Полночи

Когда дверь скрипнула, закрывшись за ним, воздух в комнате не двинулся. Только на пламени свечи, стоящей на краю широкого стола, пробежала мелкая дрожь. Он не вынул ключ из замка, не подошёл к окну, чтобы проверить, не остался ли на тротуаре след от его ботинок. Он положил на стол ладони.
Перед ним не лежало ни одной записи. Не было старых фотографий, ножичков с обломанным лезвием, округлых камней, подобранных на берегу реки в незапамятный день. Весь стол был пуст, если не считать свечи и двух пирогов, испечённых накануне из муки, смешанной с крошками сухих лепестков тех цветов, которые не распускаются при свете солнца. Он не знал, откуда пришло решение испечь их. Оно возникло в груди за три вечера до того, как два глаза, не похожие на человеческие, засветились перед ним прямо посреди пустой уличной толпы, не отражая ни фонарей, ни лиц прохожих, ни самого его собственного отражения.
Он тогда шёл по мосту. Под ним текла река, в которой тонули отблески неба, и ни одна лодка не проплывала уже несколько часов. Вдруг он увидел их — два круга огня, не мерцающие, не согревающие, но тянущие к себе, как магнит тянет кусочек железа, забытый кем-то в глубине кармана. Они не принадлежали никакому прохожему. Они висели в полуметре от стены моста и двигались параллельно его шагам, не отставая и не обгоняя. Он повернул за угол, за второй, вошёл в узкий переулок, где окна домов были забиты досками, но огни не исчезли. Они вошли за ним в подъезд, поднялись по лестнице на третий этаж и остановились напротив двери, на которой не было ни номера, ни ручки. Дверь открылась сама, и он переступил порог, не раздумывая.
С тех пор прошло не то три дня, не то три года. Время здесь не текло по обычному руслу. Иногда рассвет за окном задерживался на несколько минут, а потом сразу проваливался в сумерки, не оставляя после себя дневного света. Иногда ночь тянулась так долго, что он начинал забывать, какую форму имеют листья на деревьях за окном и есть ли там вообще деревья. Он не пытался выйти. Не потому, что дверь была заперта. Он знал: если шагнёт за порог, огни погаснут, и он останется в полной тьме, не видя ни дороги, ни собственных пальцев перед глазами.
Он поднёс руку к груди. Под тканью рубашки уже давно зрело жжение, не проходившее ни на секунду. Оно не было похоже ни на боль от ожога, ни на рану от ножа. Скорее, под кожей пророс тонкий побег какого-то неизвестного растения, тянущийся к невидимому свету. Иногда в голове всплывали образы тех, кого он раньше называл ангелами радости. Он вспоминал их смех, лёгкие шаги по траве, то, как они протягивали ему руки, предлагая разделить с ними лёгкую, как пух, радость, не знающую примеси тоски. Теперь он понимал, чего они не знали. Их грудь никогда не сжимали тиски холодной стали в бледную ночь. Они никогда не видели жёлтых пятен лиц больных людей у стен больниц, когда летнее солнце медленно гаснет за горизонтом. Они не знали, как тайная злость может проснуться в груди, отравляя даже сладкие слёзы, превращая яркую радость в пепел. Они никогда не чувствовали, как старость подкрадывается к ним ледяным дыханием, как чужое снисхождение проливается на человека, когда на его лице появляются первые следы времени.
Однажды в лунную ночь здесь была и та, чьи губы когда-то дрогнули и из которых вырвался тихий стон, похожий на плач забытого ребёнка, скрытого в сыром подвале. Она пришла не из его прошлого. Она просто появилась посреди комнаты, когда он сидел и смотрел на тени от свечи, прыгающие по стене. Она коснулась его руки ладонью, и кожа её была холодной, как мрамор, который хранит в себе ночную прохладу столетий. Город за окном спал, под луной блестели крыши, а в переулках крадучись двигались тени, похожие на кошек. Она не сказала ему ни слова о том, что мир неисправим, что эгоизм прячется под разными гримасами, что красота требует труда, который нередко приносит смерть, а забвение забирает себе мечты и чувства. Он тогда почувствовал тот стон, прошедший через её ладонь в его кости, и понял, что она несёт в себе всю ночную исповедь души, которую никто до него не услышал. А потом она растаяла, оставив после себя только слабый холод на коже, как будто её никогда и не существовало.
Теперь он поднял резец, лежавший рядом с кадилом. Он не стал думать о том, что делает. Отодвинул ворот рубашки и провёл остриём по коже на груди. Кровь выступила сразу, алая, густая, стекая вниз. Острой боли он не почувствовал. Только жжение под кожей наконец нашло себе выход, и скрытая сила, которую он носил в себе столько времени, прорвалась наружу.
Он поднёс к ране второй пирог. Тот сразу прилип к коже, впитывая в себя капли крови и не позволяя ни одной упасть на стол. Огонь свечи снова дрогнул, и из кадила поднялся лёгкий дым, не имеющий запаха. Он ударил в колокол, стоящий у края стола. Звук разорвал тишину комнаты один раз, потом второй, третий, затем ещё пять раз — медленно, с оттяжкой, — и снова три. Каждый удар отдавался в стенах, проходил сквозь них и уходил далеко в ночь, к тем местам, где спят те, кто никогда не просыпается под обычным утренним солнцем.
Словно понимая каждый звук, пламя свечи выпрямилось и стало ярким и ровным, не допуская копоти. «Слава тому, кто плыл на своей ладье в кромешную тьму», — пронеслось у него в голове, и он не прогнал эту мысль.
Он стоял с обнажённой грудью. Рана на ней уже не кровоточила. Пирог, прилипший к коже и впитавший кровь, он медленно поднёс ко рту и откусил. Тесто было чуть сладким; вкус крови смешался с ним, и на языке осталась только эта странная, почти знакомая сладость.
Он снова ударил в колокол.
За стеклом он увидел, как два живых факела, которые вели его сюда, вспыхнули ярче. Их свет коснулся стены дома, и он понял, что они больше не мерцают, как ландыши на алтаре под солнечными лучами. Они стояли неподвижно, и в их ровном свете было что-то от ночи, готовой уступить место рождению на заре.
Город будто стал этим самым мигом. Ничто не скрипело, не стучало. Даже поверхность воды за окном застыла, лишь в одном месте по ней прошла лёгкая волна, кругами расходясь в темноте.
Он почувствовал, что в груди больше нет тоски. Ничто больше не сжимало ему горло. Что-то стало звеном, связывающим то, что было раньше, с тем, что происходило теперь. Он медленно опустил руку.
Свеча горела спокойно. Тёплый воздух коснулся разогретой кожи. Он не стал надевать рубашку. Когда он сделал шаг к двери, тени под ногами сами раздвинулись перед ним, открывая дорогу.
Он вышел.
За дверью не оказалось ни коридора, ни лестницы, по которой он когда-то поднимался. Был только город — тот же самый и уже другой, как бывает во сне с местом, которое узнаёшь лишь потому, что когда-то уже видел его во сне.
Он пошёл вперёд.
Не было ни указателя, ни голоса, который сказал бы ему, куда сворачивать. Только дорога, уходившая от него в ночь и каждый раз возникавшая заново за новым поворотом. Он шёл по дороге Красоты, которая не кончалась, не уходила в тупик и не исчезала за следующим поворотом.
Он не оборачивался.
Дым от свечи медленно поднимался к потолку, расплываясь в тонком прозрачном облаке. Где-то далеко над крышами поднималась ночь, и весь город лежал в её холодном мире, неподвижный, спящий, не знающий, что только что кто-то вышел из полночи. Ни одна душа из тех, что жили в этих домах, не проснулась.
Он уже шагал по тротуару, не оглядываясь и не оставляя после себя ни одного следа от ботинок на мокром асфальте.
Рана на груди уже заживала. В самом центре её оставалось только ощущение — маленький огонёк, который никогда не погаснет.
Он поднял голову. Небо на востоке уже светлело. Самые первые бледные лучи пробивались сквозь густую ночь, окрашивая облака в незнакомые, почти невозможные оттенки.
Он шёл дальше, неся в себе свою революцию — чистую, не срезанную никакими оковами.
Нигде не было сказано, как дальше сложится его путь. И на этом пути никакая мораль не выскочит из-за угла, чтобы дать ему совет. Он сам построит каждый следующий шаг, сам выберет, куда повернуть, к чему прикоснуться рукой.