госпитализировали и перевозили в центральную онкологическую клинику. Я смотрела за мелькающими в окне такси витринами магазинов, светофоров, переполненных людьми ресторанов. Я смотрела и только теперь поняла, что и моя жизнь разделилась на две половины – прошлое и то, что есть сейчас. Будущего для меня без Али не было. Я рылась в интернете, вычитывая статьи об этой страшной болезни и уже не ощущала распухших от слёз глаз и губ.

— Ханум, — вдруг заговорил таксист, уставив на меня зелёные глаза через зеркало заднего вида.

— Да, — чуть слышно выдохнула я, оторвавшись от экрана телефона.

— Я не люблю вмешиваться в не свои дела, но вы плачете, а я не выношу женских слёз. Ни одна девушка, женщина не должна плакать, — таксист смолк, а затем резко спросил – В этой машине едет ваш близкий?

— Да, — повторилась я, стараясь закрыть глаза и больше ничего не говорить, но тут я вдруг почувствовала, что мне просто необходимо выговориться и я продолжила.

— Там мой Али. Али Гювен. Ему сегодня резко стало плохо на работе, и его привезли сюда. Несколько месяцев он мучился головными болями, страдал от головокружения. Мы как-то не придавали этому значения, скидывая всё на усталость, а сегодня произошёл обморок. Выяснилось, что у него глиобластома, — и я не выдержала, снова вспомнив свою боль и уже в ней задыхаясь.

— Успокойтесь, ханум, — он протянул мне салфетку и собрал у переносицы брови, выражая своё сочувствие, — Не теряйте надежду. Вы должны быть сильной… ради него. Теперь ваши улыбка, спокойствие будут продлевать ему жизнь.

Его слова тоже звучали как приговор. Я хотела, чтобы он замолчал.

— Моя супруга умерла от рака восемь месяцев назад в этой больнице, — произнёс он и резко замолчал о своём, за всю дорогу больше не проронив и слова.

И я тоже стихла, почувствовав сильную боль в области сердца.

Белая палата. Я с трудом волочу отёкшие ноги, слыша шелест синих бахил, снова слыша пустоту, тишину. Кофе тоже не помог мне очнуться. Он всего на всего сжёг меня изнутри, всадил в меня тяжёлый нож, заставив меня корчиться от боли, страдать от той несправедливости и бездушности вокруг. Я остановилась, прислушавшись к голосу Али у палаты. Он говорил с врачом. Я замерла на месте, понимая, как за один день из моего Али выжали все соки, как охладел его голос. Воспользовавшись тем, что меня не было рядом, он от всей души жаловался на боль, пронзающую его изнутри тысячами острых предметов, и я содрогалась, желая разделить с ним эту боль. Меня трясло, мучило и убивало то, что с ним происходит.

— Мы будем делать всё необходимое, всё будет хорошо, Гювен Али, — разборчиво договорил врач, и он смолк, наверное, улыбаясь его словам и глупым обещаниям.

А что именно будет хорошо? Я прошла внутрь, решив не оставлять его одного.

Страшное чувство — безвыходность, ещё страшнее — отчаяние. Я так помню эту ночь без него. Помню, как, неохотно повернув ключ в замочной скважине, я прошла в эту квартиру. Тёмную и холодную теперь. Я так хорошо запомнила это безумное тиканье часов. Добраться домой мне помог всё тот же таксист. Он будто поджидал меня у выхода из больницы. В тот день мне не разрешили остаться с Али. Да и он сам потребовал, чтобы я отдохнула, привела себя в порядок. Я очень долго сидела у окна, всматриваясь в наступивший мрак, всматриваясь в ту определённость, внезапно накатившую на город, и мне казалось, что тот же мрак накатил на мою жизнь, та же последовательная определённость ворвалось в моё будущее. Я не сомкнула глаз. Плакать сил больше не было.

Утром мне надо было быть сильной и улыбчивой. Мне очень хотелось верить, что не всё ещё потеряно. Мне предстояла страшная борьба – неравная борьба за жизнь Али. Мне предстояло бороться с невидимым, незнакомым мне врагом с известной жестокостью, коварством и безразличием. Чем сильнее была я, тем сильнее был бы мой Али. На войне все средства были хороши. И впервые за все эти годы мне захотелось чего-то неестественного, чего-то, о чём все эти годы я не вспоминала. Мне захотелось невидимого тепла, неслышного понимания, мой теперь уже знакомый таксист с печальными зелёными глазами вёз меня к христианской церкви. Туда меня везла моя душа.

— Я так часто приезжал сюда, — опустил глаза Ивейди, и я почувствовала, как больно ему вспоминать, как тщетно он пытается избавиться от прошлого.

— Не помогало? — я подняла брови, пытаясь услышать его тихий голос.

— Совсем немного. Я пройду с вами, — шепотом предложил он, и я не отказалась.

Мы прошли внутрь.

— Говорят, это дом Божий. Говорят, отсюда он лучше слышит наши молитвы. Говорят, он всемогущ,- вдруг без остановки заговорил Ивейди, и глаза его наполнились слезами. Да и мои тоже. Как заманчиво и необычно красиво смотрятся слёзы на сильных скулах мужчины.

— Вы будто в обиде на Бога? – я с трудом перевела дыхание, шевельнув обсохшими губами.

— Это не обида, это недопонимание. Вам не кажется, что как-то маниакально устроен этот мир? Маниакально построено общество, политика. Да и все люди в целом маниакальны. Зачем нужен этот жестокий круговорот, где кто как может, так и пожирает друг друга? Зачем нужна смерть? Можно было совсем по-другому сообразить этот мир! — он говорил, а я полуслушала, пытаясь все мысли направить в другое русло.

Ивейди это почувствовал, поймав мой взгляд, отрешенный от реальности, и отошёл в сторону.

Я встала на колени. Луч солнца проникал внутрь, освещая лица на иконах, и я стала молиться. Впервые за всю свою короткую жизнь я стала молиться. Я не знала определённых молитв, не знала, как себя вести в такого рода месте, но это был дом божий, и потому я свалилась на холодный мрамор и продолжала молиться, захлёбываясь слезами и никого не замечая вокруг. Для меня там больше никого не было. Я и Бог, и он должен был услышать. Должен был помочь.

Я почувствовала холодную руку Ивейди на своём плече и поднялась. Платок скатился на плечи и всё лицо распухло.

— Религия – это одна большая легенда. Сказка! — вдруг начал он, заводя машину, — Её создали, чтобы было удобно править массами. Политика и религия– это как две сестры, одна постарше и коварнее, другая чуть помладше, но страшнее. Она порабощает человека, обращая его в закабалённого амбала, мумифицируя его истинные желания, парализуя его возможности, зомбируя его мозг, вытрясывая из тела личность и превращая его… в одуванчик! — он договорил, натянув на лице улыбку.

— Ивейди, вы не верите в Бога? — всхлипывала я.

— Я не отрицаю его наличия! — машина покатила,- просто он далёк от нашего мира, далёк от нас и ему всё равно, что тут у нас происходит! Вот только мы - люди, выстраиваем для него храмы своего унижения, где по своей воле втаптываем здравый ум в сказки каких-то писаний, отвергая науку и расцеловывая незнакомые лица с икон — плоды фантазии нанятого для этих целей художника, — он явно нервничал, потому что несколько раз спутал улицы и проехал мимо поворота на больницу.

Я задумалась. Ивейди замолчал. Нужно было купить для Али фрукты.

В тот день я и Али говорили ни о чём. Запутанные мысли водили нас из одного угла разговора в другой. Я держала его холодную руку, смотрела в его задумчивые глаза. Он больше не улыбался так, как раньше. Он вообще перестал быть тем Али, которого я знала. Между нами будто за одну ночь выросла непреодолимая стена. Я находила этому объяснение, понимая, что скоро… я снова плачу. Мои слёзы больше не подчиняются мне. После химии Али потерял волосы. Они выпали местами и опадали, потому мы решили облегчить мучения и вовсе состричь их, чтобы не переживать при каждом выпавшем волоске.

— Ивейди, доброе утро! — заметила я своего необыкновенного таксиста среди стоящих у больницы такси.

— Доброе, ханум!

— Мне нужен мужской парикмахер, но привезти его надо сюда, — я опустила глаза, мысленно отдаляясь от Али, чтобы не расплакаться посреди улицы.

— Я сам состриг волосы супруги, — Ивейди тоже опустил глаза, — после химии они стали выпадать. У меня есть дома нужная для этого машинка. Если хотите, приеду и сам сделаю, что нужно.

— А вас не затруднит?

— Конечно, нет. Какая у вас палата?

— 28.

Возвращаясь в больницу, я несколько раз оглянулась в его сторону. Всегда аккуратно одетый и не улыбчивый Ивейди завёл мотор своего старого Рено и пытался выехать со двора больницы. Я никогда не спрашивала о его горе, никогда не интересовалась тем, что пережил он. Впрочем, не прошло и получаса, как Ивейди показался в дверях палаты.

— Здравствуйте, Али, — протянул он ему руку, и Али поздоровался, всматриваясь в его интересное лицо.

— Милый, будем стричься? — улыбнулась я, почему-то пытаясь скрыть своё знакомство с Ивейди, и тот будто понял моё намерение, за всё время ни разу не обернувшись ко мне и не заговорив со мной.

Он молча состриг машинкой остатки некогда красивых волос. Али не поднимал голову. В последнее время ему было очень тяжело двигаться. Он стал меньше говорить, больше думать и смотреть в окно.

— Я очень сильно похудел, Кайла! — выдохнул Али.

— Совсем немного, милый, но тебе к лицу — я нагло лгала.

Али исхудал. Его некогда плотное тело превратилось в бледное сплетение костей и суставов, которому всё тяжелее и невозможнее становилось двигаться. Али изменился до неузнаваемости.

— Это всё Бог. Это всё Бог, перед которым мы валяемся, унижаемся. Это всё его издевательства, — вдруг заговорил Ивейди. Он даёт нам лет пятьдесят этой тяжёлой жизни, даже их превратив в настоящий ужас. Это он опутывает нас болезнями, испытаниями, это его маниакальное отношение к земле, — А, может, его и вовсе нет! Может, он настолько далёк, что ему плевать на вас, на меня, на всё человечество в целом! Может, вся эта религия, святые книги – легенда, сказка. Эти папы, муллы — маскарад! — договорил Ивейди, спокойно вытряхнув волосы Али в мусорный бачок.

Али с трудом обернулся к нему, ещё раз заглянув в глаза Ивейди.

— Я будто вас знаю, но не могу вспомнить, где мы встречались. Мне и голос ваш знаком! — Али глубоко задумался, напрягая память.

— Может быть! Мы ещё увидимся. Я — парикмахер, быть может, когда-то вы у меня стриглись…Выздоравливайте, — Али благодарно пожал руку Ивейди, и мы вместе помогли Али улечься на подушки.

Ивейди попрощался, улыбнулся в дверях и ушёл. Я часто меняла подушки за спиной Али, иногда помогая ему привстать и немного посидеть полулёжа, помогая повернуться то на один бок, то на другой, лечь прямо, чтобы не появлялись пролежни. С каждым днём ему становилось заметно хуже. Он медленно и страшно умирал, стараясь всё больше спать, то ли от боли, то ли от вколотых анальгетиков наркотического состава.

Так прошло восемь месяцев.

Эти долгие месяцы страха, боли, слёз, молитв, переживаний. С каждым днём становилось тяжелее, тяжелее бороться, тяжелее жить. Лечение Али требовало больших средств, требовало денег. Я разрывалась между работой и больницей, не теряя веры, что он поправится, хотя последние два месяца Али проводил в беспамятстве. Его сознание будто отключалось, переносилось куда-то далеко. Он что-то шептал, иссохшие губы что-то медленно говорили, отчего впавшие щёки шевелились, натягивая скулы. Али так сильно похудел, отчего по всему телу обнажились и выпирали из-под тонкой кожи его хрупкие кости. От худобы глаза будто выпучились, покрывшись тёмными кругами. Он больше не удерживал чашечку кофе в руках, больше не брал в руки телефон. Он больше не помнил тех, кто какое-то время звонил и интересовался его здоровьем, а потом и некогда звонящие забыли о нём. Несколько раз медсестра приносила конфеты и фрукты, присланные какой-то коллегой Али. В конфеты было вложено письмо, и я читала Али её любовные признания, о которых она так долго умалчивала, я читала о её страданиях и слезах, но мой Али ничего не слышал. Он сидел в инвалидной коляске, уставившись в это проклятое окно, выглядывающее в проклятый двор проклятой больницы. Я молилась о том, чтобы он понял текст, рассказал мне об этой девушке, даже позвонил бы ей и поблагодарил за фрукты, сладости и любовь. Я молилась, чтобы он отведал то, что она послала. Пусть бы даже ответил ей взаимностью, поднявшись из этого кресла и убежав из этой палаты. Я приближалась к нему, чтобы расслышать, смачивая его губы ватным тампоном, но он смолкал. Я клала свою голову на его грудь и прислушивалась к чуть ощутимому дыханию. Внутри Али будто что-то шумело, будто что-то поселилось внутри него.

— Али, ты так часто молчишь? — однажды спросила я его, подкладывая ему под голову валик, чтобы облегчить дыхание.

Он помолчал несколько минут, вдруг ответив,

— Наверное, я уже готов отпустить этот мир!

Резко пошатнувшись, я упала в кресло, внезапно осознав, что это конец. Мой Али опустил руки. С того дня он стал больше спать, я и медсестра подолгу не могли добудиться его. Он не реагировал на попытки пробуждения. Мне казалось, Али перестал распознавать голоса, и всё же каждое утро я напоминала ему день, дату, время, месяц.

— Сегодня 21 марта, милый. Понедельник.

— Сегодня 23 марта, любимый. Среда.

— Сегодня 28 марта, моё счастье, понедельник,- шепнула я в самое ухо Али, оборачивая его неподвижное тело, но он не пошевелился.

Я обняла его совершенно исхудавшее тело, прижав к себе его теперь уже тонкие плечи…

Он очень изменился внешне. Многие из коллег, кто приходил его навещать, больше его не узнавали. Его некогда блестящие карие глаза помутнели, губы иссохли, кожа побледнела. Он исхудал, и теперь его кожа надменно обтягивала тонкий скелет, обнажая все неровности его тела. Зубы моего Али покрылись бледно жёлтым налётом, как бы я ни пыталась их чистить. Мой любимый катастрофически изменился как внешне, так и внутренне. Страшные боли искажали его лицо, заставляли глаза закатываться под самые веки, я выбегала, хватаясь за лицо, понимая, что с каждым днём медсестре становится тяжелее делать ему обезболивающий укол, потому последние недели иглы вкалывались в верхнюю часть ладони. Страшно, что может сделать с человеком болезнь. Страшная болезнь. Для меня стало кошмарным открытием, когда в один из дней, я поняла, что Али забыл моё имя. Он стал жить во временном пространстве, созданным даже не им, созданным ужасным течением болезни. Я умирала вместе с ним. Иногда мне хотелось открыть окно, взять его за руку и прыгнуть вместе с ним в эту неизвестность, но я одумывалась и продолжала бороться за его жизнь. Я продала свой ноутбук, украшения, телефон, всю домашнюю технику, выменивая эти копейки на аппараты, процедуры и медикаменты. Я представить себе боялась, что однажды…

— Сегодня 28 марта, моё счастье. Понедельник!– шепнула я в самое ухо Али, оборачивая его неподвижное тело, но он не пошевелился.

Я обняла его совершенно исхудавшее тело, прижав к себе его теперь уже тонкие плечи, притронулась к его холодному лбу губами, облегчившись, почувствовав, что он дышит, не реагируя на меня, не реагируя на свет, запах, шум, шаги в коридоре.

— А вокруг только птицы, — тяжело выползло из его уст.

Я уже привыкла к словам и мыслям, которые ему раньше свойственны не были, и потому прижала его крепче, как мать прижимала бы к себе засыпающего младенца. Боже, как ужасно больно и страшно было мне в этой тёплой светлой палате, как тяжело было мне от безвыходности, как терзались мои мысли, и болела душа.

— Не уходи, милый! Пожалуйста! Не уходи! — шепнула я, больше не сдерживая слёз, не стесняясь своих чувств, не боясь быть услышанной.

В этих стенах меня бы каждый понял. Каждый раз, когда Али становилось плохо, я вызывала врача, мечась по коридору, но теперь что-то подсказывало мне, что делать этого не надо, больше ему ничего не поможет. Медсестра, да и врач обещали мне, что до смерти Али временно станет легче и у меня появится возможность… попрощаться с ним. Эта возможность не появилась. Он стал дышать тяжелее, прерывисто. Иногда дыхание уходило и не хотело возвращаться.

Я уложила его, поправив подушки, и сама легла рядом, всем телом прижавшись к его сухому телу. Он не открывал глаз, видимо, на это у него не хватало сил. Мой любимый наверняка понимал, что ещё чуть-чуть — и время для него остановится.

— В тот день на улице были только птицы, — собравшись с силами, проговорил Али и резко замер, откинув в мою сторону голову, так что его подбородок упёрся мне в голову.

Я крепко зажмурила глаза, со всей силой обняв его левую руку, вытянутую рядом со мной и прижатую к моей груди. Я поняла: Али умер! Только что! Его болезненное, чуть тёплое дыхание покинуло измученное тело, оставшись в моих волосах. Свободной рукой я натянула на себя и на него тонкое одеяло, прикрывающее его ноги, закрыла нас с головой и сомкнула глаза, пытаясь забыться. Али ушёл, оставив меня в этой безжизненной палате, жестоко заглатывающей жизни людей, роковой судьбой свалившая и его на свою жестокую кровать. Али забрала эта страшная садистка-болезнь, украв у нас будущее, растоптав прошлое, измываясь над ним и надо мной долгие месяцы, выкорчёвывая из него здоровье, чувства, красоту, молодость, память, сознание, мысли, мечты. Мой любимый остывал рядом, я чувствовала как его рука, его ладонь в моей ладони, его пальцы между моими становятся бесчувственно холодными, и меня ничуть это не пугало. Мне совершенно не хотелось открывать глаза. Я хотела умереть вместе с ним, но в то же время понимала, как теперь свободно ему.

Аппарат над головой панически завизжал, скорей всего, оповещая об остановке сердца, и в палате кто-то появился, нарушив наш с любимым покой, вытянув меня из его холодных объятий и поставив, как статую, к стене. Вырвав мою фанатично верную душу из его хрупких объятий, вытянув мою обессиленную руку из его твердеющей руки, безжалостно забрав у меня единственного близкого человека, не дав нам возможности, обнявшись, выспаться после всего вместе пережитого. Запеленав его в белый саван и аккуратно уложив в сырую землю, этот кто-то теперь унёс его навсегда, навсегда разлучив меня с ним, теперь уже выстроив между нами такую баррикаду, переступить которую невозможно.

Даже там, в этой обречённой больнице, в этой душащей палате, я была счастлива. Моя душа, наглухо запершись в измученное тело, была счастлива, потому что в ней жила безграничная, бездонная надежда. Я бежала к нему, перебегая зебру четырёхсторонней дороги и крепко держа в руке коробочку со сладостями, понимая, что, может он и вовсе больше не помнит меня, может боль источила всё из памяти, но была надежда. Ведь, наверняка, он ждал. Он не всё забыл.

Я часто вспоминала последнюю фразу Али.

— В тот день вокруг были только птицы!

Он был прав, в тот самый день, в день нашего знакомства, в том парке были только птицы. Мой Али не замечал окружающих, он внимательно рассматривал этих голубей в серых, голубых перьях. Он любовался их резким вспархиванием в небо, под белые облака, и их посадку на землю, когда на ней появлялся сытный корм.

Он рассматривал их мелкие головки, резко поворачивающиеся из стороны в сторону. Он смотрел и восхищался их свободой, лёгкостью, спокойствием, подбрасывая им жёлтые зёрна корма. Именно о том дне он вспомнил, понимая, что жизнь покидает его тело. Именно в тот день он вернул меня, когда я засмотрелась на него, на книгу, подвернула каблук и со всего маху упала на холодный асфальт прогулочной части парка. Именно оттуда началась наша история. Эти голуби снова здесь. Вот они— резкие в движениях, пугливые и нагловатые, блуждают среди прохожих. Они будто перестали бояться людей. Я подбрасывала им корм, чувствуя, что душа Али радуется, когда они слетаются в стаю и жадно собирают с земли живительные зёрна. Он вспоминал о них перед смертью, он вспомнил о нашей первой встрече, знакомстве, значит, он унёс меня с собой. Он запечатлел в памяти и унёс с собой именно этот день. Это был его счастливый день. Эти птицы были ему памятны и дороги.

Я стала бояться тишины. Я стала бояться резко возникшей в моей жизни тишины. Такой беспощадной, стойкой, обречённой. Она поселилась вместе со мной в этой маленькой опустевшей квартире, вытеснила из неё некогда счастливые дни, выкинула в открытое окно счастливые минуты и превратила мой уголок в маленький музей. Али был со мной. Он жил на фотографиях, в памяти, он жил в своих вещах, он жил во всём, что ему некогда принадлежало, во всём, что о нём напоминало, и я смирилась, смирилась с подселившимся ко мне квартирантом. Я существовала. Не жила, а существовала. Цветная картинка моей жизни превратилась в серый холст. Обыкновенный и столь предсказуемый. Вечерами я бродила по полупустым улицам, прислушиваясь к шёпоту безграничного моря, всматриваясь в безграничное небо, когда-то мы с Али блуждали по этим улицам, крепко держась за руки и мечтая об этой безграничности и вечности.

Ничто не вечно. Вот она, та улица, по которой вот уже восемь месяцев, как я хожу одна. Я, а «внутри» меня надежда. Сейчас шла я, а вокруг тишина. Почему-то я снова иду по ней, к той самой обречённой больнице, к тому самому белому корпусу здания, где люди засыпают и больше не просыпаются. Во многих окнах палат горел свет. Меня передёрнуло. Между мной и зданием был маленький дворик, засаженный высокими деревьями. Как бы мне хотелось пройти этот двор, перешагнуть узкий тротуар, шагнуть к широкой входной лестнице и оказаться в этом фойе! Как-бы мне хотелось снова идти к этой 28-ой палате, зная, что он там. Обезображенный, измученный и истощавший, но там, и он ждёт, я иду – но его нет!

— Добрый вечер! — раздался знакомый голос справа от меня, и я дёрнулась на месте – это был Ивейди.

Его машина, вместе с ещё несколькими жёлтыми авто одинакового назначения стояли у ворот больницы.

— Добрый! — ответила я единственному человеку, оставшемуся из прошлого.

— Вы так резко исчезли, я даже захотел подняться в палату вашего супруга, но потом что-то остановило меня. Кстати, как он? — медленно говорил Ивейди, и голос его то стихал, то становился громче. Он стоял справа от меня, а голос его был вокруг меня.

— Ивейди… — собралась я с силами, заглатывая подкативший к горлу ком боли и слёз, — его больше нет!

Он опустил голову, тяжело выдохнув, а мне хотелось говорить, ведь он видел моего Али, он его знал.

— Мне очень жаль!

— В последние дни ему было очень плохо! – я расплакалась, — Он забыл меня, моё имя. Он всё время спал или бредил. Он говорил сам с собой. Он умирал у меня на глазах. Ивейди, я больше не боюсь смерти. Я вообще больше ничего не боюсь. Я хочу уехать из этого жестокого города. Я бы уехала, если бы не могила Али.

— Успокойтесь. Я понимаю вас. Я пережил всё, о чем вы сейчас говорите. Моя супруга умерла от того же недуга. Та же болезнь сковала и её, — голос его затих, — Пойдёмте, попьём чай!— предложил Ивейди, но я отказалась, покачав головой.

— Знаете, как я нашёл утешение? Я представил, а может, так оно и есть, что ей там лучше, ведь ей больше не больно. Ведь Али тоже было больно. Оставшись здесь, он мучился бы!

Я задумалась, вспоминая каждый день любимого. Вспоминая его болевые припадки, ужас в лице, понимая, что он страдал, мучился.

— Ивейди, мне пора! – больше не вынося боли, протянула я ему руку и, попрощавшись, вернулась домой.

Ещё одна осень наступила совсем незаметно. Она подкралась к городу, обложив небо тоскливыми тучами. Иногда лил дождь. Он мимолетно пробегал по улицам, оставляя после себя на всём городке влажный след. Воздух пропитался осенней свежестью и осенней тоской. В эти дни мне особенно не хватало Али. Так резко ощущалась эта страшная пустота, это горькое одиночество. Каждый уголок нашей некогда общей квартиры напоминал о нём. Я прогуливалась по тому самому парку, а надо мной летали маленькие пернатые комочки, о которых перед смертью вспоминал любимый. Я подняла глаза наверх, задумавшись о чём-то своём, дождик капал мне на лицо, и я мысленно тоже летала вместе с ними в том самом одиноком и вечном небе, как вдруг передо мной появился Ивейди. Он стоял в плотном укороченном пальто, прикрыв щёки приподнятым воротником. Лицо его было удивительно бледным. Меня и раньше удивляла болезненная бледность его кожи. Он улыбнулся, натянув на лице неискреннюю улыбку, и я тоже улыбнулась. Он подошёл ближе.

— В такую погоду разгуливать по парку! – развёл он руками и подошёл ёще ближе.

Я не двигалась с места, не отрываясь от резко нахлынувших мыслей. Мы посидели в маленьком, но уютном кафе, выпив по чашечке горького кофе. Ивейди был немногословен. Удивительно, в который раз мы сталкивались с ним в непредсказуемых для встреч местах.

— Я подвезу тебя! – предложил он, и я всмотрелась в окно.

Дождь усиливался. Ивейди сегодня выглядел очень необычно, как-то странно молчаливым и задумчивым. Наверное, и в его душе наступила осень, и он тоже стал бояться тишины. Машина его такси скользила по мокрым улицам, оставляя позади себя светофоры, дома, людей. Вдруг он остановился.

— А тут я живу! – раздался его хриплый голос, и я повернулась в сторону, куда показывал он.

Большой роскошный дом разместился за высоким каменным забором и резко отличался от остальных соседских домов.

— Какая роскошь! – восхитилась я.

Ивейди обернулся ко мне.

— Понимаешь… я не тот, за кого себя выдаю на самом деле. Такси – это моё хобби. Пойдём, посмотрим дом изнутри.

— Может, как - нибудь потом … — прошептала я.

— Зачем ждать это потом, когда мы сейчас рядом. Я покажу тебе свои чёрные розы.

В доме было двенадцать комнат, я успела посчитать их во время экскурсии. Ивейди шёл впереди, описывая предназначение каждой из них, рассказывая о трудном строительстве, качестве и производстве каждой детали. Проект двухэтажного комплекса напоминал средневековый замок. Ивейди коротко объяснил мне, что у него своя компания.

— Я таксую, чтобы обрести друзей, — он вдруг опустил глаза, протягивая мне чашечку кофе.

— А почему именно перед больницей? – вдруг спросила я.

Наступило минутное молчание.

— Именно оттуда выходят люди, больше всего нуждающиеся во мне, больше всего нуждающиеся в друге! – вздохнул он, и сделав знак рукой, предложил мне пройти за ним.

— Ивейди, вы такой молодой, красивый, неужели вам тяжело обрести друзей…

— Меня не каждый понимает! – по длинному коридору мы прошли в самую отдалённую комнату.

Она была пустой, потому что голос в ней отзывался эхом. Ивейди щёлкнул по включателю, и в комнате стало светло. Я дёрнулась на месте, увидев, перед собой огромный крест, свисающий с потолка и занимающей чуть ли не всю комнату. Как его сюда завезли?

— Я часто общаюсь с ним, — голос Ивейди изменился, мне стало по-настоящему страшно.

Я всегда уважала личное мнение и свободу каждого, но тут у меня мороз по коже.

— Ивейди…

Но он меня не слышал, он не отвечал. Его мысли были далеко от этой комнаты, от всего его окружающего. Далеко от меня.

— Ивейди, — ещё раз прошептала я, и он повернул в мою сторону лицо.

У меня мурашки пробежали по коже, когда он бросил на меня взгляд.

— Мне кажется, уже поздно. Я устала и очень хочу домой.

— Ты можешь остаться у меня. Я всё равно сейчас уезжаю, barbarus hic ego sum, quia non intelligor ulli, — он изменился в голосе.

— Извини, Ивейди, я не поняла, — переспросила я, не поняв последней фразы.

— Варваром я здесь кажусь, потому что никто меня не понимает. Это латынь! Пойдёмте, — предложил он, и мы вышли из дому.

Уже стемнело и мне очень хотелось домой.

— Ивейди, у тебя очень красивый дом. Да, и вообще, ты очень интересный человек. Расскажи о себе, — я хотела немного разогнать собравшиеся над ним тучи, пока он вёл машину, стараясь быстрее довезти меня домой.

— Ты и вправду, хочешь обо мне что-то узнать? – он посмотрел в зеркало дальнего видения, обрушив на меня свой зелёный взгляд.

— Да, — почему-то смутилась я.

— Очень мало кто на этой земле обо мне что-то знает. Всем известны лишь мои страшные стороны. Меня сравнивают с ужасом. Придали мне какой-то страшный вид, окрас, образ. А на самом деле всё совсем по-другому, — говорил он, всё сильнее и сильнее надавливая на педаль газа.

— Ивейди, я не понимаю тебя. Говори со мной открыто, что происходит? – я чувствовала, что больше не сдерживаю нервы.

— Мне очень одиноко. Мне одиноко среди вас людей, потому что я никому не могу открыться. Я не могу рассказать о себе правду. Меня не каждый примет…

Я замерла, стараясь обдумать сказанное им, стараясь разобраться во всём сказанном, но Ивейди резко остановился, и я узнала свой дом.

— Мы доехали, — прошептал он, не дав мне что-либо произнести.

Я сошла. Надавив на педаль газа, он скрылся в темноте вечерней улицы.

Так прошёл сентябрь, октябрь, ноябрь.

Он исчез… Как странно бы ни получалось, но мы больше не сталкивались.

Мне и самой становилось интересно, почему все эти месяцы я ищу его в толпе прохожих, почему мои глаза постоянно внимательно осматривают округу, стараясь наткнуться на него. Наверное, я искала ответы на застрявшие в душе вопросы. Я понимала, что только сам Ивейди мне может рассказать о самом себе. Сознание носило меня по самым дальним своим краям и иногда мне становилось страшно от своих же мыслей. Кто ты Ивейди? Почему ты не выходишь из моей головы? Этот молодой человек со странным мировоззрением, со странностями в общем и с привлекательной внешностью был единственным, с кем я могла спокойно говорить об Али, с кем я могла делиться воспоминаниями, которые согревали меня изнутри. Наверное, сейчас во мне говорит моральное одиночество, эта пустота вокруг говорит за меня.

Али, я очень по тебе скучаю.

Может, поэтому я снова с трудом волочила уставшие, больше не подчиняющиеся мне ноги к молчаливому порогу жестокой больницы.

— Здравствуйте, молодой человек! – обратилась я к молодому таксисту.

Он повернул ко мне голову, внимательно всматриваясь в моё лицо из своей машины. Он принял моё приветствие.

— Я ищу своего знакомого. Его машина всегда стоит здесь. Несколько месяцев, как я его не вижу.

Удивление, внезапно появившиеся на лице таксиста, меня шокировало.

— Ханум, я пять лет, как здесь стою, но такого таксиста я не знаю.

Земля стала уходить у меня из-под ног. Это было невозможно.

— Может, он не правильно назвал своё имя. Он невысокого роста, у него тёмно-зелёные глаза и чёрные волосы, — настаивала я, — Он всегда стоял здесь. Я не один раз пользовалась его услугами. Кстати, его супруга умерла в этой больнице, —пыталась я доказать своё.

Резко возникшая боль в области сердца превратилась в горькие слёзы, стекающие по моим щекам. Но водитель будто не слышал меня и не понимал.

— Я вас понимаю, ханум, тут человек десять таких таксистов, как я и каждого из них я по имени знаю, знаю возраст каждого. Какой мне интерес что-либо от вас скрывать? Пожалуйста, пройдите вперёд и поинтересуйтесь у любого об этом самом Ивейди.

В полном шоке, но я прошла вперёд. Каждого, кто стоял там, я спросила об Ивейди, каждому описывала его внешность. Кто-то в недоумении, «не знаю такого» раскидывал в сторону руки, кто-то смотрел на меня, как на сумасшедшую. Насколько бы не был удивителен, смешон и необъясним итог, но он был таков, что перед онкологической больницей ни когда не было среднего роста брюнета с тёмно-зелёными глазами, оказывающего услуги такси.

Немного придя в себя, я направилась в сторону дома, где жил Ивейди и который он показывал мне при нашей последней встрече. Ужас, который наполнил меня изнутри, вырвался наружу, и я шла сама себя не понимая, не понимая происходящего. Вот она, та же современная улица, вот они высокие заборы, за которыми спрятались роскошные дома, вот они непроходимые, охраняемые железные ворота, привлекающие взгляды прохожих. Всё так же на местах, как и в тот самый день.

Изо всех сил, что остались внутри меня, я стала стучать в двери Ивейди. За забором послышался приглушённый лай большой собаки. У Ивейди не было собаки. И вообще, как и ко всему остальному, он и к животным относился как-то особенно.

— Что нужно? — за дверями послышался грубый мужской голос.

— Салам. Я хочу видеть Ивейди.

— Тут нет никакого Ивейди, ханум! И никогда такого не было!

— О чём вы говорите? Я была в этом доме и знаю каждую комнату этого дома! Что вы с ним сделали? Откройте в конце концов эту проклятую дверь! —мои нервы больше не выдержали, и голос резко сел.

В это мгновение двери открылись, и передо мной появился высокий, плотный мужчина с нестандартно длинными руками, свисающими чуть ли не до колен. Его мелкие, ничего не выражающие глаза уставились на меня.

— Не заставляйте меня вызывать полицию! Кроме меня, в этом доме никто не живёт и не жил! Это частная собственность!

Я больше ничего не видела перед собой. Со всей силой я оттолкнула в сторону этого мужчину и прошла вперёд. Тот же самый двор открылся передо мной. Разница была только в том, что между деревьями стоял высокий доберман, предупреждающе рыча и не отводя от меня своих звериных глаз. Ещё один шаг значил его нападение, и я остановилась.

Хромая на правую ногу, урод, открывший мне дверь, подошёл ко мне ближе.

— Вы не могли быть в этом доме… Тут нет того, кого вы ищете… Не тратьте время зря! Уходите отсюда!!!

— Я никуда не уйду, не увидев его, — я сделала шаг и поняла, что доберман сделал рывок с места и бросился в мою сторону.

— Стой, Абу!!! Стой! — послышался за мной голос урода, и собака в мгновение превратилась в неподвижный камень, резко замерший на месте.

Во дворе не было тех самых чёрных роз, которые с восхищением показывал мне Ивейди. Я направилась в сторону входа в дом, и этот урод последовал за мной, но больше он ничего не говорил. Следуя за мной шаг за шагом, он будто создавал мне условия, чтобы я могла сама убедиться в том, что Ивейди тут нет. Внутри всё в доме было по-прежнему. Почему он должен был прятаться от меня? Почему я его ищу? Эта тёмная комната в конце коридора была моей последней надеждой, но и эта надежда не оправдалась. Большие окна, сквозь которые внутрь проникал свет, были аккуратно обставлены цветами. Огромный крест, свисающий с потолка и занимающий чуть ли не всю комнату, тоже отсутствовал.

Я почувствовала горячее дыхание хромого за спиной.

— Его тут нет и, быть может, он сюда больше никогда не вернётся! Уходите отсюда в конце концов! И никогда сюда не возвращайтесь!

Ничего не слыша и не видя перед собой, я прошла весь длинный коридор и покинула дом. Только страшное рычание Абу, всегда готового к нападению, сопроводило меня до самых ворот.

Значит, это была судьба! Смысл всей моей жизни, скала моего будущего — Али, покинул меня, попрощавшись с измученным телом в холодных стенах той ужасной больницы. После его ухода единственный, кто слышал голос моего сердца, Ивейди исчез из моей жизни так же странно, как и в ней появился. Я не хотела с этим мириться. Сознание водило меня по своим тёмным углам. «Я немного по-другому отношусь к религии» - вспомнила я слова Ивейди, которые он неоднократно повторял. Его больше не было в этом доме. В этой комнате не было того самого креста, с которым всегда разговаривал Ивейди. Значит, он был там, где есть крест. Значит, Ивейди, ты в церкви!!! Я нашла тебя, и завтра я к тебе приду…

Страшная трагедия произошла сегодня по улице Аднан Сиххата. Водитель BMW сбил пешехода, выходящего из церкви, сразу скрывшись с места происшествия. Личность пешехода установлена, хотя установить личность управляющего транспортным средством пока не удалось. Двадцатичетырёхлетняя Кайла Мазадакис скончалась на месте. Поиски водителя и автомобиля продолжаются. По факту возбуждено уголовное дело.

В этот день все местные каналы в один голос оповещали о случившимся. Кайла его нашла. Да, он был в церкви. В той самой, в которую он несколько раз её привозил, и она молила в ней Всевышнего, чтобы Он помог Али.

Ивейди сидел, выпрямив спину и аккуратно сложив руки на груди. Он сидел лицом к стоящему в церкви кресту. Она подошла к нему, узнав его фигуру ещё у входа. Она села рядом с ним.

— Это невероятно! Я отказываюсь в это верить! – прошептала она. — Это невероятно!

— Почему же? – и по церкви разлетелся хриплый голос Ивейдиа, — ведь вы, люди, всегда должны во что-то верить. Почему же вы не хотите поверить в меня?

Кайла вздрогнула. Ивейди сидел неподвижно, не меняя положения головы и не отрывая холодного взгляда от креста.

— Потому что ты страшен, Ивейди! — чуть слышно проговорила она.

Ивейди усмехнулся.

— Конечно! Ты права! А всё потому, что ваши художники, страдающие от психического расстройства, изрисовали меня с бычьими рогами, с козлиными ногами. Это они по чьему-то обдуманному, мерзкому заказу придали мне этот извращённо красный окрас, сделав меня в вашем представлении маниакальным идиотом, скупающим ваши никчемные души! Это неудачная пропаганда. Ошибка религии и её лживых, развратных представителях. Это им выгодно, чтобы вы, люди, меня боялись, потому что я ближе к вам, чем ваши сердца, которые бьются внутри вас. И что во мне страшного, Кайла Мазадакис? – Ивейди чуть приподнял голову и повернул руки ладонями вверх, аккуратно уложив их на колени, — Вот он я! Вот две мои руки, две ноги, вот оно моё лицо, вот моё тело и вот мои чувства!!! – шептал он, иногда делая голос сильнее, отчего в церкви слышалось чуть слышное эхо, — Вот моё человеческое имя!

Кайла молчала, мысленно обдумывая всё услышанное.

— Я один из ангелов. Такой же, как они, красивый и свободный, один из любимых ангелов Божьих! Я его любимый Ангел! Сегодня я тут, рядом с вами, только потому, что не поклонился вам, смертным, ненасытным, продажным людишкам! Вы даже представить себе не можете, насколько я вам близок, но вы меня боитесь, бежите от меня! — голос Ивейдиа резко сменился и стал тише, — Мне нужен друг. Мне надоело это молчание. Эта тишина. Словно одиночество — моё наказание! Стань моим другом, Кайла Мазадакис! Возьми меня за руку!

— А где же Бог? – голос Кайлы задрожал, а глаза наполнились слезами.

— Уже больше четырёх тысяч лет, как он покинул вас, подлых людей, пожирающих друг друга! Его больше тут нет. У него есть дела поважнее! – Ивейди протянул свою руку в её сторону. — Или возьми меня за руку и пойдём вместе, или же навсегда уходи отсюда.

Кайла перевела взгляд на руку Ивейди и, немного подумав, привстала с места, не отрывая глаз от его лица. Она прошла мимо него. Он медленно перевёл взгляд с неё на крест. Сначала нерешительным медленным шагом она прошла ближе к выходу, ускоряя шаг и чувствуя, как сильно бьётся внутри неё сердце, она появилась у порога церкви.

А на улице лил дождь. Совсем недавно свободное и чистое небо теперь было обложено серыми тучами. Всё вокруг резко опустело, будто все жители в один момент покинули город. Кайла глубоко вздохнула. Крупные капли дождя усложняли видимость. Она должна была перейти дорогу, чтобы сесть на нужный автобус, проходящий мимо её дома. Она сошла с тротуара и сделала несколько шагов в сторону остановки, в сторону смерти…

Спустя несколько месяцев.

Совсем немного оставалось до весны. Воздух стал прогреваться. В небе появились перелётные птицы. Город постепенно стал оживляться, становиться красочнее. Небо стало более лёгким и спокойным, деревья больше не раскачивались из стороны в сторону, подтанцовывая ветру. Повсюду были люди. Они гуляли, куда-то торопились, работали, парковали машины, заходили в рестораны, выбегали из школы, влюблялись, страдали, громко смеялись, наивно улыбались, горько плакали, болели, умирали. Все они были здесь, под этим безграничным небом. Под тем же небом заросли зелёной травой могилы Али Гювена и Кайлы Мазадакис, оставив над землёй холодные мраморные плиты, напоминавшие о некогда живших на этой Земле двух молодых людях. На этих плитах не было ни слова об их прошлом, об их жизнях, о пережитом, пройденном. Всё было забыто, кроме имён и фамилий, которые совершенно ни о чём не говорили проходящему мимо посетителю.

У Али больше не было боли, у Кайлы не осталось вопросов.

Он аккуратно уложил чёрные розы, собранные в один букет, оставив его на её надгробной плите, немного постоял, оглядев навечно уснувшее пространство, и очень медленно пошёл к выходу старого городского кладбища. Он сел в своё жёлтое такси, нажав на педаль газа. Старый мотор автомобиля загудел, и Ивейди направился в сторону центральной онкологической больницы. Он припаркует авто в определённом для этого месте, откинет назад сиденье водителя, раскроет только что купленную газету и будет ждать…

22 июня 2017 года
Город Губа, село Армеки