Красные Туфельки

Мне было девять, когда в деревянные двери нашего дома постучался какой-то мужчина.

– Ах, здравствуй, Магеррам, – покраснела мама, схватив его за рукав меховой куртки и втянув внутрь дома.

Магеррам тяжело опустился в скрипучее кресло, вытянув перед собой длинные ноги в заштопанных носках.

– Встань, разложи тарелки и нарежь хлеба! – прошипела мама, раскладывая перед незнакомцем фрукты. – Будешь персики? – заулыбавшись, предложила она ему.

– Чуть позже обязательно попробую, – усмехнулся Магеррам.

Засмотревшись на них, я случайно уронила тарелку с супом. Рухнув на пол, она разбилась вдребезги, резким эхом отозвавшись в полупустых комнатах и расплескав повсюду содержимое. Трясущимися руками я стала собирать неровные осколки, вдруг ощутив холодную ладонь мамы на моей щеке. В глазах блеснуло, а к щеке подкатил жар.

– Дрянь безмозглая! – не сдержалась мама и, схватив меня за волосы, поволокла в сторону входной двери.

Я ощутила во рту безвкусный снег, ударившись лицом о землю и услышав за собой стук только что запертой двери. Мама вышвырнула меня на улицу.

– Гав! – не узнав меня, рявкнул дворовый пёс.

– Это я, Лали! – сдерживая слёзы и потирая руки, проговорила я, озираясь на дверь.

Обычно минут через пятнадцать она открывалась и, когда незнакомый дядя выходил и даже если дядя не уходил, она всё равно открывалась и мама впихивала меня обратно. Но в этот вечер мама обо мне забыла.

Больше не чувствуя ног и замёрзших рук, я посмотрела в сторону будки Лали. Он не спал, уставившись на меня круглыми чёрными глазами. Лали был очень умным и преданным псом. Не помню, как он к нам попал, но помню, что с того самого момента он был посажен на звонкую цепь.

– Лали, – шепнула я, и он ласково замахал пушистым хвостом.

Я с трудом подошла ближе к старой будке и залезла внутрь. Тут было относительно тепло. Холодный ветер не проникал внутрь, а пролетал мимо, лишь посвистывая и подгоняя вперёд пушистые снежинки. Из Лалиной будки я могла наблюдать за моим домом.

– Ты точно также лежишь и наблюдаешь за нами? – обращалась я к псу, на что тот недовольно рявкнул и, улёгся рядом, стараясь большее место в будке уделить мне.

Видимо, мама была пьяна, потому что сквозь свист ветра я отчётливо слышала её невнятный голос. Он становился таким, когда она пила эту прозрачную жидкость из длинной бутыли. Тогда она становилась такой смешной! Иногда Лали резко вылезал из будки и громко лаял в ответ на громкий смех мамы или дяди Магеррама, будто напоминая им обо мне.

– Сюда! Сюда! – стала молить я пса, когда услышала скрежет двери и медленные шаги кого-то по веранде.

Видимо, дядя Магеррам спустился во двор, потому что в будку стал доноситься хруст только что усилившегося снега.

– Заткнись, скотина! – он явно пнул пса под живот, потому что Лали резко застонал и юркнул обратно в будку.

Я обняла животное за шею, прижавшись к нему всем телом.

«Не бойся, Лали!»

– А! Вот ты где, ублюдка! – дядя Магеррам схватил меня за волосы и с трудом вытянул из собачьей будки.

Лали не пошевелился, в его маленьких, но умных глазах застыл страх.

– Издохнешь ведь с холоду! – волок он меня внутрь вверх по ступеням.

Мама лежала на диване у камина, чуть прикрывшись шерстяным одеялом. Она крепко спала. Юркнув к камину, я всячески старалась согреть замёрзшие руки. Дома неприятно пахло. Из того, что приготовила мама, ничего не осталось, я стянула со стола кусок хлеба, наблюдая за дядей Магеррамом.

– Подойди ближе, ублюдка! – скомандовал он, и я медленно подошла к нему.

Он сидел в кресле, посасывая из зелёной бутылки пахучее пиво.

– Это же ждёт и тебя! – указал он на маму, – такая же будешь б…ь! Все вы, бабы, одинаковые!

Я смотрела то на него, то на старый пол, пока не ощутила сильный удар ногой в живот. Меня отбросило в сторону, а от боли загудело в ушах. Кусок подсохшего хлеба так и остался лежать у кресла, в котором он сидел. Скрючившись, и поджав под себя ноги, я закрыла глаза. На сегодня хватит! Лучше уснуть!

Очнувшись утром на холодном полу, я не чувствовала живота. Огромный синяк, размазанный по всему животу, как чёрное облако, не позволял мне ни согнуться, ни разогнуться. Я с трудом доползла до своей комнаты и свалилась в постель.

Сквозь болевой сон я определила, что мама давно проснулась и отмывает грязь вчерашней ночи не с себя, а с полов, со стола и с посуды. Она явно открыла двери, чтоб проветрить комнаты, потому что я почувствовала ледяной холод и крепче завернулась в старое одеяло, стараясь ничего не вспоминать.

Он стал приходить чаще, а спустя несколько недель почти каждый день, стал приносить нам фрукты, иногда мясо и душистую зелень, а в итоге дядя Магеррам и вовсе переселился к нам.

Мама отстирывала его одежду, развешивая изношенные джинсы и пожелтевшее нижнее бельё, готовила сытный суп, сама ходила в магазин, а вечерами подолгу копалась в теплице. Я не помню точно, чем занимался дядя Магеррам, но, по-моему, он работал на ферме в соседней деревне. От него всегда стойко пахло соляркой и машинным маслом.

Возвращался он поздним вечером, как раз тогда, когда на тёмном небе начинали проявляться чёткие контуры пленённых звёзд. Мама стаскивала с него тяжёлые сапоги, укладывала его вонючие ноги на маленькой подставной стульчик у дивана, а сама бежала в баню за горячей водой.

Когда дядя Магеррам приходил, я старалась почти вс время проводить в своей комнате и не показываться ему на глаза. Мне повезло, что он уходил ранним утром и появлялся, как тень, поздним вечером. Так что мне приходилось прятаться в своей комнате около двух-трёх часов, пока, напившись, они с мамой засыпали.

Иногда сквозь сон я часто слышала жуткие мамины стоны. Мне было жаль её. Детское сознание подсказывало мне, что мама так стонет от боли, и однажды, собравшись с силами и поджав под мышку одноухого медвежонка, я маленькими шажками потопала в их комнату, хотя подниматься туда мне было строго настрого запрещено.

Я подтолкнула деревянную дверь, и она чуть слышно скрипнула.

– Мам, тебе плохо? – выдавила я и сделала шаг вперёд.

Мама лежала на постели, почему-то снова совершенно голая. Мне часто приходилось видеть её в таком состоянии, но в этот раз голым был и дядя Магеррам.

– Почему вы делаете больно моей маме? – простонала я, подтирая подтёкшие сопли.

Он меня услышал и, совершенно не смущаясь наготы, сполз с моей мамы и, сделав пару шагов, вплотную подошёл ко мне так, что все его прелести оказались у моего лица.

– Что ты тут делаешь, пиявка? – опустился он на одно колено.

Сначала от удара по голове меня затошнило, потом почему-то швырнуло в сторону и в итоге, сама не знаю как, я скатилась с лестницы второго этажа к самой печи и больше ничего не помнила.

Утром о прошлой ночи мне напоминало опухшее лицо, посиневшие губы, шишка на голове и ссадины по всему телу. Я лежала и глупо смотрела в потолок, а мой одноухий мишка с вшитыми глазами-пуговками так и остался обреченно лежать на полу у дверей маминой спальни.

Наверное, мама меня любила, потому что по субботам она согревала в железной кастрюле воду, разбавляла её холодной водой и купала меня, подстригала мне ногти, расчёсывала волосы и заплетала их в тугую косу, отчего виски у меня натягивались и подолгу зудели.

Мама стирала мою одежду, чистила мои единственные красные туфли, а по утрам жарила мне яичницу с зеленью и сыром.

Очень часто, когда дяди Магеррама не было дома (а дома его не было до самого вечера) к нам приходили другие дяди и мама, всучив мне в руки горбушку хлеба, отправляла меня «погулять во дворе». Я отправлялась чуть дальше, ближе к протекающей поблизости с нашей деревней реке. Я усаживалась на высокий плоский камень и подолгу рассматривала округу.

Когда очередной незнакомый дядя уходил, у мамы появлялось немного денег. Она прятала их в свою подушку, аккуратно зашивая сделанный порез на ткани.

– Мы уедем из этого чёртового места раз и навсегда! – трясла она меня за плечи, а мне приходилось прикрывать нос, потому что выносить запах из её рта было невозможно, ночами мама очень много пила.

«Только дядя Магеррам не должен знать, что дядя Акиф, Сулейман, Сеид, Алиас были у нас», – настаивала мама, и я кивала головой.

С каждым разом этот список рос, и я стала забывать их имена, в конце концов, определив для себя, что лучше дяде Магерраму вообще ничего не знать. Я хватала кусок хлеба, запасалась помидорами и бежала на улицу.

– Я делаю это для твоего будущего, – заискренничала однажды мама.

– Что? – не понимала я.

– Ну, работаю и собираю деньги!

Я задумывалась, потому что буквально через несколько часов то, что мама собирала для моего будущего, спускалось в кассу деревенского магазинчика в обмен на пару литров крепкой водки. Меня это не удивляло и даже не обижало, не вызывало никаких возражений, а даже радовало, когда на оставшуюся сдачу я могла взять с прилавка пакетик жевательной резинки или стеклянных конфет со вкусом клубники.

Я топала вслед за мамой в сторону нашего дома, иногда опаздывая и отставая в шагах, крепко сжимая в руках вкусные сладости.

В школу я не пошла. Я сидела на деревянном подоконнике нашего дома, устремив глаза по направлению к сельской дороге, по которой каждое утро проходили десятки малышей и подростков, спешащих на занятия в школу. Я рассматривала их резиновые сапожки, выпачканные в сентябрьской грязи, их цветные курточки и пальтишки, красные шапочки, мелькающие по утрам туда, а вечером обратно, и вздыхала.

Кто-то возвращался, держась за руки, кто-то одиноко плёлся обратно, кого-то вела бабушка или мама. Тогда я оборачивалась в сторону комнат, выискивая глазами свою маму.

Моя мама, если не стояла у плиты или не стонала в спальне, собирая что-то мне на будущее, то обязательно лежала на обшарпанном диване у плиты, раскинув по сторонам руки, а вокруг валялись зловещие, недавно опустошённые бутылки с дурманящей жидкостью.

– Твоя мама – шлюха! – заявила мне однажды соседская девчонка из тех, что каждое утро ходит в школу.

– И что?

– Ты поэтому не ходишь в школу, – продолжала она, – потому что ты тоже будешь шлюхой?

– Кто тебе это сказал? – привстала я, стараясь быстрее ускользнуть домой.

– Это все знают. А мне моя мама сказала! А ещё, если мой отец ещё раз придёт в ваш дом, моя мама и дядя сожгут его, – она подошла ближе и внезапно плюнула мне в лицо.

Липкая слюна сползла по моей щеке и свисла с подбородка. Я выдохнула и бросилась ей в лицо, схватив её за длинные рыжие волосы, стараясь искусать её изнеженные руки.

На дикие вопли рыжей бестии прибежала её родительница и выместила на мне всю скопившуюся за эти годы злость на мою мать. Я пришла домой в изодранном платье и с разбитым лицом. Мамочка Адели не сжалилась и выдрала мне клок волос на затылке.

– Кто это тебя так? – рассматривал вечером моё лицо дядя Магеррам.

– Никто, – обошлась с ответом я.

– Что ты её рассматриваешь? – спохватилась мама.

– У неё лицо разбито. Это ты так отмутузила её? – оскалился дядя Магеррам.

– Нееет, – протянула мама и уселась ему на колени.

Я спряталась в комнату. На кровати, прижавшись к подушке, сидел мой одноухий мишка, за этот год потерявший свой последний глаз. Единственный друг!

У того, чем занималась мама, значит, было название, и многие мамы деревни это знали. Быть может, поэтому к нам никто не приходил. Никто не поздравлял нас с праздником и не приходил в гости. Быть может, потому мама не отослала меня в школу – там нет места таким, как я!

Дни проходили один за другим одинаково бесполезно. Одинаково серо. Прошла зима, весна промелькнула, а впереди предстояло пережить ещё одно лето.

Лето мне нравилось, несмотря на то, что ночами было душно и невозможно спать, а по старым стенам дома рассаживались прожорливые комары. Летом большую часть времени мама проводила в поле, на нашем участке. Она в одиночку собирала картофель, помидоры, зелёный перец и баклажаны, укладывала их в деревянные ящики и вывозила на арендованном Ford Transite в город на рынок. Она приезжала поздним вечером в хорошем настроении и с деньгами. В этот раз заработанными честным трудом.

Кое-что мы припрятывали на следующий сезон на покупку удобрений и посев, а остальное запасали на зиму – на продукты.

Дядя Магеррам пришёл с работы раньше обычного, он стянул с себя выпачканные в грязи и зимой и летом сапоги, и уселся в любимое кресло.

– Мать ещё не вернулась? – прогремело по всем комнатам.

Я отбросила в сторону подушку, обнявшись с которой лежала на постели, и прошла в гостиную.

– Ты чего не слышишь? Немая?

– Нет.

– Что нет?

– Не вернулась ещё, – чуть слышно проговорила я.

Он захрапел, а я решила погреть приготовленный мамой ужин и накрыть на стол. Спустя некоторое время дядя Магеррам помыл руки, смыв с них жёлтое масло, и уселся за стол.

– Послушай, неудачница, сюда кто-нибудь приходит, пока меня дома не бывает? – он устремил на меня пронзительный холодный взгляд.

Я вздрогнула, но сразу вспомнила мамин наказ.

– Нет, – вырвалось с губ.

– Значит, я был прав – по стопам матери пойдёшь! – он опрокинул стакан волшебной жидкости, через некоторое время превративший его в бессознательное существо, чавкающее над тарелкой рисового супа и что-то бурчащее себе под нос.

– Такая же тварь будешь! – выкрикнул он, отчего во дворе раздался преданный лай Лали. – Ах, мерзкая псина! Перечить мне будешь!

Он вывалился из дому на улицу и поплёлся к будке. Услышав знакомые шаги, Лали потерял уверенность в голосе, вильнул пушистым хвостом и, заскулив, бросился в будку. По дороге дядя Магеррам прихватил лежащую на земле лопатку.

– Сейчас я тебе покажу, псина! – прошипел он, и я будто очнулась.

– Нет, дядя Магеррам, – бросилась я к нему в ноги. – Вы убьёте его! Умоляю, не надо! – вопила, что есть силы я, не ощущая от накативших мыслей его пинков мне в живот и грудь.

Я обхватила руками его ногу.

– Сгинь, сатана! – кричал он.

Собака стала скулить, иногда выбегая из будки, рявкая и снова прячась внутрь. Внезапно у меня изо рта потекла кровь, но и это не остановило дядю Магеррама. Он перевернул в руках лопату и со всей силой пнул меня деревянной рукояткой в плечо.

Я застонала от боли и упала прямо у будки Лали, прикрыв костлявым телом маленький вход в неё. Мы лежали с Лали лицом к лицу, я рассматривала стенки своего убежища. Лали рассматривал моё окровавленное лицо.

– Тварь ты! – он в последний раз пнул меня ногой в бок.

Я не пошевелилась. Я упала в обморок, сознание на время оставило меня.

Я с трудом приподнялась с земли, волоча за собой отёкшие ноги. Застывшая на лице кровь стягивала кожу. Я прошла внутрь дома. Мама лежала на полу, а рядом с ней валялись выбитые им ночью её зубы. Я ничего не слышала, а может, и слышала её стоны и мольбы, слышала пощёчины и пинки.

Дядя Магеррам избил маму, изуродовал ей лицо, сломал ногу и выбил сразу несколько зубов кулаком. Она приехала из города в гипсе и с перемотанной головой.

– Он забрал все наши деньги! Это ты ему сказала?!!! – промычала мама, а сквозь пустоты от бывших зубов у неё отскакивала со рта слюна.

– Нет, клянусь, нет! – хотела было заплакать я, но боли в спине не позволяли сделать это.

– Ты! Ты! С момента, как ты появилась, вся моя жизнь пошла на пере-косяк! – кричала мама, вытянув и уложив на стуле загипсованную ногу.

– Почему же он избил тебя? – вдруг опомнилась она, будто заметив, что правого глаза у меня на лице совершенно не видно.

– Он хотел убить Лали, а я заступилась!

В тот вечер я оставила маму одну, заварив ей крепкого чаю, а сама отправилась во двор.

– Пошли, Лали, пошли! – тянула я за цепь покорное животное, пока мы не вышли в сторону реки.

Здесь было спокойно и тепло. Лали сидел рядом, вывалив изо рта розовый язык и наблюдая за летающими над рекой птицами. Впервые за всё это время я задумалась. Глубоко и по-взрослому.

– На, Лали, – я угостила единственного друга печеньем. – Так больше продолжаться не может!

– Так больше продолжаться не может, мам! – начала я, на что мама открыла опухшие глаза. – Я устала! Я хочу в школу, как все девочки и мальчики нашей деревни! Я устала, что ты пьёшь! Устала, что тебя бьют! Я устала жить так, как мы живём!

Будто слыша мой голос со двора, мне понимающе поддакивал Лали. В тот день только он отозвался мне.

Вечером к нам в дом пришёл кто-то в форме. Мама всегда странно относилась к людям в полицейской форме, по большой части пытаясь с ними никогда не сталкиваться. Он стоял над ней, выпрямив спину и удерживая в руках маленький блокнот.

– Так где вы упали? – раздался его сдержанный голос, явно не верящий словам мамы.

Чуть вытянув руку, мама указала на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Мужчина в форме сморщил лоб и прикусил губу, сделав шаг в сторону лестницы и внимательно рассмотрев её со всех сторон.

– А ваша дочь тоже упала с лестницы?

Я закрыла левый глаз, потому что правый и без того оставался закрытым, и опустила голову. Он сел в кресло напротив мамы.

– Внимательно послушайте меня, – он сделал строже и ниже голос. – Мне предельно надоело то, что вы устраиваете у себя дома. Надоело каждый раз появляться на вашем пороге и выслушивать вашу ложь, делая вид, что вы умнее, но я предупреждаю вас – закрывать глаза на вот это, – он показал пальцем в мою сторону, – состояние ребёнка я не стану и сейчас же напишу доклад в адрес начальника управления.

Мама изменилась в лице, собрав у переносицы брови.

– Может, мы с вами договоримся? – она сделала нежнее голос, а меня стало тошнить от её доступности.

– На меня подобное не действует! – изобразив на лице отвращение, он встал на ноги.

Я отодвинула далеко-далеко все мысли и бросилась в сторону участкового полицейского.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – я сама виновата. Сама! – рыдала я, ощущая, как сдавливается от боли грудь.

Слёзы из моих глаз стали обжигать щёки, руки затряслись от страха, что если маму накажут из-за меня, то она мне никогда этого не простит!

– Ненавижу этого идиота!!! – вырвалось у мамы, когда обескураженный полицейский захлопнул нашу дверь, всё же высказав маме то, что его больше всего беспокоило.

Все оставшиеся дни превратились для меня в каторгу.

– Неужели он не вернётся? – плакала мама, выглядывая в окно. – Как он мог узнать? Кто ему мог сказать?

– Наверное, кто-то из тех, кто приходил к тебе в гости, – не выдержала я.

Мама замолчала, впервые за всё время не ударив, не пнув меня, не оскорбив. Она просто, рухнула в кресло, уложив на стол ногу и закатив глаза от боли. Я поставила перед ней чай, потому что больше ничего съедобного дома не было. За окнами дома, облизываясь и скуля, сидел на цепи Лали.

– Мама, ты не проголодалась? – постаралась напомнить о еде я.

Она мотнула головой в знак того, что не голодна. В доме стало душно. С одной стороны воздух сдавливала летняя жара, а с другой мамино настроение.

С того дня как мама приехала из городской больницы, она не купалась, не причёсывалась, хотя я несколько раз согревала воду, приносила мыло и шампунь. Маму даже не беспокоили пропавшие деньги, её больше всего беспокоил дядя Магеррам. Извиваясь и крича, что есть силы от боли, она ждала его вечерами, захлёбываясь слезами.

Так прошла неделя.

– Это всё ты, ублюдка! Всё ты! Я знаю, что к чему! Ты думаешь, я не поняла, почему ты меня заложила? – скалилась мама, сжимая кулаки.

Ах, если бы не мамина сломанная нога – туго бы мне пришлось. Я съела жёлтое яблоко, обстрелянное чёрными пятнышками, но удалить чувство голода не получалось. Тем временем мама около восьми дней ничего не ела, разве что чай с кусочком лимона раз шесть в день.

– Мам, у меня от голода голова кружится!

– Ну, так пойди и заработай! – выкрикнула она с такой силой и злобой, что на эхо отозвался знакомый голос Лали.

Я вздрогнула. Именно эти слова мамы заставили меня на долгие годы полностью поменять своё отношение к ней. Не знаю, что стало происходить со мной, но по нескольку раз в день и даже ночами, когда я спала, мне холодно и дерзко кто-то шептал: «Пойди и заработай!»

Я помню, как мы добирались до города – это метров двести до центра деревни, потом надо занять место в автобусе и ехать до конца к самой площади, где, сидя на бронзовом коне, молодой мужчина крепко держал в руках тяжёлый меч. Я часто видела этот памятник, а за ним через несколько улиц стояло двухэтажное здание полиции.

– Мне нужен участковый, надзирающий за *** деревней, – заявила я у входа, смачивая горло горькой слюной.

Человек в форме у дверей допросил меня, кто я, откуда и стал куда-то звонить, с интересом рассматривая мои красные туфли.

– Подожди немного, сядь там, – скомандовал он, погрузясь в свои дела, а я с трудом уселась на стул.

Становилось душно. Не помню, сколько времени прошло, очнулась я, почувствовав тень над собой.

– Здравствуйте, – шепнула я, в ответ на удивлённый взгляд служителя закона.

– Ах, это ты. Слушаю, – он сел рядом. – Это тот самый ребёнок. Дочка этой… – он замолчал, а мужчина, встретивший меня у дверей, опустил голову.

– Итак, надоела жизнь, которую мама тебе организовала? – прошептал он. – Давай мы тебя определим в хороший приют, где ты научишься писать и читать.

– Я не смогу жить там, – заплакала я.

– Поначалу всем так кажется!

– Дайте мне на хлеб, – прервала его на слове я и по привычке опустила голову.

– Кто тебя послал? Мамочка? – отвернулся он, впихнув руку в карман брюк.

– Я сама пришла к вам, – не отрывала я глаза от купюр, которые он пересчитал и протянул мне.

– А хотя, – он вернул деньги обратно в карман. – Вставай!

Я сползла с высокого стула и поплелась за дядей в форме. Он усадил меня на заднее сиденье патрульной машины, выкрикнув, стоящему у дверей, что будет через час.

– Ешь, ешь, – выдыхал он сигаретный дымок, а я с жадностью разжёвывала сытный бутерброд, запивала апельсиновым соком и не думала ни о чём более, чем об этой лежащей передо мной пластиковой тарелке.

– Меня зовут Теймур, всегда можешь обратиться ко мне, если какая-то проблема… возникнет… чёрт, ты маленькая, а я с тобой, как со взрослой говорю. Я часто сталкиваюсь с проблемами, вроде, как твоя. Мне жаль тебя, госпожа Красные туфельки.

На лице дяди Теймура проступили капельки пота, а глаза почему-то покраснели.

– Я тебя отвезу обратно домой. На, вот это положи в карман.

Кармана у меня не было и я крепко сжала деньги в маленькой ладони. Первый заработок!

Дядя Теймур мужчина лет тридцати, легко управлял тяжёлой патрульной машиной, оставляя после себя туман пыли, поднятой с дороги. Он больше ничего не спросил, а я ничего не сказала, вслушиваясь в бархатный голос какой-то девушки, что-то поющей на незнакомом мне языке.

Выпрыгнув из машины, я успела мило произнести банальное, но глубокое и искренне «Спасибо!» и что есть силы побежала в деревенский магазин. Надо было покормить… Лали. Я купила ему мелких костей.

Знакомый продавец уложил в пакет пачку макарон, сахара, риса, бутылочку молока, яички. Я вспомнила о хлебе. Расплатившись, я с трудом дотащила сетки до дома и уложила все покупки в шкаф.

– Где ты была, пигалица? – раздался голос мамы.

«Она пьяная», – поняла я и подошла ближе.

– Откуда она нашла выпивку?

За несколько часов, пока меня не было, мама измарала все полы, вырвав рядом с собой. На меня накатили горькие слёзы. В свои десять я больше не сдерживалась. Не могла контролировать себя, не могла терпеть боль.

– Откуда ты нашла выпивку? Сюда опять приходил кто-то?!!! – я охрипла, выкрикивая одни и те же вопросы, а она стала смеяться, корчить лицо, высовывать изо рта язык и оскорблять меня.

Рядом с диваном я увидела мамины трусы – это было последней каплей моего терпения.

– С переломанной ногой!!! Ты остаёшься всё той же шлюхой!!! Шлюха! Шлюха! – кричала я из последних сил, пока не услышала позади себя чьи-то шаги.

– Она разбила мне жизнь, дядя Магеррам! Она сделала меня несчастной! Всё время, пока вы работали, сюда приходили мужчины. Я всех их знаю по именам и в лицо!

Я кричала всё, что могла вырвать из запутанных мыслей, не замечая, что, увидев, дядю Магеррама, мама очнулась, отрезвела и смотрела на меня диким взглядом, будто ещё чуть-чуть и набросится на меня с кулаками и пинками и сгрызёт меня заживо.

Дядя Магеррам смотрел на меня холодно, безразлично. Кому и что я доказывала? Наверняка у него закончились украденные у нас деньги и он снова вернулся в знакомый притон. Какое ему дело до моей боли?

Я надорвала горло, у меня тряслись руки, стало болеть сердце. Толкнув его в бок, я выбежала, расслышав оправдательные слова мамы: «У неё тяжёлый возраст, девчонка положила на тебя глаз!»

Меня передёрнуло, но я успела добежать до ждущего меня Лали. Тогда мне на ум пришла идея…

Обняв и прижав к себе маленького друга, я мысленно попрощалась с ним, высыпав в миску раздробленные косточки барашка. Какие-то несколько минут – и я была на берегу реки, под тем самым корявым деревом, в тени которого мы часто с Лали любовались птицами.

– Это единственный выход из ситуации, – думала я, решив утопить все свои переживания на дне деревенской реки.

– Эй, пиявка, послушай, – раздался запыхавшийся голос дяди Магеррама, в этот раз он был спокойным и нежным.

– Я больше не хочу жить, – заявила я, опускаясь в воду.

Камни под ногами заиграли, меня подхватило течение, я еле сдержалась на ногах, и тут он схватил меня за волосы, вытянув из воды.

– С ума сошла, что-ли!

Он нёс меня на руках, перед глазами у меня промелькнули стройные деревья, верхушками сливающиеся с голубым небом, в самом углу играло лучами солнце, затем картина сменилась, и я обнаружила нашу деревянную калитку, высохшую землю двора, наш мерзкий дом и радостно лающего Лали.

В этот день по идее меня должны были замуровать в стену, по крайней мере, я ждала этого. Но мама не хотела портить себе день примирения, поэтому до самого утра на первом этаже шло праздненство и продолжалась пьянка. Сломанная и загипсованная нога не помешала маме неистово стонать на этот раз на диване у дверей моей комнаты.

Меня стало тошнить, я не могла уснуть. Она будто делала мне назло, стараясь доказать мне что-то. С тех пор между нами выросла неизмеримая стена и неописуемое чувство ненависти.

В одном я должна была быть благодарна дяде Магерраму – больше мамины посетители не приходили, а иногда мама бегала к ним в поле под конец рабочего дня, оставляя меня вечерами дома одну. Я подолгу сидела на деревянном подоконнике, всматриваясь в неменяющуюся картину во дворе.

В пустой душе было спокойно и тепло, я больше ни о чём не думала, по большей мере, смирившись с происходящим вокруг меня. С мамой мы почти не общались. Я сама стала мыть и расчёсывать волосы, кое-как стирать свои вещи, в первое время оставляя на них белые разводы, сама готовила себе завтрак, мыла за собой посуду и подолгу гуляла с Лали у реки.

Мама запретила мне прикасаться к её вещам, отделила мне тарелку и стакан, кастрюлю с обгорелым дном и несколько вилок и ложек. Началась моя самостоятельная жизнь.

Деньги на продукты выделял мне из зарплаты дядя Магеррам, и этого хватало на несколько недель, с трудом я дотягивала до следующей его зарплаты. Жить становилось невыносимо тяжело.

Бывало, что по нескольку дней я ни с кем не разговаривала, деревенские со мной не общались. Я часто уговаривала дядю Магеррама уйти от мамы, рассказывала ему правдивые истории о её приключениях. Всё заканчивалось скандалом, побоями, зачастую от дяди Магеррама перепадало и мне.

Он уходил на неделю – вторую, и тогда моя жизнь превращалась в полнейший кошмар. Мама пила, блевалась, затаскивала домой незнакомых мужчин, устраивала оргии. С жалобами и руганью заявлялись соседи. Оскорбления. Слёзы. Разбитая посуда. Затем, как ни в чём не бывало, дядя Магеррам заявлялся снова. Грязный и не- бритый. Видимо, ему надоедало спать на скотном дворе. И всё снова повторялось, снова и снова…

Я настолько одеревенела, что больше не плакала, не страдала, залечивала синяки, смазывала очередные ссадины и всячески берегла пока ещё целые зубы. Мне казалось, что это обычно, что в каждом доме происходит этакое, что каждый ребёнок по утрам рассматривает изуродованное лицо и пятнистые от побоев руки и живот, что каждый ребёнок не плачет от боли, по нескольку дней не ест, втайне кормит любимого пса и при каждом стуке в дверь прячется под кровать, чтобы не быть изнасилованным пьяным развратником, которого привела в дом мать.

По сравнению с ними дядю Магеррама можно было возвести в ранг святых. Я не знаю, что привело его в наш дом. Ему было лет пятьдесят, не больше. Когда-то у него была семья – мама, жена и трое детей. Я видела фотографию в прозрачном кармашке его портмоне. Но им надоело что-то, они вызвали полицию и выставили его из дома, взяв с него расписку, что он ни на шаг не подойдёт к своему бывшему дому.

Не знаю, как он познакомился с мамой, ведь познакомиться с моей мамой особого усилия не требовало. Быть может, спать у нас было лучше, чем на сеновале или в стойле, поэтому он решил стать маме мужем, а мне отцом.

Как бы там ни было, но когда его не было дома, это сразу ощущалось. По телевизору не гремел тяжёлым голосом спортивный комментатор, не готовился ужин, никто не колол дрова, не рассказывал об осеменении лошадей и аппарате, доящем коров, никто не курил, не играл на старой пенсионерке-гитаре, отчего Лали начинал выть, будто подпевая.

Видимо, мы к нему привыкли. Дядя Магеррам был единственным, кто общался со всеми жителями мерзкой хибары. И хотя по привычке я избегала его общество, но часто слышала его нравоучения на трезвую голову.

«У тебя дочь растёт, ты хоть на секунду задумывалась о её будущем?»

Странно, его беспокоило моё будущее, а мою маму – нет! А почему он не думает о будущем своих детей? Может, то, что он вдали, идёт им только на пользу. Может, так он размышлял. Ну кто мог разобраться в его чувствах, если большую часть времени он отсутствовал, а присутствовал пьяным.

Как бы то ни было, а прошло пять лет. Они не пробежали, как часто говорят, а тянулись – тянулись медленно и отвратительно, превращая меня в комочек зла, без надежды и мечты, волочащийся по серой земле в ожидании трагического конца.

Всё чаще, независимо от себя я зависала в воспоминаниях. Отца я не помнила и не удивлюсь, если услышу, что его у меня вообще не было. На маму я совершенно не походила, а к 14 годам стала выше её сантиметра на четыре.

У меня были прямые светлые волосы, светлые брови, к вискам становящиеся тонкими, как ниточка. Кожа была болезненно бледной и сухой. Одним словом, с зеркалом я не дружила, потому что ненавидела неудачницу, стоящую напротив меня, ненавидела её бессмысленные глаза, костлявое тело, обтянутое чувствительной кожей, дохлые волосы. Ненавидела каждый кусочек самой себя и желала себе всего самого худшего, проклиная каждое мгновение своей жизни.

– Ты не человек, не существо! Ты тень! Ты тень! – как под гипнозом шептала я перед сном сама себе, становясь моральным уродом.

И чем больше в морального урода превращалась я, тем в большего урода превращалась моя мама. За эти годы она стала напоминать призрака, однако её перевоплощение приносило спокойствие. Пьянки уменьшились, а за последние месяцы и вовсе прекратились, если исключить случай, когда к маме заявились совсем ещё молодые ребята.

Они долго о чём-то говорили на пороге, пока мама согласилась и села в маленький «Опель». Маму отвезли к реке. Дядя Магеррам тем временем крепко спал, оставив бессознательно открытым огнедышащий от спирта рот.

Мерзко? А для меня так обычно! Привычно!

Через несколько часов её ссадили у дверей, а кто-то из пьяных пнул её ногой в зад так, что мама летела да самой входной лестницы дома, оторвав от земли ноги. На протяжении нескольких дней она лежала, фактически не смея сесть, всё время жалуясь на острые боли в копчике.

Как я посчитала, вместе с шофёром в машине было человек шесть. Я стояла у плиты, выставив на неё холодные бесчувственные глаза и искусывала губы, ощущая тошноту от её низости и распутства, с которым она рассматривала пятидесятидолларовую купюру, заработанную на речном берегу.

Обидно было даже за реку, становящуюся случайным свидетелем человеческого разврата.

– Дядя Магеррам, я давно выросла из своей одежды. В этом году я хочу заняться полем сама – помогите мне купить саженцы. Помогите в качестве долга, – попросила я, нарезая вчерашний хлеб и не замечая иронии в лице Магеррама.

– Сможешь?

– Да!

– А мать что скажет?

– А не всё ли мне равно? Видно же, что в этом году на это у неё не хватит сил. Картофель сажать не буду, посажу помидоры, баклажаны и зелень.

– Правильно, пора самой честно зарабатывать на жизнь, – в дяде Магерраме очень часто просыпалось дремлющее внутри человеческое. – Я сегодня буду на рынке. Куплю саженцы, а ты приведи в порядок теплицу во дворе, приготовь печи, оберни целлофаном сооружение. В апреле часто бывают дожди.

– Знаю. Я всё знаю. Я и поле высажу, – воодушевилась я.

– Это невозможно! Не осилишь!

– Она же осиливала. Основной доход приносит поле. Тут, – я указала на столбы теплицы из окна, – около трёх тысяч саженцев поместится, а деньги в поле, – голос у меня затрясся от волнения. – Помогите мне!

– О чём ты там с ней шепчешься? – проснулась мама и с трудом доволоклась до стола.

– Хорошо, – успел проговорить он и, допив чай, встал на ноги. – Мне пора! – попрощался он с мамой и ушёл.

– Я ж говорила тебе, потаскухе, держаться подальше от него! – мама подняла руку, но я схватила её за кисть.

– Ещё раз… ещё раз прикоснёшься ко мне, и я убью тебя! – шипела я.

– Как ты говоришь со мной?!!!

– Намного лучше того, как ты этого заслуживаешь!!! Не смей трогать меня своими грязными руками! Я брезгую тебя! – я оттолкнула её в сторону и вышла из кухни. – И ещё, от потаскухи слышу!

Сердце за все эти годы впервые освободилось и, выдохнув, я пошла к Лали.

Он постарел. Некогда пушистая шерсть свалялась и стала жёлтой, в голосе не было звонкости, в глазах былой живости. Лали стал ленивым и молчаливым, он всегда охотно бегал за мной к реке, облизываясь при виде кусочка печенья или сахара. Для Лали это была радость всей жизни. Я не лишала его этой радости ни на один день.

Мы расположились под тем же деревом, а по ту сторону реки бегали ребятишки за полосатым мячом. Чуть дальше отогревали под весенним солнцем свои шкуры коровы, было живо и тепло. Характерами с Лали мы были похожи. Его тоже не впечатляло и не удивляло окружающее.

Он догрыз последний кусочек сахара и лёг рядом со мной, вытянувшись под прямыми лучами солнца и дожидаясь моей ласки. Я потрясла его лапки и задумалась.

– Привет! – раздался под самым ухом незнакомый голос.

– Чего тебе? – оборонялась я по привычке от мужского общества.

Лали заревновал, вскочил на ноги и зарычал.

– Пойдём, Лали!

К реке приблизилось ещё несколько женщин. Они шли за водой. Они зазвенели железными вёдрами и гордыми кувшинами.

– Ты из этой деревни? – не реагировал на мой грубый тон парень.

С виду ему было лет двадцать, но я торопилась уйти, почувствовав на себе вдобавок ко всему и взгляды женщин.

– Я с далёкого Севера! Отвали! – о севере я слышала со слов дяди Магеррама.

Ещё несколько шагов и я вышла к дороге, а за мной озабоченный прерванным отдыхом Ллаи.

– Эй, ты!!! – я услышала женский голос.

– Чёрт! Снова рыжая бестия! – А тебе чего? – я продолжала оставаться на грани.

– Ещё раз увижу тебя с моим братом.

– И что? – пытала её я.

– Увидишь! Мало того урока показалось, повзрослевшая шлюшка! Такая же, как и мать!

И мне вспомнился тот урок, что преподнесла мне её мамочка, вспомнились все насмешки, вся боль и обиды. И вот она стоит передо мной, изнеженная и аккуратная, с веснушками на щеках, уверенная и грациозная. Наверняка она была там, среди этих женщин на реке. Значит, этот идиот её брат!

– От шлюшки слышу!!! – в меня вселилась небывалая сила и я, как и тогда, вцепилась ей в волосы.

В её овальном лице мне виделась мама, её чванливые развратные дружки, пощёчины и избиения, виделись испуганные глаза Лали, слышались несмолкаемые стоны по ночам. Я била её по лицу, свалила на землю, таскала по асфальтированной дороге, пока не ощутила, что она больше не отбивается.

– От шлюшки слышу! От шлюшки слышу! – защищалась я бешеным голосом.

Из меня выплескивалась боль. Я самоисцелялась, потому что, оставив её на земле, я стала смеяться. Из меня лился истеричный смех, охвативший всё моё тело. Я никогда не была так счастлива! Я освободилась! Вылечилась! Я стала счастливой, в лице Рыжей всему миру выразив свой протест.

Стряхнув с рук выдранные с её головы волосы, я быстрыми шагами пошла в сторону дома, не замечая оборваной лямки платья, обнажённой груди и окровавленных ног. Сама не знаю почему, у меня шла кровь, тонкими струйками спускаясь по ногам к земле.

Я вбежала в дом.

– Что это со мной, дядя Магеррам. У меня кровь! – запаниковала я.

– Гм… тебе это мама должна была объяснить, я как-то не очень во всём этом разбираюсь, – засмущавшись и покраснев, промямлил он.

– Мам, у меня кровь, – заявила я лежащей на диване маме.

– Я тебе не мама! С чем тебя и поздравляю!

– Объясни девчонке, как быть! Что себя так ведёшь?

Она не пошевелилась.

– Мне до неё нет никакого дела! Сам объясняй, если уж тебя это так беспокоит.

– Послушай, это у тебя будет каждый месяц. Это значит, что ты стала взрослой девушкой. Подкладывай под себя что-то из тряпья или купи вот эти из рекламы, – он задумался, – ну прокладки.

Я мылась в бане, обливая себя с головы до ног тёплой водой, когда к дворовым дверям подъехала машина. Сделав всё строго по инструкции дяди Магеррама, я оделась и вышла.

– Это к тебе. Что ты успела натворить? Ты украла что-то из магазина? – орала с дивана мама.

– Успокойтесь, ханум, а вам придётся поехать со мной.

– Увезите её отсюда навсегда! – прокричала мне вслед мама.

Я не спрашивала, кто меня везет и куда. Ну, во-первых, я узнала участкового надзирателя в той же форме, а во-вторых, ясно было, что пожаловалось рыжее отродье.

– Выросла! Я бы не узнал вас, увидев где-нибудь в другом месте! – улыбнулся участковый, не успела я сесть в машину.

Но так как он был мужской особью, я сразу же стала отбиваться.

– А в других местах я не бываю, и я вас не помню, – оборвала я его на слове.

Всю дорогу он молчал. В полутёмном кабинете мне стали задавать вопросы и, так как писать я не умела, Теймур сам записывал всё на бумагу…

– Эксперт даст заключение, что у неё ссадины и кровоподтёки. Я уже поговорил с ним, – обратился ко мне незнакомыми выражениями в конце разговора он.

– К сожалению, я ничего не понимаю. Она мне с детства надоела. Она оскорбляет меня, как и где хочет, вот я ей и показала, где раки зимуют, – убеждала я его в своей правоте, половиной души радуясь экскурсии в город.

Он улыбался.

– Ладно, иди! Но как только я позвоню, ты должна будешь быть здесь!

– У нас нет телефона, да и зачем я должна снова сюда приходить. Я же всё рассказала.

Теймур недовольно выдохнул.

– А вы изменились. Вы постарели и стали каким-то одинаковым со всеми. Благо форма выделяет вас из толпы.

– Ты почему такая злая? И, как я понял, отношения с мамой у тебя не очень, – будто не слыша моих слов, сказал он.

– Напротив, у меня самая заботливая мама. Я могу уйти домой?

– Я отвезу тебя, – он взял ключи, а я не отказалась.

Действительно, Теймур изменился. В лице его, в каждом движении чувствовалась усталость, возникшая с годами. Он будто плёлся по жизни, с трудом влача в заброшенном теле одинокую душу. Мне стало его жаль.

– Неужели он несчастнее меня? – думала я, но знакомая деревянная крыша заставила меня выпасть из раздумий и вернуться к реальности.

– Браво, милая! – ехидно начала мама, посасывая водку прямо из бутылки. – Переплюнула меня, грешную: сразу с полиции начала. Браво! Моё восхищение!

– Я совершенно не похожа на тебя!

– Это тебе так кажется!

– Я не шлюха! – оправдывала себя я. – И попадаю в неприятности только из-за тебя!

– Я чувствую, что ты создаёшь мне проблемы. Ты – змея под боком! Пользуешься тем, что я состарилась! – мама заплакала.

– Ты сама одна большая дешёвая грязная проблема! – что есть силы закричала я. – Почему ты так меня ненавидишь?!

– Ты уведёшь у меня мужика!!!

Поначалу я пошатнулась, но сразу же нашла ответы на многие свои вопросы.

– Какого именно? Теперь я тебя поняла! Даже сейчас, когда ты превратилась в Бабу-Ягу. О ней я тоже слышала от дяди Магеррама. Ты не можешь успокоиться. Спасибо! Сегодня ты назвала мне своё больное место – постараюсь попасть в точку! – как змея, шипела я.

– Дрянь! Дрянь! – завизжала мама и, схватив со стола сковороду, бросилась на меня, размахивая ею из стороны в сторону.

Я отпрыгивала от неё, бегая вокруг стола, хихикая, как ведьма, поддразнивая её, как собачку, и не сдерживая слёз. Эта женщина, стоящая передо мной, в старом цветном халате, худая и болезненная пропойца, пошлая и грубая, была моей матерью.

Она сделала ещё несколько рассеянных взмахов и упала, застонав от боли. Я тоже заплакала, жалея и ненавидя её. Мне так были знакомы эти вопли и стоны. Так мерзко становилось от них.

Как мне покончить с этой жизнью, обрекающей меня непонятно на что.

Из полиции меня никто не вызвал. Видимо, Теймур каким-то образом решил вопрос с Аделей. Меня это радовало. Радовало и то, что однажды вечером дядя Магеррам привёз саженцы, удобрения. Радуясь, я сгружала ящики и тяжёлые мешки.

Это был самый счастливый день в моей жизни.

– Я тебе помогу. Вместе высадим, – подбодрял меня он.

– Спасибо, дядя Магеррам. Спасибо!

– Пока засадим теплицу. После посадки надо будет сразу полить.

– Я знаю. Я всё помню, – по-детски радовалась я.

Проснувшись ранним утром, я залила подготовленные грядки водой и принялась высаживать саженцы руками, освобождая их от чёрного целлофана и аккуратно укладывая их вместе с землёй в ямки.

Я выдернула всю сорную траву и к двум часам в одиночку высадила в стометровую теплицу три тысячи саженцев будущих помидоров. От усталости у меня тряслись колени и не выпрямлялась спина, я вынесла весь мусор, сожгла ненужную траву и оставшийся целлофан из-под саженцев. Подмела двор и приготовила завтрак.

Я смотрела на теплицу, обёрнутую прозрачной клеёнкой, как на близкого, родного человека.

– Посмотри, Лали, посмотри, родной, это позволит нам навсегда убраться из этого дома. Я заберу и тебя. Обещаю! – я заплакала.

Всё же внутри меня жил ребёнок, спрятавшийся от внешнего мира под толстой скорлупой.

– Не могу поверить – ты всё высадила. Когда ты успела? – был в шоке дядя Магеррам. – А печи?

– Я их приготовила, но не смогу в одиночку установить выхлопные трубы.

– Я помогу.

– Магеррааам, – протянула мама, и он исчез.

Вот бы броситься в её сторону, схватив за руку, притащить сюда, похвалиться. Вот бы она обняла и порадовалась.

– Какого чёрта ты не купил мне вина? – вопрос, разрушивший мои мечты стал доноситься из дома.

С трудом потягивая окаменевшие ноги, я дошла до комнаты.

– Я решил, что мы укорачиваем свою жизнь за бутылкой, – неожиданно заявил дядя Магеррам, что удивило меня, но не помешало уснуть.

Я встала очень рано и от усталости просто провалилась в сон.

– С каких это пор? С чего вдруг? – кричала мама, но я уже отключилась.

Сквозь сон я слышала звон разбитой посуды, стуки, вопли, оскорбления. Открыла я глаза резко, почувствовав, как мамины мокрые руки впились мне в щёки и волосы. Она царапала меня, выдирала волосы.

Я ничего не поняла, но вскочила, размахивая руками и стараясь вырваться из её рук. Кто-то тянул маму в сторону и, как я поняла, это был дядя Магеррам.

– Я убью тебя своими руками! – она обхватила мне шею двумя руками, сжав пальцы.

Поначалу я смогла сделать несколько глотков воздуха, но несколько секунд стали мучительными. Всё тело судорожно содрогалось, сначала требуя, а потом вымаливая немного воздуха.

– Сдохни! – плевалась мама, пока, приложив силы, дядя Магеррам отодрал её от моего тела.

Я упала на пол, жадно вдыхая воздух ртом и почему-то больше ничего не помня.

Стало тихо. Проснулась я спустя несколько часов на том же полу. Дома никого не оказалось. В зеркало смотреться не хотелось, я могла до мелочей представить себе своё лицо.

На ступеньке лестницы, ведущей из дома во двор, сидел дядя Магеррам, опустив голову на руки.

– Где она?

– Не знаю. Ушла! – закурил он сигарету.

– Куда это? – удивилась я и присела рядом.

– Не знаю, но я пальцем не тронул её. Будет лучше, если я уйду из этого дома.

– Тогда моя жизнь превратиться в кошмар. Она съест меня заживо.

– Вся моя жизнь – одна большая ошибка!

Странно, дядя Магеррам уже несколько дней как не пил. Сам стирал свою одежду, ходил на рынок и даже готовил обед. Какая муха его укусила? Впрочем, его следующее предложение ответило на мой вопрос.

– Мне дочка с сыном написали. Они просят меня вернуться домой – дочка болеет. У неё лейкемия.

– Жаль!

– Что жаль?

– Эта самая лейкемия должна быть у меня. Жаль, что ты уйдёшь, – я поджала под себя ноги и зарыдала. – Помоги мне установить печи.

– Хорошо, только ты оставайся здесь.

Он встал и поплёлся в сторону теплицы. Там он, зашумев железными печами, втаскивая их внутрь и устанавливая между грядками.

– А вдруг она сделает с собой что-нибудь?

– Слишком уж сильно она себя любит! – выкрикнул дядя Магеррам и занялся своим делом.

Что тогда произошло между ними, в чём состояла суть ссоры (или, как всегда, ни в чём), почему мама бросилась на меня – для меня осталось загадкой.

Мой завтрак валялся на полу. Я съела кусоек хлеба, выпила чаю и решила убраться дома.

Мама не появлялась несколько дней. Мы ничего о ней не знали. Утром дядя Магеррам собирался, натягивая на себя резиновые сапоги, на работу и возвращался вечером, совсем поздно, когда я уже спала. Я оставляла его ужин в приготовленном виде на столе.

Может, было бы лучше, если б она вообще не появилась и он бы ушёл, и я бы могла спокойно жить, не вылезая из этой хижины.

Я переставила кухонные шкафы, перемыла и разложила всю посуду, поменяла занавеси, висящие в комнатах больше двадцати лет. Стало приятно заходить внутрь.

Дядя Магеррам принёс солярки и смазал лестницу, ведущую на второй этаж. Вместе с этим я долго возилась в теплице, днём проветривая её, поливая саженцы, подчищая вновь и вновь появляющуюся из-под земли траву, и чувствовала себя совершенно спокойной.

– Эта девчонка Аделя сегодня столкнулась со мной в магазине…

– И что? – услышав ненавистное имя, занервничала я.

– Просила передать, чтоб ты держалась подальше от её брата. У тебя что, есть что-то общее с ним?

– Нет! Нет! Блин! Вот дрянь! – стала сдерживать себя я, чтоб не выпрыгнуть в окно и не бежать к её дому.

А в принципе, я никому не обязана ничего объяснять.

Дядя Магеррам положил на стол две маленькие сетки с продуктами и протянул мне деньги.

– На, оставь на пока, если что вот тебе адрес, я так думаю, у тебя всё получится. Главное, как там говорилось – береги честь смолоду!

Я положила всё в карман.

– Извини меня, я часто жестоко обходился с тобой!

– Я не хочу и не буду плакать. Меня не так воспитывали!

Собрав свои вещи, он ушёл.

Неужели стали сбываться мечты? Иногда я задумывалась, где она могла быть и почему-то… меня бросало в слёзы. Вечерами становилось особенно одиноко. Пустые стены, пустой диван. Кстати, я выкинула из дому сотню пустых бутылок и всё спиртное.

Если завтра её тоже не будет, я поеду в город, в полицию.

Разложив всё купленное дядей Магеррамом по шкафам, искупав Лали и накормив его, я ушла в свою комнату. Глаза сами по себе закрывались.

Внезапно у дверей двора остановилась машина. Тот же «Опель», что однажды увозил маму. Местные идиоты! В этот раз их было трое. По их неровной походке и невнятным голосам я поняла, что они были пьяны.

Я свалилась на кровать и закрылась с головой одеялом. Мне стало страшно!

– Алё! Выходи, хватит спать! – орали они у порога.

Лали не переставал лаять, вырывая голос из самой глубины сердца. Он предупреждал хозяйку об опасности, вырывая цепь, бросаясь из стороны в сторону, скуля и снова неистово лая. У меня заболело сердце. Мой единственный друг оставался посреди двора один и ради меня, разрывал себе охрипшее горло.

– Почему они не уходят? – нервничала я. – Как не вовремя ушёл дядя Магеррам!

– Потаскуха, наверное, дома пьяная! Открывай двери! – скомандовал один из них, тот что повыше ростом.

Я видела их из окна, мысленно выискивая место на случай, если они всё же войдут внутрь. Я тряслась.

– Псина мерзкая! – один из них шатаясь, пошёл в сторону будки моего преданного друга. – Где старая б…ь? – смеялся он.

– Заткни его! – скомандовал другой. – Врежь ему!

Я содрогнулась.

– Слушайте, не трогайте моего пса! – во всё горло закричала я.

Лали смолк, будто выругивая меня за эту оплошность.

– Ты чё не открываешь? Что, мало тогда заплатили за твой беззубый рот? – продолжал высокий.

– Она спит. Уходите! – мне казалось, что каждый кусочек тела у меня дрожит в отдельности.

Лали залаял, а потом с такой болью застонал, что от шока меня стошнило. Кто-то из этих ублюдков ударил единственное, что у меня есть.

Я схватила нож, открыла двери и бросилась во двор. Из окна я их больше видеть не могла.

– Лали! Лали! – рыдала я, размахивая ножом, как кинжалом, пока не почувствовала сильный удар по спине.

Нож вылетел из моих рук. Лали лежал на земле, вытянув коротенькие ножки.

Ответь мне, Лали, и прости!

Меня тащили внутрь дома, схватив за ноги.

– Ублюдки, Теймур мой лучший друг! Я буду жаловаться!

– Смелая сука! Пёсика вылетела защищать, пташка? – от них воняло спиртным, от чего меня стало тошнить.

– Это её дочь! – сообразил кто-то. – Странно, а почему мы раньше тебя не видели?

– Кто первый? – послышался голос высокого. – Мы тоже знаем Теймура и тоже хотим дружить с тобой!

Ненависть подкатила к самим мозгам и лилась из моих глаз, ушей, отлетала от всего тела. Мне закрыли рот, а кто-то, устроившись над головой, держал меня за руки. Я кидалась ногами из стороны в сторону, обтираясь об недавно вымытый пол, пока не почувствовала одного из них на себе.

– А мы не знали о подрастающем поколении!!! – язвил высокий, шлёпая меня по лицу, отчего из глаз у меня стали литься слёзы.

Я не чувствовала щёк, а он стал стягивать с меня трусы. Я стала глотать собственную рвоту от боли, с трудом вдыхая воздух через узкие щёлки носа, рот у меня был обмотан стянутым с меня платьем.

Будто проснувшись, залаял Лали, и я стала выть.

Вырвись с цепи, вбегай сюда и сгрызи их, милый друг! – мысленно кричала ему я, не чувствуя поясницы и ног.

Я не видела того, кто прижимался ко мне, но то, что через каждую минуту смеялся тот, кто удерживал мне руки, наводило меня на страшные мысли.

Я пнула кого-то из них в живот, и в ответ он со всей силы ударил меня кулаком туда, я закричала, но голос хотя и оставался в платье, но помог мне прийти в себя.

Когда закончится этот кошмар?

Меня так часто покидало сознание, но сегодня оно крепко удерживалось, заставляя меня видеть их лица, слышать их голоса.

– Фу! От неё воняет! – стал плевать на меня один из них, прижавшись ко мне лицом.

– Сучка наблевала! – я стала чётко различать голос высокого. – Сходи на неё за это! Сходи!

И я почувствовала на себе тёплую жёлтую жидкость. Она стекала с моего лица, плеч, живота. Это была моча. По очереди они сходили на меня и спокойно ушли в открытые двери.

– Представь, я у неё первый! – голос высокого звучал у меня в ушах.

Странная вещь сознание – оно меня покинуло и вернулось спустя несколько дней. Я не могла встать. Тело отекло. От меня ужасно пахло.

– Помогите! – охрипшим голосом постаралась вымолвить я.

Впустую! Никого!

Я приподнялась и, натянув на себя что-то, поползла к бане. С угла двора, выпрямив спину и поджав под себя лапки, на меня смотрел Лали.

Я обмылась, отчего в бане запахло мочой и рвотой. Вымыла голову, тело, переоделась и вернулась обратно. Я не могла вспомнить, что произошло, и потому вымыла пол, почему-то сожгла свою одежду, покормила хромающего Лали, проветрила теплицу и свалилась в постель.

Моё тело не подчинялось мне, оно ненавидело меня, а я – его! И весь окружающий мир! Наверное, я не признавалась себе, убеждая саму себя, что это был всего лишь сон. Страшный сон, и он прошёл.

«Чтобы женщину не трогали – она не должна быть похожа на женщину», – решила я и, подготовив станок для бритья дяди Магеррама, который он забыл в бане, я сначала остригла волосы, а потом полностью сбрила их.

Без всяких сожалений.

Я стала такой смешной. Круглая лысая голова, торчащие уши, глупый лоб, мои безразличные глаза теперь казались ещё безразличнее и холоднее.

– Лали! Лали! – я выбежала во двор. – Посмотри, какая я страшная!!!

Я прыгала вокруг будки, а Лали смотрел на меня, не узнавая или делая вид, что не узнаёт во мне меня. Я смеялась, резвилась, напевала какую-то отвратительную песенку, тут же сочинённую, без рифмы и смысла.

Как хорошо быть сумасшедшей!

Несколько дней я ничего не ела. Я ухаживала за двором, домом, Лали и теплицей. Мне не хотелось ни с кем разговаривать, даже с самой собой. Так было лучше!

С каким интересом меня рассматривали деревенские бабы, когда мы с Лали пошли к реке. Шепчутся. Смеются. Радуются.

Вот мне наказание за беспредел, что учинила мама, отбивая у жён мужей, у детей отцов! Мне было приятно, что из-за моего несчастья они счастливы. Может, тогда я б смогла освободиться.

Какая встреча! Это Аделя! Пусть подойдёт и скажет что-то! Но нет – прошла мимо под ручку с какой-то девчонкой. В чём дело? Почему она не подошла, почему не выругалась? Неужели ей нравится моя лысая голова?

Впрочем, мы посидели с Лали, не меняя традиции, осмотрели округу, поплакали вместе и вернулись обратно.

Поменяв постельное бельё, я вышла во двор.

– Здравствуйте, – женский голос вызывал во мне столько же страха, сколько мужской.

Я обернулась.

– Ты? Пришла высказаться? Посмеяться? А что ты с опозданием?

Передо мною в жёлтом платье и коротком жакетике стояла Аделя. Удивительно!

– Чего тебе? – это мой фирменный вопрос.

– Что-то говорит мне, что я неправильно к тебе относилась, – Аделя смущалась, переминалась с ноги на ногу и не отрывала от меня глаз. – О, ты высадила помидоры?

– Да!

– Можно посмотреть? – звучным голосом спросила она, как ни в чём не бывало.

– Конечно, – я отложила в сторону тазик с замоченным бельём и как под гипнозом прошла к теплице и отворила прозрачную дверь.

– Молодец! – заахала Аделя. – Как аккуратно! Я сообщу тебе, когда будет морозная ночь.

– Хорошо. Спасибо большое!

Аделя прошла мимо грядок.

– Ты сама ухаживаешь за ними?

– Да.

– Не может быть! Мы всей семьёй, и то эффект не такой. У тебя всё аккуратно. Ухожено.

Я молчала.

– Почему ты состригла волосы? – она затронула моё больное место, а у меня в висках застучало.

Я чувствовала, что сейчас начнётся припадок.

– Я не хочу быть похожа ни на женщин… ни на мужчин. Я не человек! – объяснила я.

Аделя округлила глаза и вышла.

– У тебя хороший пёсик, но старый!

– Как ты думаешь, когда он умрёт? – мои глаза стали полны слез.

– Не знаю. А зачем тебе?

– Я тоже умру, когда умрёт Лали, ведь, кроме него, у меня больше никого нет!

Она повернулась ко мне лицом, подошла вплотную и обняла меня. Я никогда не ощущала человеческих объятий, тепла человеческого тела. Я прижалась к её шее лысой головой, обливаясь солёными слезами.

– Поужинай со мной сегодня, – вырвалось у меня что-то человеческое в обмен на человеческое.

– Конечно!

Я металась по кухне, наварив макарон, приготовив подливу из помидор, лука, перца и зелени. Накрыла на стол. Аделя помогала мне, разложив на столе тарелки, вилки, достав из холодильника кефир.

Мы уселись за стол. Мне хотелось улыбаться, и я улыбалась, рассказывая Аделе о Лали. И только о Лали. Аделя слушала и мило улыбалась мне, поддерживая меня в разговоре.

Мы вымыли посуду. Я показала ей свой мерзкий дом. Благо, я недавно всё вымыла и почистила. Аделе понравилась моя комната.

– Может, ты останешься? – я взяла её за руку. – Мы могли бы посмотреть вместе телевизор.

– Нет, родная, в следующий раз обязательно! – Аделя поблагодарила меня за ужин и ушла.

Странно. Странный день, странный вечер.

Как я поняла, мама в тот день ничего не взяла из одежды, а её не было уже больше двух недель. Мне казалось, я стала забывать о ней. Меня не интересовало, где она и с кем, потому что что-то внутри меня подсказывало, что именно она виновата во всех моих бедах.

Аделя приходила ещё несколько раз. Мы вместе ужинали. Она даже помогала мне выщипывать траву между саженцами. Я никогда не спрашивала её, что заставило её изменить своё отношение ко мне. Я вообще ничего не спрашивала.

Иногда мне казалось, что она, просто искупляет вину брата, который в тот вечер был среди тех троих… мне было приятно и тепло в её обществе, и однажды я извинилась перед ней за всё произошедшее, а она передо мной.

Мы снова обнялись. Она хотела сказать что-то ещё, поджала губы, выдохнула, задумалась и потом решила не говорить. Аделя никогда не спрашивала о моей матери, и оттого мне было проще общаться с ней: она не напоминала мне о прошлом.

Однако прошлое в один из дней прикатило на машине Теймура обратно домой. Оно вывалилось из неё в коротком платье, обтягивающем костлявое тело и сутулую спину. Красные губы. Высокие каблуки.

– Почему? Почему ты привёз её? – стала кричать я на рассматривающего мою голову Теймура. – Почему? Она сама ушла. Я хочу жить спокойно!

Аделя схватила меня за плечи, пытаясь успокоить. Мама упала, и Теймур, подняв её с земли, понёс на руках домой.

Я могла представить себе, что спьяну наговорила мама Теймуру о той ночи, когда она ушла.

– Успокойся, родная! – тихим голосом шептала Аделя и я успокоилась.

– Что ты сделала с волосами? – по возвращении пытался заговорить со мной Теймур, изобразив на лице что-то вроде сочувствия или понимания, а может, жалости.

Однако, он исподлобья, не забывал рассматривать стоящую рядом Аделю.

«Он ведь тоже мужчина – он один из них», – тем временем думала я и понимала, что и его я ненавижу.

– Слышишь, я ненавижу тебя! – скривила я рот.

– Почему же?

– Потому что ты не помог мне, когда они пришли! Потому что ты тоже мужчина!

– Что? – спохватился Теймур.

– Уходи из моего дома! – я сделала голос серьёзным.

Загудел мотор машины и он исчез, уехал!

– Почему ты так с ним? Симпатичный! – покраснела Аделя.

– Я ненавижу всех мужчин! Для меня они не делятся ни по каким критериям. Для меня они одно большое стадо. Я ненавижу их всех!

Впрочем, Аделя меня не слушала, не разделяла со мной моей злобы. Мысленно она где-то летала, и я не могла вернуть её на землю. Попрощавшись, она ушла.

С появлением мамы в доме сначала появилось спиртное, а потом её дружки. Она не обмолвилась со мной ни словом, лишь однажды спросив:

– Где он?

На что я ответила:

– Вернулся в семью!

Мама закурила, потом вышла, а потом, переодевшись, ушла. Она стала часто ездить в город и к ней теперь часто приезжали из города.

С появлением мамы из моей жизни ушла Аделя. Она больше не появлялась. Весь день я возилась в теплице или проводила во дворе с Лали.

– Кто разрешил тебе трогать мои вещи или переставлять их? – спустя неделю заметила мама и попыталась на этой почве устроить скандал.

Я не поддалась.

– Он спал с тобой? – дёргая губами и тем самым изображая обиду, спросила она, на что я ничего не ответила.

Пусть ей будет больно, как мне тогда! – решила я.

– Все они ублюдки! Кобели! – сетовала мама.

Неужели она лишь сейчас это поняла?

Я взяла Лали и ушла. Возвращалась я вечером, когда солнце закатывалось за горы, а в воздухе ощущался холод. Я шла, опустив голову, лишь изредка поднимая глаза, выискивая Аделю.

Лали рявкнул, а я почувствовала запах чего-то горящего. Я подняла голову, и у меня подкосились ноги – мама подожгла теплицу!!! Она подожгла мои труды, надежды, мои мечты!

Я бросилась во двор, споткнувшись и ударившись головой о землю, схватила вёдра и стала лить из них воду, а она истерично смеялась, стоя на веранде с бутылкой водки.

Моё лицо и руки покрылись сажей, а из теплицы запахло помидорами. Мои саженцы – малыши сгорели заживо!

Терпение у меня было безграничное, а нервы страдали. Я прошла мимо неё, поняв, что всё кончено, прошла на кухню, осмотрелась, понимая, что никогда не избавлюсь от этих стен.

Я стала скидывать с полок посуду, высыпать на пол продукты – рассыпать по дому рис, сахар. Я схватила нож и стала разрывать им ткань дивана и кресел, сорвала с окон занавески, вывалила всё из шкафов, стала крушить её вещи, пока она наслаждалась смертью моей теплицы.

Выпрыгнув, я схватила на руки Лали и босиком пошла к дому Адели.

– Она сожгла теплицу!!! – успела проговорить я и упала в обморок.

Проснулась я на балконе, укрытая старым одеялом.

– Мама не позволила занести тебя домой. Ты не замёрзла? – опустилась передо мной на одно колено Аделя.

– Где Лали?

– Вот он сидит. Что ты будешь теперь делать?

– Не знаю, наверное, умру. Оставь себе Лали. Он мало ест и не мешает.

– Не говори глупостей, – потирала мой лоб Аделя.

– Мне больше некуда его деть, – шептала я.

– Я не об этом, а на счёт – умру!

– А больше ничего не остаётся! – обречённо шептала я.

– Что-нибудь придумаем. Я найду тебе работу, – выдохнула Аделя. – А теперь ты должна уйти. Пойми меня…

– Хорошо, – я встала, взяла единственного друга на руки и вышла из дверей их двора.

– У тебя с головой не всё в порядке! Нашла с кем дружить! Пусть больше никогда сюда не приходит! – слышался голос мамы Адели.

В дверях я столкнулась с её братом. Увидев меня, он пошатнулся и отвернулся.

Брат Адели – насильник и бандит, оставшийся безнаказанным, только потому, что я не знала, что мне дальше делать!

Я пошла в дом, взяла свои красные туфельки, которые стали мне малы, и пришла к Лали. Больше я не помещалась к нему в будку. Те годы давно прошли. Он прилёг, опустив голову на передние лапы.

– Лали, ты почему сегодня ничего не ешь? – я потянула его за уши, а он оскалил зубы, вырвав их у меня.

Я протянула к нему испачканные сажей руки, гладя его умную голову, обнимая его полную шею.

– Ты единственный преданный мой друг! Лали! У меня никого, кроме тебя, нет! Мы столько пережили вместе!

Иногда Лали открывал глаза, когда мой голос раздавался громче обычного, смотрел на меня и снова засыпал.

Становилось холодно. Я уже не чувствовала ног, но почувствовала тёплый язык Лали. Он несколько раз лизнул меня в щёку и снова залез в будку.

Я открыла глаза, посмотрела на него – Лали снова лёг, положив голову на передние лапы, и уснул.

Навсегда!

Я обнаружила это уже утром. Мой друг не отзывался мне, не рявкал и не лаял, он не говорил со мною!!!

– Лали! – закричала я так, что из дому понёсся мамин мат. – Лали!!!

Мой бедный пёс, получающий ровно столько же пинков, сколько и я! Лали, ты умер, потому что понял, что теперь, когда сгорела теплица, мы никогда не уедем отсюда??? Лали!!!

Я била себя по лицу, рвала на себе одежду.

– Это ты!!! Ты убила его, когда сожгла нашу мечту. Он понял, что никогда не уедет отсюда! Ты!!! – кричала я, вылезшей из дому и смотрящей на меня, как на сумасшедшую, маму.

Я взяла друга на руки, обняла его холодное тело и пошла к реке. Над нами летели его любимые птицы, за которыми он так любил наблюдать, плыли кудрявые облака, текла его любимая река, стояло наше дерево, а Лали не двигался, не навострял уши и не подбегал ко мне за кусочком печенья, не лизал мне руки.

Его убили разбитые мечты и моя безысходность.

Я похоронила его, вырыв глубокую яму руками, уложила его туда, закопала его избитое тельце, поцеловав хромую лапку, и свалилась рядом.

Это было непреодолимое горе, не зарастающая рана. Жить дальше стало невозможно. Я хотела туда, где нет людей. Я хотела к Лали!

Разбудила меня чья-то рука, свалившаяся мне на плечо.

– Зарифа, – это был дядя Магеррам, – Зарифа, пойдём!

Он взял меня за руку и повёл за собой. Мы шли деревней, подошли к мосту. Я никогда не была в этих местах и шла за ним, сжимая в руках ошейник Лали.

Мы прошли мост через реку. Дома. Дома. И вот дядя Магеррам остановился перед одним из них.

– Будешь жить с нами, – он проводил меня внутрь.

– Это твой дом, дядя Магеррам?

– Да, сейчас я познакомлю тебя со своей семьей, – улыбнулся он, и я прошла внутрь.

Тепло. Светло и чисто, а я вся в саже и босиком.

– Саида, это Зарифа. Я рассказывал тебе о ней, – обратился он к женщине лет сорока, с короткими кудрявыми волосами и красивым лицом.

Дядя Магеррам тоже изменился. Бритое лицо, белая сорочка, чистые туфли.

Женщина подошла ко мне.

– Пойдём, я помогу тебе умыться, – ласково обратилась ко мне она, стянув с полки мягкое душистое полотенце.

Не могу понять мужчин. Что дядя Магеррам нашёл в моей маме, когда у него такая красивая и ласковая жена?

Я искупалась. Саида принесла мне платье и тапочки. Я переоделась и надела на себя ошейник Лали.

Мы сели за стол. Я, дядя Магеррам, Саида, их сын Давуд и дочка Сая… Я ужинала за семейным столом.

Давуду было лет девятнадцать. Сая была постарше. Я не смотрела на них, стеснялась обритой головы, а они не смотрели на меня.

Меня ждала новая жизнь? Или это будет продолжение старой?

Впрочем, я осталась жить у дяди Магеррама и тёти Саиды. На следующий день я упросила его раскопать могилку Лали и принести его сюда. Меня не удивило, когда дядя Магеррам вошёл во двор, везя тачку.

Лали лежал в ней, будто и не умер, если только не земля, залепившая ему глаза и рот.

Теперь мой друг снова был рядом в углу двора. Мы выкопали ему могилку и положили животное в неё. Он также мог наблюдать за мной, защищать меня и быть рядом.

Мои страдания уменьшились, когда я поняла, что из всего любимого мною в мамином доме остались лишь мои красные туфельки и безглазый мишка. Расплакалась я, значит, нужно спасать и их.

Ночью я принесла их в свой новый дом. Мамы дома не оказалось, и почему-то куда-то делся наш обеденный стол. Мама начала продавать мебель.

В доме дяди Магеррама было три комнаты – одну занимала Сая, в другой спали тётя Саида и Давуд, а в гостиной мы проводили большую часть времени. Как я поняла, тетя Саида не простила мужу измены, потому он укладывался спать на диване в гостиной, а мне тётя Саида стелила на полу в комнате Саи.

Я была благодарна им за то, что приняли меня, одноухого и Лали, и потому, просыпаясь раньше всех, я натаскивала воды из колодца, готовила завтрак для всех, с осторожностью блуждая по кухне, чтоб никого не разбудить, стирала их вещи, развешивая их во дворе, за домом, чистила окна, мыла полы, ухаживала за цветами тёти Саиды, а остальное время возилась в их теплицах.

У тёти Саиды их было три. Я не замечала, как проходило время, но делала всё с чувством большой благодарности и любви…

Когда они просыпались, я убирала в комнатах, раскладывала по местам вещи и спускалась вниз подать завтрак, а после него надо было помыть посуду и думать, что готовить на обед. Вместе с ними я садилась редко, а в последнее время аппетит и вовсе пропал.

Мне было приятно ходить за тётей Саидой и выслушивать её похвалы в мой адрес.

– Когда ты успела?!!! Какая ты молодец!!!

После этих слов мне хотелось перевернуть весь мир ради неё и её детей.

У тёти Саиды было несколько барашков и две коровы. Я стала ухаживать за ними, вечерами пасла маленькое стадо в степи, доила коров, процеживая молоко на специальной машинке, заквашивая сыр, готовя масло и сметану.

Тётя Саида всему научила меня. Дни проходили незаметно и я стала забывать о всём плохом, что было в моей жизни.

Однажды я проснулась от кошмарного сна. Сая тоже не спала. Она полулежала на постели, облокотившись спиной на толстые подушки.

– Почему ты не спишь? – шепнула я.

Она опустила на меня припухшие глаза. Бледная, в ночной полутьме она казалась призраком. На неё падал свет луны из окна.

– Я молюсь, – чуть двинув губами, произнесла она.

– Как это?

– Ты когда-нибудь слышала о Боге?

– Нет, – уверенно ответила я.

– Странно! Даже самые грешные и неверующие слышали и знают его, – холодно проговорила она. – Бог – самое прекрасное, что есть на Земле. Он слышит и видит нас, сидя в облаках, оберегает от грешных дел и проступков, помогает в трудную минуту, утешает, дарит силы, а когда мы умираем, он забирает нас к себе, превращая в маленьких ангелов.

В ночной тишине я поджала под себя ноги, поправив ночную сорочку и прикрыв ею колени.

Как оказалось, мы были в комнате не одни. Нас видел Бог!

– Он слышит человека, когда он молится, – продолжала Сая, – для этого надо встать на колени, сложить перед собой руки – так!

Она прижала ладонь к ладони.

– И говорить с ним. И тогда он услышит и обязательно поможет.

Сая тяжело выдохнула воздух и закатила глаза. Её было трудно говорить. Болезнь сдавливала её тело, и, как оказалось, это не какая-то там лейкемия, а рак желудка.

Я быстро подползла к окну, встав на колени и сложив руки.

– Здравствуй, Боженька! Извини меня, всё это время я не знала о тебе. Сегодня Сая рассказала мне, и я буду каждый день говорить с тобой. Значит, Лали теперь у тебя – я буду спокойна за него. И ещё, Боженька, помоги Сае. Не забирай её. У неё есть мама, семья, её все любят. У меня всё равно никого нет, и меня никто не любит. Забери меня к себе. Я не буду мешать тебе – обещаю. И спасибо тебе за всё!

Я повернулась в сторону Саи – она спала, постанывая и тяжело дыша. Я вытерла ей лоб, поправила подушку, укрыла её тёплым одеялом и тоже уснула.

Прошло несколько месяцев. Мы с тётей Саидой собирали красные помидоры, укладывая их в ящики. Баклажаны собирали в мешки, а Давуд укладывал их в багажник своей старой машины.

– Это всё твоя заслуга, – улыбалась тётя Саида, гладя меня по торчащим, как у ёжика, волосам.

Моей радости не было предела.

– Завтра начнём вязать в пучки зелень, – решила тётя Саида. – Магеррам, сдашь всё в оптовый. Некогда ждать! – скомандовала она.

Дядя Магеррам сел рядом с Давудом, и машина выползла со двора.

Я побежала в комнату Саи: надо было помочь ей усесться в инвалидное кресло и спустить к столу. В последние дни состояние её ухудшилось, она сильно похудела и от слабости часто теряла сознание.

Я сварила ей манной каши и маленькой ложечкой подкармливала её, пока она не мотнула головой в знак того, что сыта. Мне было очень жаль её.

Сая подарила мне несколько своих платьев и пару туфелек. И хотя я ничего брать не хотела, она припугнула меня, что никогда больше не заговорит со мной, и я взяла.

Она была очень красивой девушкой, несмотря на бледность, худобу и тёмные круги под глазами. Врачи не могли ей помочь, лекарства натощак и после еды не давали результата, и все знали, что скоро Сая умрёт.

Но никто не знал, что это скоро наступит сегодня.

– Ты поможешь мне помыться? – резко спросила она.

– Конечно! – я взялась за инвалидное кресло, и мы покатили в баню.

Горячая вода у тёти Саиды была постоянно. Я пересадила Саю на стульчик, помыла ей тело, помыла голову. С трудом двигая щёткой, Сая кое-как почистила зубы, я вымыла ей ноги, обстригла ногти, и опрокинув на неё ещё несколько вёдер воды, завернула в тёплые полотенца и пересадила в кресло.

– Вот этот крем хороший! – глазами показала мне Сая, и я помассировала ей руки.

Одела и подкатила кресло к телевизору, забыв снять с себя мокрое платье. Я расчесала Саю, а тётя Саида поцеловала её в обе щёки, поблагодарив и меня.

– Быстро переоденься. Ты мокрая! – скомандовала она, но я решила сначала расчесать и собрать длинные волосы Саи и приготовить ей горячий чай.

Она глотнула несколько раз и со словами:

– Никто не знает, как я устала! – опрокинула назад голову.

– Ты можешь почитать мне что-нибудь? – вдруг спросила она.

– Я не умею читать, – со стыдом объяснила я и пошла убраться в бане и постирать Саины вещи, снова забыв переодеться.

Я возилась в бане около часа, пока крик тёти Саиды не разнёсся по всему дому. Я, выскочив помчалась в сторону дома. Пёс завыл, и я швырнула в него башмак.

Сая сидела в кресле, раскинув по сторонам руки и опустив голову. Опустившись на колени, перед ней сидела тётя Саида, обняв её ноги и громко плача.

– Наверное, она уже у него, – шепнула я, всматриваясь в облака.

Я прижалась к стоящему у стены шкафу с посудой и стала тихо плакать.

Через несколько минут в доме собралось много людей. Саю куда-то увезли, и привезли чужую до неузнаваемости, обёрнутую в белую ткань.

– Не подходи, – крикнул кто-то, когда я хотела обнять её, и я отбежала в сторону.

Она лежала на цветном паласе, крепко связанная, не было видно ни лица, ни тела. Над ней плакали женщины, усевшись вокруг. Тётя Саида, бледная, с опухшими красными глазами плакала и кричала, оплакивая своего ребёнка.

К двум часам вернулись Давуд и дядя Магеррам. И слёзы, плач начались снова. Магеррам дрожащими губами что-то шептал себе под нос, прислушиваясь к словам муллы, говорящем на совсем непонятном языке.

– Это грех, Саида, – раздался чей-то голос, но тётя Саида махала головой.

– Не отдам! Я похороню своего ребёнка в своём дворе! Не отдам! Она всегда будет рядом! – отбивалась женщина, и я бросилась к ней на защиту.

– Правильно, Сая всегда будет рядом! Мы с тётей Саидой похороним её во дворе, раз уж вы не согласны! – вырвалось у меня, когда я вспомнила, как полегчало у меня на душе, когда я похоронила во дворе Лали.

Спорить было бессмысленно, и мулла согласился. Дядя Магеррам и несколько мужчин вырыли могилу в метрах пяти от Лали и Саю положили в неё под плач женщин и молитву муллы.

Спустя несколько часов все разошлись, а я сидела с тётей Саидой у могилы Саи и каждая из нас тихо плакала о своём.

В ту ночь дядя Магеррам напился, хотя я давно уже не помнила его таким. Он вошёл во двор, путаясь в ногах, с трудом добравшись до дивана.

Я лежала с тётей Саидой на её кровати. Она о чём-то думала, вздрогнув на стук запертой двери и я, наверное, то же о чём-то думала.

Больше месяца комната Саи оставалась пустой, а когда семья и многие из соседей помянули её в сорок дней, тётя Саида, растирая по лицу слёзы, решила перенести туда вещи Давуда.

Я помогала ей, аккуратно складывая в большую сумку Саины вещи – тётя Саида обнимала каждую из них, вспоминала, когда и при каких обстоятельствах покупала каждую из них.

– Она так любила эти туфельки. Оставь их себе, – обращалась ко мне тётя Саида, неохотно протягивая мне обувь Саи.

В глазах её я читала: «Почему не ты, а она?» Мне стало обидно… Действительно, почему не я, а она?

Поздним вечером мы закончили, я убрала всю комнату, сменила постель, поменяла занавеси на более тёмные, вымыла пол, разложила вещи Давуда в шифоньер и протянула ключ от готовой комнаты тёте Саиде.

Давуд переселился и стал жить в ней спустя несколько недель. В доме было тихо, как обычно. Каждый занимался своим делом, а я варила варенье из клубники, что собрал в лесу дядя Магеррам, и говорила с Богом.

Я рассказывала ему о себе, о Лали, о своём одноухом мишке, которого очень любила, спрашивала, там ли Сая, просила передать ей большой привет.

К сентябрю делать было нечего – дядя Магеррам и Давуд удачно продали собранные в огороде овощи. И тётя Саида собиралась на вырученные деньги отослать Давуда учиться в город.

В один из дней они собрали чемоданы и отправились на автовокзал. Я осталась дома одна, продолжая заниматься домашними делами.

В свободное время я содрала с деревянных столбиков теплицы целлофан, вручную вспахала землю, пройдясь по ней граблями и выровняв грядки, вымела весь мусор.

Невыносимо было дома без тёти Саиды, а в душе со мной говорил какой-то ребёнок…

Я перешла мост, прислушиваясь к его голосу, и подошла к своему дому. Маленький заборчик чуть прикрывал вид во двор, также в углу стояла пустая будка Лали, почему-то высохла яблоня, вытянув к небу корявые ветки, перед домом валялись обугленные остатки теплицы.

Я вдохнула и выдохнула, заметив, сидящую на веранде маму, закутанную в сатиновое одеяло с головой. Она пошевелилась, заметив в дверях меня, и выпрямила спину.

Я подошла ещё ближе, рассматривая её седые волосы – я видела их впервые, до этого мама всегда красила их в гранатовый цвет.

– Куда ты пропала? – совершенно другим голосом спросила мама, с интересом рассматривая меня. А, может, я забыла её голос?

– Как ты? – вопросом на вопрос ответила я.

– Так же, – выдохнула мама, а я скривила лицо, потому что стала представлять себе это самое так же! – Я устроилась на работу… уборщицей в деревенское кафе. Платят мало, но на жизнь хватает.

Я прошла внутрь дома, а мама за мной.

– Почему здесь пахнет сыростью?

– Я только сегодня буду стирать, не успеваю.

– А где холодильник? Телевизор? – прервала её я.

– Я продала, Зарифа. У меня собрались долги. Пришлось продать, – совершенно не своим голосом говорила мама.

Я вздохнула и пошла к выходу. Стала невыносима картина грязи, что развела дома мама.

– Не надо! Я сама! – пыталась разубедить меня она, выхватывая у меня из рук вёдра, но я не согласилась.

Я приводила в порядок дом, стянув с себя носки и намывая полы, а мама сидела на рваном диване.

– Почему ты хромаешь?

– У меня сильные боли в спине. Иногда так прихватывает, что встать не могу, поэтому и развёлся такой беспорядок, – вытянула ноги мама.

Закончив, я побежала в магазин и на деньги, что подарила мне тётя Саида за работу в огороде, купила маме кое-что из продуктов и выбрала маме красивый халат.

Быстрыми шагами я дошла до дому и согрела воду.

– Пойдём, я помогу тебе искупаться, – по взрослому строго скомандовала я и мама пошла за мной.

Как тогда я купала Саю, я искупала маму, одела на неё новый халат и собрала её волосы в маленький хвостик.

– Мне пора, – собралась я, приготовив ужин. – На, мам, оставь себе на расходы и только не приводи в дом этих… мужчин.

– Зарифа, – вскочила мама, – не уходи! Сюда никто больше не приходит и не придёт. Не уходи! Не оставляй меня! – она взяла меня за руку.

Какие грубые стали у неё руки!

– Я не могу, – прошептала я.

– Почему? Что гонит тебя? Расскажи, и я помогу тебе.

– Нет, не могу.

Как я могла сказать, что живу у дяди Магеррама. Она-то всё поймёт со своей колокольни, а ещё, напившись, заявится туда и устроит скандал. Я не могла сделать больно им, и тёте Саиде особенно.

Я закашлялась.

– Мам, я приду завтра. Пожалуйста, прекрати пить, – добавила я уже у порога.

Мама долго смотрела мне вслед. Я ощущала на себе её многозначительный взгляд. По пути я вышвырнула в мусор собранные по дому бутылки.

Давуд остался в городе. Тётя Саида не слишком посвящала меня в дела семьи, да и, признаться честно, я ничего никогда не спрашивала. Я не совала нос не в свои дела.

После встречи с мамой я стала больше думать о ней. Признаться честно, я беспокоилась, и потому, выделив полчаса, я снова пошла домой.

Она оказалась дома не одна. Это был мужчина гораздо младше мамы. Он подливал ей в стакан вина, о чём-то громко рассказывая.

Местное население я знала плохо и в основном на лицо, потому что я ни с кем не общалась, но лицо этого человека я не узнавала.

Я стояла у окна и внимательно наблюдала за происходящим. Осенний вечер был тёмным и холодным. Впервые за всё время я смотрела на то, как всё происходит, со стороны. Я наблюдала за мамой, за ним, не разбирая более своих чувств и не стараясь в них разобраться.

Бутылка вина и десять долларов – оказывается, теперь моя мама стоила столько!

Он натянул на себя джинсы и, толкнув ногой дверь, ушёл, унеся с собой мои только что разбитые мечты.

То, что делала мама, было мерзко. Я впервые видела такое. Убрав в карман деньги, она допивала вино, теперь уже прямо из бутылки.

– Это никогда не закончится, – вошла я внутрь. – Ты никогда не исправишься! Ты даже Бога не боишься. Ты превратила и свою, и мою жизнь в полный кошмар. Всё дошло до того, что твои друзья изнасиловали меня в собственном доме, а я ничего не смогла сделать, потому что никто не поверит словам дочки шлюхи?!!! Тебе не было жаль ни меня, ни себя. Ты – конченый человек! Так почему же ты остаёшься жить, а Сая умирает? А? – я стала захлёбываться слезами. – Почему я должна всю жизнь расплачиваться за твои ошибки? Чего тебе не хватало? Во что ты превратила меня?

Я стала кашлять, и вообще, в последнее время меня очень беспокоил кашель. От боли всю грудную клетку распирало, будто внутри горел огонь.

– Я не твоя мать! – холодно сказала мама.

– Я знаю, иначе я была бы такой же, как ты!

– Я действительно не твоя мать. Поэтому, извини, у меня не получалось играть твоими капризами и подтирать тебе сопли.

Я села на стул, понимая, что предстоит интересный разговор.

– У меня была знакомая – мы вместе работали с ней в городе официантками. Её звали Метанет. Я не знаю, что и как произошло. Однажды она приехала ко мне домой. С ребёнком на руках я уже работала в другом кафе. На тебе были тогда эти дебильные красные туфли и этот мишка, с которым ты никак не расставалась.

Мама выдохнула сигаретный дым и продолжила:

– Она сказала, что у неё умер отец в Бейлагане, что семья не знает о ребёнке и попросила, чтобы ты пожила у меня несколько недель. Оставила денег и больше не вернулась. Повесила на меня свою выродку, – мама икнула и снова глотнула вина. – Тебе было года три. И вот ты осталась у меня. Извини, я и до твоего появления на свет не была монашкой. Скажи спасибо, что кормила, одевала, обувала тебя. Вот вымахала какая! Кстати, ты похожа на свою мать. Точь в точь! – её язык будто стал каменным, и она стала им заплетать. – Вырастила тебя – так скажем, как могла! А в остальном, съездишь в этот самый Бейлаган. Я туда в полицию писала, вроде, не нашли, а может, и не искали никакой Метанет. Факт – послали мне огрызок бумаги, мол, такая тут не живёт. Вот узнай! Я не из тех святых, чтобы тайны с собой в могилу уносить. Если когда-нибудь увидишь её, передай от меня, что она – сучка! Несколько раз я тебя хотела отправить в интернат, но там бумажки, всякие справки нужны были, а у меня ничего не было, да и на трезвую голову мне тебя жаль становилось! А с полицией я боялась дела иметь! Вот!

Она улеглась на диван и уснула, сильно захрапев.

Я снова сильно закашлялась, так сильно, что у меня заболела голова и всё вокруг закружилось. То ли от запаха вина в комнате, то ли от нервов, но при каждом кашле у меня во рту стала собираться кровь, и внутри становилось жарко.

Я стала путаться сама в себе и стараться больше ни о чём не думать. Услышанное мною ничего не меняло в моей жизни, разве что теперь я стала оправдывать вырастившую меня женщину.

И дом этот не мой! И мама не моя! Получается, я зря её ненавидела! Я должна была её благодарить.

Что будет дальше?

– У тебя температура! Ты вся горишь! – заметила капельки пота у меня на лице тётя Саида. – Ты где была? Сколько раз предупреждала тебя не ходить во дворе в мокрой одежде и потной!

Она сделала мне чай, положила в него варенье из кизила и выжала лимон. Я сделала несколько глотков и закашлялась с такой силой, что чуть было не дошло до судороги.

– Вызовем скорую! – предложил дядя Магеррам и вышел на улицу.

До станции скорой помощи было метров триста. Я засыпала и снова просыпалась от жара. Термометр настойчиво показывал 39.

Тётя Саида стала паниковать и тут они появились. Толстый врач в очках долго прослушивал мои лёгкие, прижав к телу холодную монетку своего фонендоскопа. Я вдыхала – выдыхала, кашляла.

Не знаю, о чём-то врач поговорил в тот вечер с дядей Магеррамом. Мне поставили укол, после которого я уснула, а утром мы поехали к врачу.

Мне было стыдно, дядя Магеррам тратил на меня деньги, оплачивая дорогие анализы и консультацию врача.

– Туберкулёз! Да-да! – подняв над собой снимок моих лёгких, холодно заявила врач.

Дядя Магеррам округлил глаза, а мне иностранные слова ни о чём не говорили. Она сразу же натянула на лицо повязку, а дяде Магерраму сделали укол, и ещё один надо будет сделать дома тёте Саиде.

В тот день я осталась в диспансере. Молодая девушка в белом халате проводила меня в палату, где вместе со мной лежали ещё несколько больных. Они-то мне и разъяснили, что такое туберкулёз.

Я девочка сильная. Мне уже шестнадцать, а может, и семнадцать – я уже потеряла счёт. Учитывая, что у меня тяжёлая, открытая форма и шансы снижены до минимума – цитирую врачей – надеяться остаётся только на чудо!

Утром приехал дядя Магеррам, зашёл ко мне в палату с повязкой на лице и привёз мне сладкие волосатые персики. Кто-то ему сказал, что персики в этом случае помогают.

С него потребовали денег на моё лечение, а у него таких денег нет, и потом, зачем он должен за меня платить? Сама я понимала, что мерзкий кашель не дал бы мне возможности заняться огородом и заработать на лечение самой!

А ещё вчера к ним приходили люди из санэпидемстанции, опрыскивали лекарствами двор и дом и сделали им прививки. А больше я ни с кем не общалась. Они так думали.

Дядя Магеррам совершенно не знает, как ему быть, он в растерянности.

– А почему тётя Саида не пришла? – спросила я.

Он закашлялся.

– Она плохо переносит такие места. Она брезгливая. На ней сразу же появляются красные пятна, которые чешутся и чешутся.

– Передай, дядя Магеррам, ей большой привет и большое спасибо за всё! Я вас очень люблю! Если меня сегодня отсюда выпишут, куда мне идти?

Дядя Магеррам заплакал.

– Не плачьте. Я понимаю, что к вам нельзя: я вас заражу. Тогда я вернусь домой к ней. Может, она и все её дружки заразятся и умрут вместе со мной.

Я закашлялась, и у меня снова появилась кровь.

Он улыбнулся на мои слова, а увидев кровь, глубоко задумался.

– Я поговорю с Саидой. Мы что-нибудь придумаем. Я тебя не оставлю так. Не надо сразу отчаиваться и опускать руки!

– Дядя Магеррам, – я вздохнула, – у меня к вам будет лишь одна просьба.

– Какая? – теперь слёзы текли по его небритым щекам, и грубые руки с въевшейся грязью под ногтями сметали их с лица.

– Пожалуйста, похороните меня рядом с Лали, и я не хочу никакого муллы. Я верю в Бога – в самое прекрасное, что есть на Земле! И положите рядом со мной мои красные туфельки и того мишку. Вы помните их?

Он махнул головой, захлёбываясь слезами.

– Заверните меня в эту белую ткань и как раз положите между Саей и Лали. Пообещайте мне!

– Обещаю…

– Громче!

– Обещаю!

– И никогда, никогда больше не пейте этого яда! Будь проклят тот, кто его создал.

– Обещаю! – он пожал мне руку, обнял меня, стянув с лица повязку, и ушёл.

Сая была хорошей девушкой. Она научила меня писать и читать. А главное, она рассказала мне о Боге, и мне стало легче жить. Я люблю Бога!

Я много раз просила у него за всё прощение и согласна с его решением забрать меня к себе. Мне нечего делать на этой земле.

А Лали – мой хороший и, не устаю повторять, единственный друг! Судьба! Как раз между ними двумя остался отрезок Земли, который хочу занять я.

Дядя Магеррам, наверняка, уже выкопал и мне могилку, он нашёл мои красные туфли и одноухого мишку без глаз. Разница осталась в несколько дней – я чувствую! Как и обещал, он заберёт меня из этой старой больницы.

Меня укутают в белоснежную ткань и привезут к ним домой. Не хочу никаких соседей, никакого муллы, достаточно, что поплачет тётя Саида.

Меня аккуратно засыплют землёй, положив рядом мои туфельки и мишку. То, с чем я появилась.

Справа от меня – Лали, слева – Сая, а надо мной в белых пушистых облаках будет Бог.

Не хочу надгробного камня – он будет сдавливать меня. Да и что на нём писать? Я не знаю своей фамилии, отчества, даты рождения. Я даже имени своего не знаю.

Зато мне будет спокойно и тепло. Моё тело отдохнёт от побоев, голова от мыслей, а душа от самой себя.

Я уже ко всему готова, а дядя Магеррам выполнит своё обещание.