Повесть Искушение, часть вторая

                Быть королевой в завершенье бала!

… Мы говорили с Наташей по скайпу. Мне захотелось посмотреть на нее СЕЙЧАС, отвлечься от той истории, которую она рассказывала в своих дневниках.
– Ты хорошо пишешь! – сказала я ей. – А твои стихи полны жизни, чувств! Знаешь, они просто пульсируют энергией!
– Спасибо! – улыбнулась она.
– Ты хотела бы их напечатать? Сборник издать, например?
– Что-то не было таких мыслей!
– Так подумай об этом!
Теперь, увидев Наташу радостной, легкой, счастливой, я уже могла читать её дневники дальше.
***
20 июня. Почти случайно я попала на группу по психотерапии, подружка позвала. Я пришла, они рисовали. Села, мне тоже дали лист бумаги, краски. Я принялась рисовать, вполне себе бездумно. Сначала у меня получился яркий зелено-желтый лист. Хотела рисовать листья, несколько листьев, однако, он остался один. Дальше – небо и земля, темно-синий и коричневый. А на земле – светящийся изнутри лист.
Потом сделали выставку всех работ, участники группы начали говорить об авторах. Обо мне сказали, что «есть стремление к свету, и все-таки присутствует одиночество!». Пришлось сдерживать слезы.
Ведущий группы, психотерапевт, вышел меня проводить, предложил помощь. Ответила, что лучше самой решать свои проблемы.

27 июня. Сын был на даче. Вадим пришел в гости ко мне. Мы стояли на балконе рядом. Наступило ТО самое лето, о котором я мечтала. Прямо под балконом – цветник, радость для взора! Сирень распустилась во всей красе. Запах, да что там, аромат такой, вдыхаешь и не надышишься. Березки стоят, красавицы, ветер чуть-чуть шалит с волосами. Как я хочу гулять по улицам, идти с мужчиной, смеяться! Болтать обо всем и ни о чем!
Да вот же мужчина, рядом! А я… одна. В коридоре у двери Вадим вдруг обнял меня, и снова огонь побежал по телу. Меня охватило желание; я захотела всего и сразу, но ничем не показала этого, вообще ничем!
Вадим начал спускаться вниз по лестнице. Я стояла на пороге, на губах замерла фраза: «Не уходи!». Я сказала её про себя, а вслух – не имела права.
Если бы Вадим вернулся, сразу или через полчаса, я бы не спросила и не сказала ничего! Я хотела быть с ним; это были страсть, желание, - всё то, что сильнее разума.
Потом я бы могла его возненавидеть, но мне нужны были эти часы вдвоем. Глупая какая.
Он не вернулся. И правильно!
Потом позвонил мне и сказал:
– Раньше я мог бы время от времени проводить с тобой ночи, но я этого не делал. Теперь я хочу провести с тобой хотя бы одну ночь!

5 июля. Вчера Вадим пришел веселый. Играл с сыном в шахматы. Я сидела поодаль и размышляла. Лариса Рубальская правильно написала:
«Ты изменяешь мне с женой,
Ты изменяешь ей со мной».
Я не хочу так. В то же время Вадим прав: как быть с его семьей? Сыну-то всего пять лет. Больной отец. Есть еще теща, тесть… Вадим с женой стоят в очереди на квартиру - не век же сыну жить в одной комнате с ними.
Мне легче! Но я и не требую ничего. Я отправляю его ТУДА. Как там, у Булгакова, кот Бегемот говорил? – «Нам чужого не надо! – У меня скорее лапы отсохнут, чем я прикоснусь к чужому!».
Мы пошли на кухню. Я готовила ужин. Сидела на полу возле духовки, смотрела снизу-вверх на Вадима. Мне очень хотелось его поцеловать. Видимо, почувствовав это, он потянулся ко мне. Я отстранилась, усмехнулась:
– Ты что, ожидаешь услышать, что я хочу тебя?
(А это правда). Вадим объяснил мне, почему 27 июня не вернулся:
– Я понял, что ты хотела меня остановить, что ты ждала. Боялся, что потом ты можешь меня возненавидеть!
Была удивлена, ведь между нами тогда не было сказано ни слова. Он молча ушел, я тоже промолчала.
Вадим снова говорил о своей любви ко мне. В это трудно поверить! Вроде не бывает таких хороших и правильных. Вадим сказал:
– Я не хочу брать, я хочу давать! Я хочу быть с тобой долго.
Да, а выход где? Я говорила совершенно искренне:
– Нам не надо встречаться! Зачем мучить друг друга? Желать – грешить в мыслях. Ненамного лучше, чем грешить наяву.
А еще я убеждала его, что трагедии нет! Все живы-здоровы. Зачем гневить Бога? Была чудесная сказка.
На самом деле мне трудно. Пока не вижу Вадима, я более-менее спокойна. Даже не думала, что всё будет так серьезно. Ну, решила расстаться, и расстались! Так нет же! И семью ему бросать нельзя. Он будет думать о них. Сидеть здесь, на этой кухне, и представлять того мальчика, которого оставил.
Что мне делать? Замуж выйти, что ли? Шучу. Вадим сказал:
– Каждый раз, когда я шел от тебя, думал: сейчас приду и все расскажу жене!
Надо же, я не ожидала…

14 июля. Мы с Вадимом не виделись больше недели. Он позвонил мне на работу, предложил встретиться. В этот день я должна была идти на презентацию: нарядное платье, туфли на каблучках. Ехала в автобусе и просила дождь, чтобы он не начинался… Дождь пообещал!
Вадим позвал в кафе в подвальчике. Там практически не было людей. Он пил коньяк, я – красное вино. Любовалась игрой света в бокале. Вадим читал мне стихи. Презентация благополучно началась без меня.
Часов в шесть вечера мы вышли из подвальчика. На улице прошел дождь, и уже сияло солнце. Мы посидели на лавочке, потом шли по аллее. Вадим обнимал меня за плечи.
Обычно он осторожничал: там не пойдем – знакомые могут увидеть. За руку меня на улице не бери, мало ли что! А сегодня он словно никого и ничего не видел, кроме меня. Двое в городе! Я тоже давно не была собой в полном смысле этого слова. Кто встретится, что подумает, – всё равно!
Дошли до парка культуры. Народу много, но все – словно где-то далеко. Мы катались на колесе обозрения, были в небесах, смеялись. Я напевала что-то. Потом, помню, гуляли по аллеям, стояли на дорожке, я положила руки на плечи Вадиму и просто смотрела на него. Купалась в лучах солнца – оно тоже было для нас! Мы не позволяли себе ничего такого, Вадим даже не целовал меня. Мы просто выпали из времени, из обстоятельств, за что я очень благодарна. Вадим сказал:
– Я заново в тебя влюбляюсь!
Мы провели вместе несколько часов. Прощаясь, я обронила, точнее, у меня невольно вырвалось:
– Хоть бы ты скорее в Москву уехал…
– Это ничего не изменит! – ответил он.

19 июля. В субботу, в храме я плакала. Говорила с отцом Сергием. Он повторял всё то же: я не должна вставать между Вадимом и его женой. «На чужом несчастье»… Да, я знаю.
Какой-то кошмар! Я страшно устала думать. Скоро все предохранители в голове «полетят». Зато написала стихо-творение. И потом, наконец, в голове прояснилось, словно чувства закончились на время. А вот и стихи:

В суете безрадостной, земной,
Как бы горько ни было потом,
Этот день останется со мной
Чистым и доверчивым дождем.

Если, словно ночь, тоска темна,
Я припомню свет в глазах твоих,
Разговоры с нотами вина,
Вечер, парк и город – на двоих.

Все возможным сделал этот день,
Жизнь позволил заново начать,
Он вместил отцветшую сирень,
Дождь и солнце, радость и печаль.

Страсти и волнения затмив,
Воцарились прежние мечты.
Снова были мы с тобой детьми
И на мир глядели с высоты.

У меня, конечно, не нашлось
Дерзости тебя поцеловать.
Самое прекрасное сбылось,
И не нужно большего желать.

…Вряд ли суждено нам быть с тобой,
Но, поверь, в печали и во мгле
Этот день останется со мной!
Нашей светлой тайной на земле.

30 июля. Мы с сыном в санатории. Сосны прекрасные, воздух чистейший, озеро. Я уже загорела, почти как на море. Сижу, пью кофе со льдом. Но не Кипр, конечно. Из холла доносится звук телевизора – хоть бы приглушили – и кричат дети, их приглушить точно нельзя.
Здесь, в санатории, мне легче, чем было в городе. Там ждешь звонка от Вадима или встречи на улице. Здесь я отстранилась, хоть ненадолго.
…Наша встреча перед моим отъездом начиналась хорошо. Мы сидели в уличном кафе. Вадим целовал мне руки. У него это получается не театрально. Потом он вызвал такси, и мы поехали ко мне домой. Там он снова затеял разговор про жену, про своего сына. Я сказала, что не хочу ничего выяснять!
Ему пора было уходить, он хотел меня обнять, я отстранилась. Но успела испытать желание. Потом, уже одна, я не просто «видела» нас вместе; в мечтах я буквально чувствовала его губы на своих губах, его руки…
Рассердилась на себя, потому что в мыслях уже была грешна! Это понятно: соединяются собственное бессилие, желания, страсти. Что делать? Не создавать таких ситуаций? Я именно это и написала ему в письме. Обидится? Тем лучше для меня.
Мне так хочется провести ночь с Вадимом. Дожили! А ведь это правда. Самое смешное или печальное, что ночь ничего не изменит, только запутает. Но по какой-то мстительной упрямой воле я не хотела бы думать о последствиях. Хотя, разумеется, думаю.

6 августа. Санаторий. Ночью я долго не могла заснуть. Потом приснился сон, где, конечно, был Вадим. Подсознание работает.
Когда я долго была одна, совсем одна, я… буквально завидовала тем, кто идет рядом по улице, – мужчине и женщине, которые держатся за руки, смотрят друг на друга, смеются. Я тосковала, я тоже хотела! Не глупой влюбленности, не проходящих страстей, а единения душ, близости не только телесной, но и сердечной.
Почему Вадим меня любит? Почему уверен, что его отношение ко мне не изменится через год, через пять лет?
Мои трогательные мысли прервали крики из коридора. Я выскочила, увидела сына и дородную бабку, которая на него орала. Пардон за слово, но она и вправду орала. Как выяснилось, из-за внучки. Пришлось гасить ситуацию, усмирять тетеньку, ведь она и мой сын были явно в разных весовых категориях.
Мы с Алешкой собрались и пошли на пляж.

10 августа. Две недели в санатории прошли, как два дня. Фантастика! Вечером мы возвращаемся домой.
Сегодня утром я испытала приступ острой печали. Атмосфера беззаботности, вкусного воздуха, сосен так захватила меня, что я подумала: и всё?! Обратно в город к побелке потолка в квартире, к стирке, уборке, работе? Будни, и снова они? Если и без любви к мужчине, тогда ЧТО остается?
Нехристианский подход! Назревает бунт, я чувствую. Вера – несвобода, – так считает Вадим. Я не согласна, в то же время как быть с многочисленными правилами? С грехами?
«Иго мое – благо и бремя мое легко!» – говорит Господь. Легко ли?
Вадим, как мне кажется, исполняет роль классического соблазнителя, искусителя. И в плотском смысле, и в «идеологическом». Он меня испытывает на прочность: смогу ли делом доказать верность своим убеждениям? Или это через него меня испытывают?..

14 августа. Мы уже дома, продолжаю размышлять. Всё о том же.
«И я, понятно, не за цепи,
Но за свободу от страстей», – написал иеромонах Роман.
Православные святители тоже говорят: «Единственная свобода – это свобода от страстей».
Но, если выхолостить ВСЕ чувства, все эмоции, что останется? Иссушенное постами тело, как оболочка, всё время обитающее мыслию на небесах?
Постоянная молитва. НЕЛЬЗЯ: радоваться, танцевать, беззаботность – грех. Плотские утехи – грех. Соединение с мужчиной возможно только для продолжения рода. Разговоры – грех. Об интимной жизни нужно рассказывать на исповеди? Но... неужели Ему надо знать об этом?
О какой Чистоте может идти речь, если мы будем трудиться для награды на Небесах? Единый – Единственный безгрешный! А мы должны всю жизнь плакать о своих грехах? Согласна, надо стремиться вверх, развиваться, становиться лучше, но не до абсурда.
Неужели лучше в мыслях испытывать желания? Видеть эротические сны? Да это, наверное, хуже, тем более, что окружающие мужчины чувствуют…
Я не могу жить без Веры, без Бога! Но как провести эту жизнь только в молитве и посте? Здесь, в миру, не надо стремиться к успеху в работе, к признанию, – это все тлен.
Зачем нам дано тело? Только чтобы его укрощать? Быть не может! А как же «Песнь песней» царя Соломона?
***
Тут я остановилась и перечитала размышления Наташи о вере. Вспомнила то, что говорится на общей исповеди: «согрешил слухом, зрением, обонянием, осязанием, всеми моими чувствами духовными вкупе с телесными»… Не много ли?
Да, меня тоже давно занимала «Песнь песней» царя Соломона. В нее привносят различный смысл. Нам говорят: она описывает любовь между Богом и человеческой душой, духовное возрастание человеческой души на пути следования к Богу. Или: «Песнь песней» повествует нам о любви церкви и Христа. Существует даже постановление V­го Вселенского Собора: нужно предать анафеме тех, кто учит, будто бы «Песнь Песней» говорит о любви между мужчиной и женщиной.
А почитайте её сами! – «Ты прекрасна, возлюбленная моя! Как лента алая губы твои, и уста твои любезны, груди твои, как виноградные кисти»; «шея твоя, как столп Давидов»; «О, как любезны ласки твои! Как много ласки твои лучше вина».
Не нужно больше слов. Просто почувствуйте: о чем это?
***
20 августа. В прошлом месяце, когда Вадим с женой собирались в Москву, я написала стихи. Искренне!

Пускай она простит, и ты прости,
Что в рампы свет шагнула я невольно.
Со сцены надо вовремя уйти,
Не хочется кому-то делать больно.

Сценарий был изящен и красив,
Героям суждено к финалу мчаться!
Хоть драма, хоть трагедия, хоть миф,
Но всё должно когда-нибудь кончаться.

Вам – горизонт, что по-июльски чист.
«В Москву! В Москву!» – так классик звал с собою.
А мне – гитара и бумаги лист,
Чтоб гимны петь… Свободе и Покою.

…А разве сейчас что-то изменилось?

22 августа. Уже целый месяц я не видела Вадима. Полагаю, он вернулся из Москвы, но не звонит. Сегодня на работе начала мыть стакан, включила воду. Вдруг хлынут поток, он выбил у меня из рук стакан, который разлетелся вдребезги. Я порезала руку, но рассмеялась: «К счастью!».
Вадим позвонил – я не удивилась. Чувствовала, знала. Не хватало еще настроенности на него! Что за наваждение?

25 августа. Мы встретились. Поджидая Вадима, я так волновалась! Просто, как школьница. Но внешне была сдержана. Открыла дверь на звонок. Вадим протянул розы.
 Ну-с, что? Напишем по-русски? Мы сидели рядом на диване. Он то целовал мою руку, то тихонько гладил меня по волосам. Я… очень по нему соскучилась! Поэтому просто отдыхала от всех распрей, от разлуки. Он рассказывал о Москве, слегка обнимая меня. Я была готова провести день, два вот так, положив голову на его плечо, разглядывая новые морщинки у глаз.
Вадим сказал какую-то интересную фразу о том, что наслаждается хрупким равновесием. Точно! Ему ведь неизвестны мои размышления. Нет, не отрекаюсь я от Неба, и отвечать буду сама. Вот стихи иеромонаха Романа звучат все время, читаю их, знаю много наизусть.
В то же время я – женщина, я живая! Не старая пока, не морщинистая. Сколько мне еще осталось, как женщине? Лет десять?
…Два часа за разговорами пролетели незаметно. Вадим не торопился домой. У порога он поцеловал меня. Я не стала продолжать сцену, это огонь, тяжело его выдержать. Чувство опьянения было слишком явным. То же самое я почувствовала в Вадиме.

30 августа. В субботу мы с моей семьей ходили за грибами. Я упивалась погодой, воздухом, настроением. Нашла много белых грибов – на зависть папе, он же заядлый грибник.
Интересно, почему Вадиму не приходит в голову поехать со мной в лес: гулять, собирать грибы?
…А если он уедет в Москву жить? Тогда все встанет на свои места.

2 сентября. Вчера Вадим вдруг возник днем в дверях моего кабинета. Сказал, что очень хотел меня увидеть. Потом заехал за мной на работу вечером. Дома покормила сына и Вадима ужином. Сын убежал гулять, а мы остались вдвоем.
Вадим перестал делать ошибки: ни одной фальшивой ноты, ни одного неверного движения. Даже наедине он не форсирует события, не проявляет настойчивости в объятиях, не переходит границ. Он словно стал «неуязвим подозрительному взгляду духовной ревности» – это уже из классики.
5 сентября. Помню, в мае было много горечи. Тогда я не принимала Вадима душой. В моих глазах он прошел большой путь, и я готова повторить свою же мысль: «Я могла бы его любить». Однако внешне ситуация не изменилась ни в чем. Роль, отводимая мне, невозможна. Гетера? А причастие? А мой духовник?
«Я на этой земле не нашел утешенья –
Знать, её не для этого Бог сотворил», –
снова строки иеромонаха Романа. И еще, его же:
«Отчасти кем-то познанное счастье
Не даст Блаженства в Вечности ему»…
Да, конечно, но я – женщина, живая, настоящая! Можно я побуду счастливой? И ответ готов: нельзя! 
Вот как, наверное, сходят с ума – это уже самоирония…
Вадим сказал:
– Ты будешь смеяться, но я хочу пригласить тебя осенью гулять – шуршать листьями.
Нет, смеяться я не буду. Но надо понять, что и он проживает в мыслях многое, о чем не знаю я. Как говорят психологи, карта – не территория! Время, быть может, расставит все по местам. «Лучше, конечно, помучиться!» – сказал Сухов в «Белом солнце пустыни». Я устала выстраивать доводы «за» и «против».
Мы три с половиной месяца не были близки. Искушение, какое сильное искушение…

7 сентября. Моя любовь – осень! Сегодня утром посмотрела в окно и увидела на асфальте желтые листья. Вот и березы выделяются золотыми прядками на зеленом фоне других деревьев.
А какой у меня запас прочности! После работы взялась за уборку, тут же белье замочила. Окно помыла. Поплакала немного и пошла ужин готовить.
Вадим позвонил, сказал, что простыл, да это и по голосу сразу определяется!
Мне осталась… поэзия!

Ты болен, занят, можно всё понять,
Я даже пожалеть тебя готова.
Пойду в аллеи листьями шуршать
И осенью дышать, и думать снова.

Чего не знаю, знают зеркала:
Вот здесь морщинка, а в глазах усталость.
Конечно, не сегодня поняла,
Как мало вёсен мне теперь осталось.

Серебряные нити в волосах
Еще едва заметны, как дыханье.
…Так неужели золото в лесах – 
Не красота, а  только угасанье?

Горит березы огненная прядь,
Подсвеченная солнцем в час заката.
…Я буду жить надеждой, снова ждать
Любви, всерьез обещанной когда-то.

Не потому ли так прекрасен мир,
Что замереть готов под снежным игом?
Тогда вглядимся в этот красок пир,
Вчитаемся в большую эту книгу!

Позволь мне отсиять, своё отпеть,
Быть королевой в завершенье бала!
А на другой с тобой нам не успеть.
Тебе я верить нынче перестала…

15 сентября. В четверг было так роскошно-тепло, что я позвонила Вадиму на работу, на кафедру. Предложила встретиться возле проходной. Вначале он удивился:
– В 14 часов я закончу лекцию, а в 16 у меня встреча.
– Но с двух до четырех? – парировала я.
– Хорошо, приезжай в два к проходной!
Была я в белой блузке и черной бархатной юбке в пол. Маленькая сумочка через плечо, и все, никаких пиджаков, пакетов. Тепло! Вадим вышел ко мне, оглядел, улыбнулся мягко, поцеловал руку.
– А можно мне на территорию? – спросила.
После секунды раздумий:
– Пойдем!
Как у них здорово, все в форме, Вадим тоже. Майор! Курсанты ходят и поминутно ему честь отдают – об этом не подумала. Я в черных очках, за ними можно спрятать глаза, идти чинно. Всё равно улыбаюсь! Аллея, ведущая на плац, елочки, чистота. И золото, золото берез, солнышко, ликование!
Никаких серьезных разговоров.
…Если мы расстанемся, где мне найти такого мужчину? Он хорош во многих смыслах, хотя это, скорее, доводы разума.
– Счастье – не результат, а процесс! – говорит Вадим.
Он готов быть со мной, хочет этого. Сразу возникает вопрос: церковь, как быть с ней, с причастием?

20 сентября. «Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви», – написал однажды Пушкин.
Да-да! На работе я смеялась и сорвала аплодисменты, то есть получила комплименты от мужчин. И сны снятся «вольные». Что же это за гимн телу? Вроде бы устаю и физически работаю много – дома, на даче, варенье варю, шторы стираю. Прямо, как рабыня Изаура. А всё равно «одна, но пламенная страсть».
Куда бы деть эту энергию? Мужчины чувствуют сей костер осенний! Улыбки получаю, комплименты. Я давно писала: «Меня слишком много». Подъем, энергия, эмоции! Вспоминаю своего знакомого, из церкви, Александра, он часто повторяет:
– Если с Богом, значит, не одна!
Вероятно, я очень плохая, раз мне этого недостаточно. Кроме духовного, сердечного, хочется и живого, телесного общения. Простите.

22 сентября. Осень навеяла стихи, а в них – мои чувства…

Она была дождливой и унылой,
На город опустив сомнений тень,
Зато сегодня осень подарила
Щемяще-светлый, бесподобный день.

Невольно я деревьям улыбалась,
Шепча, быть может, глупые слова.
Я осени, как другу доверялась,
Она кивала: «Жаль, но ты права!»…

Потом меня неслышно приласкала,
Прошелестела тихо: «Позабудь!».
И ветерком мне слезы осушала,
Ковром бесценным устилала путь.

Была я тем счастливей, чем печальней,
Вдыхала осень, растворялась в ней!
…Ты всё мне объяснил своим молчаньем,
Так объяснил, что некуда ясней…

25 сентября. Сегодня шел дождь, упорный и затяжной. Я никак не могла вспомнить начало того стихотворения Рильке, которое мне не раз читал мой друг Владимир Михайлович. И вот строки возникли в голове сами собой:
«Нет одиночеству предела...
Оно как дождь: на небе нет пробела,
В нем даль морей вечерних онемела,
Безбрежно обступая города, –
И хлынет вниз усталая вода».
Конечно, дорога повела меня к другу. У него мастерская в подвальчике. Постучала – он был там. И мы снова сидели, выключив радио и остановив часы. Такая традиция. И говорили, говорили на одном языке.
Про Владимира Михайловича надо сказать особо. Мы знакомы несколько лет. Он старше меня лет на восемь, хотя, наверное, это не имеет большого значения. Сначала приятельствовали, потом подружились.
Я много раз слышала от разных людей, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Спорить не стану – зачем?
Мы с Владимиром Михайловичем - ДРУЗЬЯ, между нами никогда не было флирта или чего-то подобного. Никакой двусмысленности.
...У него там, в подвальчике есть книги. Я нашла в сборнике повесть Грина «Алые паруса», листала ее, мы спорили о фильме; «Лановой – слащавый!» – утверждал мой друг. Смеялась в ответ.
– Я воспитывался на Грине! – эту фразу Владимир похитил у меня. Он тоже восхищается богатством и точностью языка Александра Степановича Гриневского.
Мало кто знает или помнит какие-то другие повести, романы Грина, кроме «Алых парусов». А возьмите «Блистающий мир», «Дорога никуда» – там и там главный герой погибает. В рассказах и повестях есть жестокость и правда жизни, но в них много Света. А сегодня мне вспомнилось:
«Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов»… Я читала наизусть, Владимир Михайлович слушал. Да, Несбывшееся зовет, а годы идут…
Вдруг из тьмы выступил мрачный Бодлер. Владимир процитировал: «Она – раба одра, он – раб рабы!». Я улыбалась:
– Мужчинам лишь бы женщину обвинить во всех грехах!
Мы говорили, говорили обо всем на свете, не раскрываясь, как обычно, «личностно-событийно», в контексте человеков-любовей. Перевожу: я не рассказывала о Вадиме, о своих эмоциях.
Я приду сюда снова, в этот подвальчик, обязательно приду!

1 октября. Вадим сегодня вдруг явился ко мне на работу, в форме. СимпатиШный! Сослуживцы его «срисовали», Иринка спросила:
– Какой мужик красивый! Твой?
Я отреклась, мол, просто знакомый. А потом написала стихи:

Вместе увидели нас.
Вот и вопрос непременный:
«Твой?». Отвечаю сейчас:
Нет! Он не мой совершенно.

То о любви говорит –
Мне даже хочется верить.
То от себя оградит
Накрепко запертой дверью!

Может быть, я поспешу –
Осень вдохнет в меня силы! –
Только сегодня спрошу:
«Что вы решили, мой милый?».

Кто вы: романтик? Актер,
Чуть утомленный ролями?
Как? Вы молчите, майор?
Слово, мужчина, за вами!

…Когда я прочла стихи Вадиму, его очень задело! Я даже не ожидала – мужское самолюбие. Пусть! Надо же начинать думать.

5 октября. Была в церкви. Отец Павел так мягко со мной говорил!
Вот интересно. Мы стояли в очереди на исповедь. Священник уехал на требы. Уже закончилась литургия, прошло причастие, из нашей очереди практически все ушли. Я ждала спокойно, говорила себе:
– Вот сейчас священник придет!
Я стояла справа от алтаря, там икона Господа. Из-за нее, из окна, начало светить солнце, и луч от иконы протянулся ко мне! Я подняла руку, прикоснулась к лучу, погладила его. Женщина, стоящая рядом, все поняла и улыбнулась. А ЛУЧ был так хорошо виден, он выделялся в воздухе! Яркое впечатление, светлое и… утешительное.
– Претерпевший же до конца спасется! – повторила эта женщина слова Откровения.
А я? Я грешу в мыслях. Быть снова одной? О, Господи! Слабости, слабости…

9 октября. Я позвонила Вадиму на его домашний телефон, он же снова болеет, сидит дома. Мне срочно было нужно найти одного человека. Вдруг трубку взяла жена, я вежливо попросила позвать Вадима Сергеевича, она спросила требовательно:
– Кто его приглашает?
Я отрапортовала, желая, чтобы она хоть что-то почувствовала. Не от злорадства моего, просто так честнее. Трубку взял Вадим, я попросила номер телефона того товарища. Вадим с почти чистой душой продиктовал мне. Я словно видела, как он спокоен и… жалела, что супруга ничего не знает о нас. Стало быть, не очень сильно я задеваю его сердце.

12 октября. Приближается Покров Пресвятой Богородицы – один из моих любимых праздников! Так мне захотелось сегодня утром услышать песню отца Романа «Встанем пред Царицею Небесною», что я включила кассету. Думала, поищу эту песню, пока собираюсь на работу. Нажала на клавишу, и тут же зазвучали слова, именно те, что я желала услышать:
«Радуйся, Невеста Неневестная,
Радуйтесь, молящиеся Ей!».
И так они отозвались во мне ТОЙ радостью и болью одновременно, что возникают от стихов иеромонаха Романа.
Потом я шла по чистому снегу – он вдруг выпал сегодня – и видела в нем желтые и зеленые листья. Говорила с березками, со всеми деревьями:
– Что же вы под снег зелеными уходите? Вон сколько у вас еще листочков!
Березки были такими красивыми, золотистыми, прозрачными.
Странно видеть снег, брать его пригоршней, прикладывать к щекам. Холодит, освежает. И воздух чистый совсем, морозный, а листьями пахнет!
День прошел, слава Богу, под знаком приближающегося Покрова.

15 октября. Сегодня мы с Вадимом гуляли. Вдруг он остановился, взял меня за руки:
– Поедешь со мной через три дня, то есть в пятницу вечером, на дачу, к моим друзьям?
– Вечером? – я ничем не выдала своего волнения. – А потом?
– Как понравится! – ответил он, пристально глядя на меня.
Мы оба понимали, о чем речь, что именно он предлагает мне. Ответила не сразу:
– Хорошо, поедем!
Проводил меня до дома. И-и-и? Как мне выразить то, что я чувствую? Я испытываю бесконечную печаль. Словно наша встреча будет не подарком Вадиму и мне, а испытанием.
…Когда я согласилась поехать на дачу, то не увидела в его глазах ни торжества, ни самоуверенности, хотя смотрела внимательно. В то же время на мою душу лег камень. Будто мы расстаться решили, а не встретиться. Не знаю, что дальше, но такая отчаянная грусть! Права не имею на отношения с Вадимом, но уж очень тяжело без него. Хоть бы дать маленькую передышку себе и ему, а потом…

17 октября. Написала стихи. Точнее, они сами пришли:

Из чаши страсти не пью вина,
Не увлекают теперь мечты.
С тобой я буду… всегда одна,
И это знаешь прекрасно ты.

Опять на звезды смотрю без сна,
Прохлада ночи остудит пыл.
Мне шепчут листья: «Одна. Одна.
Он был вчера здесь. Он только БЫЛ».

Печаль, как море, себе равна.
Безбрежна, чУдна и глубока.
Я тихо в волны вхожу. Одна.
И не поддержит ничья рука.

Да будет ночь нам с тобой дана.
Мне захотелось её прожить.
Спокойно встречу свой день. Одна.
Пройду, чужая, среди чужих.

По векселям я плачу сполна,
Осознавая свою вину.
До нашей встречи была одна.
Одна и в осень теперь шагну.

19 октября. Мне было тяжело дожить до пятницы, до вечера пятницы. Всё казалось, что Вадим не позвонит, не заедет за мной, что все отменяется. Да хоть бы так и случилось!
Конечно, он приехал. Довез меня до дачи. Надо ли говорить, что друзей там не было? Он привез с собой в багажнике машины вино, деликатесы. Сам накрыл стол, что вообще-то ему не свойственно. Мы сидели, пили вино, разговаривали. О политике, о его и моей работе. Ну, так, без натяжек. Прошло часа полтора.
Потом… Что, переходить на японский язык? От волнения многое забываешь. Первые ощущения были сильными и острыми. Временами мне казалось, что не выдержу, сойду с ума…
Мы ужинали то ли в час, то ли в два ночи. Потом пошли гулять по саду. В эту ночь он делал для меня все, что я желала или могла бы желать.
Немного поспали. Утро было ясным, солнечным. А на сердце пасмурно… Часов в 10 я прибрала все в комнате, приняла душ.
Вадим сварил кофе, мы позавтракали. Я хотела поблагодарить его и не могла сдержать слез. Он увидел, все понял. Сказала:
– Я не знаю, что с тобой делать. Ты же понимаешь, что нам нельзя быть вместе.
В комнате и на кухне был прежний порядок, словно все приснилось.
Вадим… в общем, он встал передо мной на колени. И… что?
Отвез меня домой. Впервые не было легкости, мол, иди, до свидания.

25 октября. Вадим сказал по телефону, что можем ПРОСТО видеться, раз так с церковью получается. Что будет приходить, играть с моим сыном в шахматы, будем гулять. Немыслимо! Это мы уже проходили. Думаю, он и сам понимает. Говорит, что будет любить меня и через 20 лет. Любить и… причинять боль? Не понимаю.

1 ноября. Сегодня была в храме. И вдруг, когда я плакала – хор пел заповеди блаженства – вдруг прозвучало: «Сам человек немощен, только Господь может ему помочь!». Смирения мне надо, побольше смирения.
Что-то стала сентиментальной, слезы часто закипают. Так много хочется сказать Вадиму, а нельзя. Еще новость: он может уехать жить в другой город, его приглашают. Он мне становится очень дорог. Не к добру.

5 ноября. Вот снова «ставлю условия» Вадиму, только он об этом не знает. Мысленно говорю с ним. С другой стороны, нельзя мне так жить, как сейчас. Или в церковь забыть дорогу?
Сейчас какой-то период обострения чувств. Мне так хочется от работы и от стрессов отдохнуть на плече мужчины, в его объятьях. Во мне все еще бушует яркая неповторимая осень. Словно я такая же красивая, непредсказуемая, как природа…

10 ноября. На днях ехала на работу в автобусе. Села на первое сиденье, чтобы не видеть других. И такая тоска напала на меня! Прямо в автобусе написала первое четверостишие. А потом дома – все стихотворение. Вадиму еще не показывала.

Осенним буйством нарастает боль,
Становится почти невыносимой.
Ты просто задал мне такую роль:
Роль сильной и насмешливо-красивой.

Опасно осознать меня иной?
Словами и улыбками играю.
Ты приглядись, я вовсе не такая,
Но разве выход – плакать пред тобой?

Ответь, что лучше: мне тебя щадить
Или тебе меня? Скажи хоть слово!
«Все будет хорошо!» – промолвишь снова.
И улыбнешься: «Надо уходить!».

Всё будет хорошо? Всё будет, да?
Но если вдруг, сама себе переча,
Скажу «люблю!» твоим глазам навстречу,
В сто раз несчастней стану я тогда…

15 ноября. Мы гуляли по улицам. Хотела прочесть Вадиму свои стихи, но не решалась. Потом сели на лавочку, и я все же прочла. Только не могла смотреть ему в глаза, волновалась очень. Итак, «осенним буйством нарастает боль»…
Он был потрясен, видно, что переживает. Молча! Ну, и что мне делать с его переживаниями? Все так «красиво», а дальше? Ни-че-го.
Как сказано в одном романе Александра Грина, «но я не доверял уже ни себе, ни другим, ни какой бы то ни было громкой видимости внезапного обещания».

19 ноября. Поймала себя на мысли, что мы с Вадимом снова вместе, целый месяц. Или всего месяц?
Меня иногда поражает, что он не отвечает впрямую на стихи. А ведь там столько сказано: «С тобой я буду всегда одна» или «Скажи хоть слово!».
Ан не отвечает наш рыцарь благородный! Молчит! Это меня все больше беспокоит. Сказал бы прямо: «Не могу, родная, быть с тобою. Раз в неделю – изволь».
Рази ж мы стали бы обижаться? Да ни в жисть! А, если серьезно, с одной стороны, он проявляет чувствительность, даже сентиментальность, тонкость, а с другой, жестокость. И ведь сам затеял всю эту историю. Я вначале и не помышляла…
Вроде и меня держать рядом нечестно: ни себе, ни людям! – Шутим мы.
***
Осуждала ли я Наташу за «отступничество»? Вообще нет! Мне было даже больно за нее, что она сама себя не щадит. Она не была хищницей, готовой увести чужого мужа. Не была корыстной – я не заметила, судя по дневнику, дорогих подарков со стороны Вадима, бриллиантов, шуб. Ей важны были отношения с этим человеком, а ему?
Однажды я читала интервью с психологом. На вопрос о том, с чем чаще приходят к нему люди, он отвечал: женщин более всего волнуют отношения. Мужчин волнуют… они сами!
Специалист сказал – не я. В истории с Вадимом это ярко высвечивалось. Вроде бы он постоянно заявлял о своей любви к Наташе, но, получается, любил её для себя? Как ему было удобно?
Хотела бы я ошибаться, то есть, хочу. Мне не терпится узнать, что дальше.
***
25 ноября. Вчера Вадим «возник», мы даже гуляли в городском саду. Там была такая музыка, одиноко-прощальная, что я едва сдерживала слезы. Потом разошлись по делам. А вечером, вечером пришли строчки:
Были мысли прохладны, снежинки легки.
Даже боль унялась, сердце мне не пронзая.
На скамейке осенней писала стихи,
Замерзая глазами, душой замерзая.

1 декабря. Вчера я читала Вадиму свои стихи. Он вдруг сказал:
– Как жаль, что я один это услышал! Прекрасно написано, сильно!
Я оторопела:
– Ты, наверное, не все понял. Там про «завершение бала».
Честно говоря, я устала его щадить.
… У меня же сын, довольно взрослый. Так вот, наблюдая за ним, я обратила внимание, что он рассуждениям предпочитает действия! Например, когда мне плохо – температура или сильная головная боль – он не гладит по руке, говоря «как я тебя понимаю!». Он сразу спрашивает:
– Что сделать для тебя? Давай я схожу в аптеку! Давай приготовлю тебе горячий чай!
Я полагала, что это черта мужчин – не заниматься словесной эквилибристикой, а совершать ПОСТУПКИ.
Наверное, ошибалась!
Точно, ошибалась, не всем мужчинам это присуще.

5 декабря. Вадим мне сегодня рассказал, что в юности, до нашего знакомства, боялся подойти ко мне, потому что я… красивая. Он сказал:
– Слишком красивая!
Говорит, что я напоминала ему Маргариту Терехову в роли Дианы. Это «Собака на сене» Лопе де Вега.
И что, мне возгордиться, обрадоваться?

7 декабря. Прогулка была отличная, только вот гуляла я в одиночестве. Вадим полагает, раз мы вчера виделись, то сегодня и еще несколько дней звонить и встречаться ни к чему. Логика!

10 декабря. Хороший день. Слушала иеромонаха Романа. Выучила наизусть его песню «Мой старый друг». А какие он слова находит!
«Запеленай в безмолвие меня,
Водою умиленья напои».
Или вот эти строки:
«О, лилии, не следуйте за мной,
Давным-давно я вами отнедужил».
Словно свыше ему приходит: «уврачевал мятущуюся душу». А ведь и вправду свыше дается; такого выдумать нельзя, это не от ума.
Очень люблю стихи отца Романа! Много знаю наизусть. Что ни строфа, то бриллиант.
Даже если человек далек от веры, полагаю, он вполне может к ней прийти только через стихи иеромонаха Романа. В них такая глубина и чистота, что щемит сердце! В них Бог живой, растворенный в каждом деревце, в каждом дыхании, в каждой мысли.
Отец Роман поет свои песни, подыгрывая на гитаре, всего лишь обозначая мелодию. Точнее, не поет, а проживает. Я заметила: те, кто не знает его песен и слушает их впервые, не могут сдержать слез.
«Что ты спишь, восстань, душа моя!
Иль самой себя не вынести?»
Когда моя знакомая услышала это, то заплакала, хотя была человеком не воцерковленным, я никогда не слышала от нее о вере, о Боге.
Понимаю: люди, проживающие будни, замотанные, привыкшие к штампам в обозначении эмоций, вдруг теряются, когда сердцем чувствуют НАСТОЯЩЕЕ, ИСТИННОЕ. Они не могут выдержать соприкосновения с глубиной, ЧИСТОТОЙ. С тем, что давно спрятали, гвоздями заколотили. А выходит, душа-то жива!

15 декабря. Есть небесное, есть земное, и во втором тоже можно найти поэзию!
Я дружу с неповторимой женщиной, азербайджанкой, намного меня старше. Ее зовут Роза Имановна. Мы встречаемся иногда. Так получилось, что она здесь, в Екатеринбурге, с сыном. А муж остался на родине. Так вот, в ней чувствуется тоска мудрой женщины по Мужчине: какое счастье – заснуть у него на плече! Какое счастье – постирать его рубашку!
– Наташенька! А знаешь, как красиво мужчина умывается?! – рассказывает мне Роза. – У него сильные, обнаженные по локоть руки. И на них сверкает вода. Ты стоишь рядом и подаешь ему полотенце…
Она говорит о своем, словно наяву видит (я в этом уверена!) ТОГО мужчину, о котором сейчас вспоминает, чуть качает головой и произносит задумчиво:
– Есть ночь, равная жизни! А есть жизнь, всего лишь, как одна ночь…

20 декабря. На работе Людмила Васильевна увидела в моих руках пакет с тестом, изумленно спросила:
– Вы что, сами стряпаете? Пироги печете?
– А кто же, по-вашему? Домработница? – рассмеялась я в ответ.
Мощный у меня, однако, имидж! Создать его помогают бархатная юбка, золотая бахрома длинных рукавов блузки.
– А кто же ей стирает? – думает, наверное, Людмила.
Между тем я так уработалась за последние два дня! Да еще простыла.

25 декабря. Стояла у распахнутого окна в своем кабинете. А там, за окном – темнота.
СЮР – как сказал Вадим, когда мы увидели колесо обозрения, которое вращалось над городом – без людей.
Тем-но-та. Что же мне делать?

29 декабря. Скоро Новый год, который мы с Вадимом будем встречать, конечно, порознь. А сегодня были вместе, у меня дома.
Он делает для меня возможное и… невозможное! В эти часы я чувствую себя счастливой.
Думаю, у нас все могло бы получиться в смысле совместной жизни. Сейчас я испытываю к Вадиму осознанную нежность! Это больше, чем близость, это благодарность, радость.
Сегодня, когда он сидел на диване, я взглянула на него и (ужас!) готова была сказать:
– Я тебя люблю!
Сдержалась, но секунды были напряженными. Рискую серьезно увлечься этим человеком, да нельзя.
А куда уж серьезнее?..

4 января. Мне очень хотелось в церковь. Было плохо физически, не только морально. Температура, бессонница, слабость, и сердце где-то трепыхается. Зато, когда не спишь, есть время подумать. Понять цену, которую надо платить за грехи.
Я решила: третьего января поеду в храм, чего бы это ни стоило. А мороз второго января – минус 32. На ночь обещали минус 39. Звонила в такси – они отказывались брать заказы на утро. Обращалась к знакомым: у кого машина не заводится, у кого водитель отказался работать – праздники ведь!
Я все равно готовилась, вычитывала каноны.
Утром 3 января встала в пять часов, прочитала Последование ко святому причащению. В шесть позвонила диспетчерам в такси. Нет машин! Они посоветовали перезвонить через полчаса, когда придет другая смена. Думала, на автобусе ехать. А ходят ли они так рано? Да еще мороз этот, минус 35.
Через полчаса… мне дали машину, каким-то чудом.
7:30, я во дворе храма. Мороз, скрип снега под моими ногами. От дыхания – почти сразу иней на ресницах, на шарфе. Тишина. Темнота. Глянула вверх. Звезды мерцали, я была ма-а-а-ленькой рядом с громадой собора, уходящего ввысь. Его белые стены и купола выделялись на фоне темного неба – рассвет еще только ожидался…
В храме тоже почти совсем темно, и нас мало, тех, кто сегодня пришел. Поклонилась иконам: Спаситель, Знамение, Николай Чудотворец, Богородица, Пётр…
На исповеди была четвертой. Отец Олег – молодой священник – увидев, что мне плохо, сказал:
– Не искушайте себя – сядьте!
Рассказывала, ничуть не оправдываясь, не жалея себя. Потом у меня вырвалось:
– Если не допустите до причастия, даже если меня… отлучат, я все равно приду в церковь и буду стоять у порога… Потому что мне некуда больше идти.
Опустилась на колени. Отец Олег сказал, что мне надлежит сделать. А потом прочел разрешительную молитву.
Не вполне веря, я пошла к иконе Знамение. Там тоже было полутемно, села на корточки, спиной к стене, заплакала.
Причастия боюсь почти всегда, точнее, боюсь своего недостоинства, а сам обряд хорош. Причащал мой духовник, отец Павел, он был тих и строг.

10 января. На каникулах не писала, хотела отдохнуть от всего! Удалось.
Сегодня на работе звонок. Поднимаю трубку, мужской голос спрашивает:
– Ты почему не звонишь? Не появляешься?
Отвечаю, стараясь по разговору угадать, кто это. Дошло: Сергей, мой приятель, психолог. Неповторимый, блистательный. Непредсказуемый. И отличный специалист, «душевед». Его я немного опасаюсь, не хочется, чтобы он «видел меня насквозь».
Говорит:
– Ты свободна?
Лихорадочно соображаю, в каком смысле.
Оказывается, у него ко мне дело. Приехал, вошел в кабинет. Я не поднялась навстречу. Подошел, поцеловал руку:
– Хорошо выглядишь! К ручке допускаешь.
Спросил про здоровье, про сына. Он с ним занимается иногда как психолог.
Я умница: сумела Сергею помочь! Разрулила его вопрос. Все, убегаю на марафон. Не в смысле 42 километра, а марафон «Екатеринбург против наркотиков».

20 января. Вчера сын был у моих родителей. Вадим пришел в гости.
У нас все могло бы получиться в жизни. Могло БЫ. Но не получается!
Мы пили красное вино, сидели рядом. Я, как будто напоследок, вдыхала запах его волос. Не планировала серьезных разговоров, не репетировала, не предполагала! Так вышло.
Вадим попросил зажечь свечи. Он был серьезен, печален, говорил:
– Снова развилка: направо, налево, а посередине камень? Я пытаюсь его нести, а он соскальзывает!
– Интересный образ! – ответила. – А я? Я ничего не несу, просто «погулять вышла»?
– Значит, опять черное и белое?
– Зачем же? Придумай историю, скажи, что мне нужно подождать, год или пять лет. Скажи хоть что-нибудь!
Я держала бокал перед глазами и сквозь вино смотрела на Вадима. Так ярко запомнила это: огоньки свечей, их потрескивание, бокал красного вина… Слезы текли по щекам, Вадим произнес:
– Вот кого я жалею, сына. Он же маленький!
– Только не надо делать из меня злодейку! Сколько можно повторять одно и тоже: будь ТАМ, а меня отпусти.
Молча оделась: пальто, сапожки, шапка. Мы вышли на улицу. Тоскливо посмотрела на звезды:
– Я их вижу всегда без тебя! Знаешь, однажды ты сидел на диване, такой близкий… Я чуть было не сказала тебе…
(Ну, тяжко это выговорить! Я смотрела, решаясь, в его глаза. Он был жутко грустным, откуда ему знать, о чем я). Собралась с духом:
– Хотела тогда сказать, что… люблю тебя! Да зачем?
Повернулась и быстро пошла прочь. Он догнал меня, развернул к себе:
– Я не могу так!
Тогда, не скрывая слез, с силой отвела его руки:
– Вадим, это невозможно, уходи!
Убежала, не оглядываясь…
23 января. Сегодня с утра ездила на литургию. Простояла всю службу. Ее вел мой духовник, отец Павел. Он необыкновенный, в нем есть горение. Подошла ко кресту, он посмотрел на меня внимательно:
– Помоги тебе Бог, Наталья!
Вечером ездила к знакомой прихожанке, Татьяне. Она очень добрая, говорила, что любовь сама по себе – не такой уж большой грех! И чтобы я молилась Николаю Чудотворцу…
Да, а Вадим-то вчера позвонил. Я не могла говорить, вообще. Ни слов не было, ни голоса. Ни слуха. Я не слы-ша-ла его. Отвечала: «да», «нет».
 Только одно уловила:
– Как ВЫ там?
«ВЫ» – это мы с сыном. Заботливый! Две семьи у него. В общем смысле, я не сержусь…

26 января. Ехала на работу в мрачной меланхолии. Читала томик стихов иеромонаха Романа. И вдруг увидела строки, обращенные, словно бы напрямую ко мне:
«Воды, взыдоша воды,
Мрак над моей главой...
Больно, душе? Да что ты!
Будто тебе впервой!
...Не упивайся болью –
Прошлого не вернешь.
Был бы Господь с тобою,
Все остальное – ложь!».
…Чуть не заплакала, испытав сразу и печаль, и радость, словно свет шел от страниц! Так вовремя и так к месту!

30 января. Я чувствовала себя почти нормально. Только Вадим вывел из равновесия. Позвонил и сказал:
– Я был счастлив услышать твои слова!
Это о… любви. Мне было больно, почти физически. Ответила:
– Я всё тебе написала. В стихах. Ты что, хочешь, чтобы я стала «в сто раз несчастней»?
Наверное, жестоко, впрочем, теперь уже не знаю. Продолжала:
– Надо было закончить эту историю, когда всё было не очень серьезно!
Вадим, почти прося:
– Не говори так! Я люблю тебя, Наташенька!
– Тогда пожалей. Других жалеешь, а теперь подумай обо мне. Не надо приходить!

2 февраля. Во-о-от, я бы на месте мужчины приехала, примчалась в тот же вечер, если бы услышала подобное. Просто, чтобы в глаза посмотреть. Утешить! Противоречу себе? Наверное. Ведь Вадиму нечем меня утешить.
А я новые стихи написала.

Да, очень страшно: плетью по глазам!
Но было, было! И не раз звучало:
«Всем хорошо – тебе, и ей, и нам,
Всем хо-ро-шо!».
В смятении молчала.

Не осужу, а в чем-то и пойму.
Все под луной не ново, ты не первый.
И выбирать, выходит, ни к чему,
Две жизни есть, две женщины, две меры.

Допустим, так. Допустим, се ля ви,
Тогда тебе не обойтись без фальши.
Ты долго добиваешься любви,
Еще не зная, что с ней делать дальше.

Возможно, по кусочку отсекать,
Но только под наркозом, чтоб гуманней.
И руки целовать, и утешать,
Вмещая встречи… в сетку расписаний.

Мне тяжко красть и горько предавать,
И жить во лжи отчаянно-тревожно.
Ты сделал все, чтоб я могла сказать:
«А счастье было так возможно!».

7 февраля. Была у Владимира Михайловича, в любимом подвальчике. (Конечно, о Вадиме – ни слова!).
Друг. Мы с ним говорим на одном языке. И о церкви, о вере. Я ему читала иеромонаха Романа, из того, что люблю:
«Золотым омофором молитвы окутаю Душу,
Огнезрачным венцом покаянья украшу главу».

Владимир Михайлович тоже восхищен: надо же такие слова найти! Потом мы слушали Вивальди. Можно просто сидеть и молчать. Хорошо!
А еще Владимир читал мне из древних философов, дохристианских.
«Зона одиночества» – у него и у меня. Этим мы близки и разделены.
Это органично и не опасно. Правда, мало кто понял бы. Да я и не рассказываю никому.

10 февраля. Сегодня стояла на литургии. Служил наш епископ. Хорошую проповедь он произнес. Про слова Божии, что падают на разную почву человеческих сердец. Про близких и знакомых, которых мы можем привести в храм.
А Вадима я не могу привести, напротив, он пытается отдалить меня от церкви. Не в том смысле, что я сама не соображаю, просто искушает.
В храме были все наши: Таня, Ирина, Саша, Михаил. Повидала своего духовника, он благословил нас.

12 февраля. Вадима я не видела уже 20 дней. В этом смысле трудно: я продолжаю с ним «разговаривать», мысленно, конечно. И, наверное, жду звонка, если уж честно. Куда бы деть телефоны?
Важно: вчера была на православной конференции. Выступал наш епископ. И уже в конце речи:
– Я еще займу ваше внимание, скажу о любви!
Говорил проникновенно и вдруг произнес:
– Дьявол может трансформировать любовь… в прелюбодеяние.
Воистину, ответ на любой вопрос должен быть получен. И он приходит! Надо было мне пойти на эту конференцию, хотя бы только для этой фразы, сказанной епископом.
Вот вам и «оправдание любовью». Если любовь не основана на вере, она может быть во власти прелести.

16 февраля. В четверг, в конце рабочего дня, ко мне в кабинет вдруг зашел Вадим. Я не ожидала его увидеть. По дороге домой он начал говорить, что испытывает полную растерянность:
– Ты меня вознесла своим признанием, своей фразой о любви ко мне, а потом… сразу же отлучила!
Пишу по порядку, а чего писать-то?
Дома мы пили кофе, Вадим играл с моим сыном в шахматы. Потом сын ушел к себе в комнату. Мы сидели. У меня щемило сердце. Просто приходилось прижимать руки к груди.
Объяснила ему:
– За эти месяцы, да что там, почти год, ты ни разу не появился в храме. Оно бы ладно, но и меня ты от него отдаляешь!
Говорили пылко, но на разных языках. Вадим блистал эрудицией. Я об исповеди, причастии, он:
– Зачем мне идти к «клерку», то есть батюшке, если надо к Богу?
Тогда я рассказала про епископа, привела его высказывание, как дьявол может трансформировать любовь. Вадим упорствовал:
– Опять всех – под одну гребенку? Жизнь не «впихнешь» в прокрустово ложе.
Тут уж я выступила:
– А как это можно назвать иначе, чем прелюбодеяние? Ты живешь с двумя женщинами. Нормально, да? Хорошо, тогда представь, что у меня двое мужчин. По вторникам и четвергам я с Васей, по средам – с тобой!
Он умолк, не зная, что ответить. Тогда спросила:
– Каким ты представлял наше будущее? Думал же…
– Нет!
– Не верю.
А еще я рассказала ему о своей жизни в эти 25 дней, пока мы не виделись. Как с опаской и ожиданием протягивала руку к телефону всякий раз, когда он звонил. И еще сказала (дураку этому), что на месте мужчины примчалась бы сразу, если бы услышала по телефону «нам не надо больше видеться!».
Села на диван, руки машинально прижала к груди. Вадим сел рядом. Брал по очереди мои руки, распрямлял, разжимал пальцы, что были сжаты в кулаки. Я ничего не делала, ничего не говорила: единственный способ, чтобы сдержаться, не плакать, не сказать обидных слов. Он словно запоминал меня, а я избегала его взгляда, отводила глаза. Вадим сказал:
– Я пойду!
– Вольному – воля, – ответила.
– Если бы… вольному! – обронил он.
Закрыла за ним двери. Ничего не сказала, даже «до свидания».
Потом смотрела фильм «Ты у меня одна», отлично сыгранный, особенно некоторые сцены. Чувствовала отчаяние главной героини, зато… переживала больше за нее, чем за себя.

18 февраля. Ездила в церковь. Там здорово! Постояла у иконы «Всех скорбящих радость». Когда подошла ко кресту, отец Валерий спросил:
– Ты сегодня причащалась?
– Нет.
– Надо исповедаться и причаститься.
…Забыла сказать. 15 февраля был праздник Сретения (в переводе – «встреча»). И я написала Вадиму стихи, хотя день рождения у него в мае. Исполнится 40 лет.

Двери храма открыты тебе 40 лет,
Сам Господь возвестил этим днем вашу встречу…
Каждый год раздается короткое: «Нет!»
И подводит черту безнадежности вечер.

«Не готов», «не согласен», «пока промолчу», –
Так полжизни почти вдаль куда-то умчалось.
…Я ведь, в сущности, мало сегодня хочу.
Лишь бы Сретенье с Ним у тебя состоялось!

20 февраля. Вчера вечером читала каноны – готовилась к причастию. В пять утра проснулась и снова – каноны. Потом поехала в храм. Зашла, идет общая исповедь. Встала в очередь к своему духовнику, отцу Павлу. Вот и мой черед пришел. Я и рассказала ему про свои отношения с Вадимом («а вдруг, правда, настоящее чувство?»), про фразу епископа о прелюбодеянии…
Отец Павел напомнил мне притчу о не соблазненном воине, который один (!) остался жив. Я еще пыталась спросить:
– А если тот мужчина придет ко мне насовсем, то есть мы поженимся?
Духовник вдруг улыбнулся так ясно и светло, будто своим, неведомым мне мыслям, а произнес другое:
– И не вздумай, Наталья! Через год с тобой случится то же самое, что и с этой женщиной, его женой. – А потом добавил: Хорошо, что ты все рассказала!
Он уже читал разрешительную молитву. Я ему поклонилась, он благословил всё с той же ясной улыбкой:
– Пресвятая Богородица сохранит тебя под покровом Своим!
Причастилась… А потом поехала к Татьяне, той прихожанке знакомой. Она была просто задумчива, душевна. Но ее участие дороже слов утешения. Да и чем тут можно утешить?

23 февраля. Праздник – мужской! Вечером пришла домой, сын гулял с друзьями. Одна! Где мужчина, надежный, искренний, отвечающий за свои слова?
Села на палас. «Говорила» с этим человеком, с Вадимом:
– Зачем надо было добиваться моей любви, чтобы потом принести меня в жертву?!
Я проговаривала жестокие вещи, может быть, несправедливые! Но теперь, к несчастью, понимаю: что бы я ни сказала, все равно он мне дорог!
Как бы он ни упорствовал в вопросах веры, как бы ни жил разумом, знаниями, я все равно, наверное, почти полюбила его.
Мы, как будто, по разные стороны жизни, но что я могу сделать? Представляю его, буквально вижу лицо. И мне так хочется поцеловать складочки у губ, вдохнуть запах его волос.
Сейчас, в эти минуты, чувственности нет, но впечатались в память, даже в сверхпамять тонкие белые пальцы Вадима, разжимающие мои сжатые в кулаки руки. Он словно пытался меня оживить, распрямлял каждый пальчик…
Хватит!

25 февраля. Утром позвонил мой начальник, сказал, что надо ехать в субботу в командировку. Ночью, с пятницы на субботу, я почти не спала, так болела голова!
В семь утра в дверь позвонил мой начальник Александр, Саша. Я открыла, он очень удивился, что я уже собралась, оделась, готова ехать.
27 февраля. Продолжаю о командировке. По пути мы забрали еще двоих, Люду и Олега. Они шутили всю дорогу. Саша кормил нас подобием гамбургеров, им же сооруженных прямо в машине. Разрезал булочку, внутрь клал зелень и овощи, сыр.
Мы ездили на юбилей одного из районов, очень замерзли на открытии предприятия, потому что торжественная часть была на улице!! На роскошном банкете пришлось выпить немного водочки, чтобы согреться!
Да, вот еще: я уронила в грязь перчатку, подняла ее, и рука у меня была в грязи. А нас как-то сразу посадили за столы. Так вот, Александр, наш начальник, намочил салфетку в водке и начал вытирать мне ладонь. Я так удивилась, что сидела, словно малое дитя. А он взял еще одну салфетку, чистую, и сосредоточенно вытирал мне пальцы. Люда увидела и, думаю, не так поняла!
Потом был концерт. Какие голоса прекрасные, какие слова: «Но песня лучшая моя, она пока еще не спета». – Дай-то Бог!
Весь день Саша был внимательным, подавал мне пальто, опекал. Я очень, очень ему благодарна! Он увез меня в другую жизнь, где никто не бросает, не приносит в жертву! Вернулась домой, прожив иной день.

3 марта. Странное состояние. С одной стороны, я словно перестала ждать звонка Вадима. А с другой стороны, теперь… ему поздно НЕ звонить мне. Я все равно буду скучать, очень! Надо было раньше расставаться, когда не была так привязана к нему.
Зачем он все затевал, на что рассчитывал? Неужели выдержит «марку», не позвонит?
Когда он уходил 15 февраля, еще в комнате сказал мне:
– Знай, что я всегда с тобой!
– Нет, – резко ответила ему. – Тебя нет рядом, почти никогда.
И в «добрые»-то времена нельзя было звонить Вадиму, теперь – тем более. Ирония судьбы: я не верила поначалу, что могу еще чувствовать так сильно! Он многого добился, чтобы в итоге… нам расстаться. Тут самолюбия моего мало, тут вопрос:
– Отчего же я все время не вписываюсь в жизнь?
…Больше года прошло с тех пор, как мы встречаемся с Вадимом. Стихи? Конечно, стихи.
Время пронеслось надеждой чудной,
Год прошел, недели торопя.
Мне, признаюсь, было очень трудно,
Слишком плохо было без тебя.

Ты почти добился слов заветных,
Я однажды их произнесла!
Только унесло их зимним ветром,
Их метель слепая занесла.

Вот перепишу стихи и песни,
Ленточкой свяжу, чтоб подарить!
Станешь вспоминать: мы были вместе.
И себя по вечерам корить.

После диссертацию напишешь
И водить научишься авто.
Обо мне ты больше не услышишь;
Главное: не виноват никто!

И никто уже не пострадает.
Дом твой – крепость. Так уж повелось.
…Только в Бесконечности растает
Боль моя и то, что не сбылось…

7 марта. На работе отмечали праздник 8 Марта. Я порхала, улыбалась. Саша спросил:
– Ты чего веселая такая?
 Я? Веселая? Абсолютный блеф! И еще раздражение. Когда поднимали бокалы за женщин, за любовь, я мысленно обращалась к Вадиму:
– Ваше здоровье, майор! Будьте счастливы, майор!
А потом я подумала: хочу выпить за мужчин, которые отвечают за свои слова!

9 марта. Совсем забыла за всеми событиями: я же отправила Вадиму ТЕ стихи «Да, очень страшно, плетью по глазам»… Они заканчиваются так:
Мне тяжко красть и горько предавать,
И жить во лжи отчаянно-тревожно…

Он все-таки позвонил, сказал мне:
– Когда я дочитал твое стихотворение до конца, у меня было чувство, что я… уже умер.

11 марта. А потом Вадим написал мне письмо. Написал, немного отстранившись, словно не о нас, а о других людях. Защищался, скорее всего! С другой стороны, снова не обошлось без блеска эрудиции – историк, образован! Впрочем, я, наверное, не права, потому что являюсь стороной заинтересованной…. Вот это письмо:
«Классические вопросы: «кто прав?», «кто виноват?». А ведь никто не виноват, если все это даруется свыше! Можно задать другой вечный вопрос: «что делать?». Но у каждого – свой ответ, и кто осмелится определить, что есть любовь; что есть счастье? КТО дерзнет судить, как «тяжко красть и горько предавать»? Могут быть разные варианты самоощущения. Например, ОНА считает, что крадет, а ОН считает, что предает. Или: ОНА считает, что НЕ крадет, а ОН считает, что НЕ предает.
Если двоим хорошо, почему непременно должно быть от этого плохо кому-то третьему? Говорят: уходя – уходи! Наверное, надо сделать выбор в ту или иную сторону. Это, конечно, тяжело, но … просто! Раз – и по-живому! Тут черное, там белое. А реальная жизнь – не идеал, без оттенков не бывает. Как сказал кто-то из великих, не надо стремиться упростить то, что не может стать простым, не перестав быть самим собой.
Зачем советы со стороны? Лучше прислушиваться к себе, а еще слышать и понимать друг друга. Благодарить судьбу, что подарила радость, и не назначать сроков изменения в этой судьбе!
Нам не дано знать, что ждет за ближайшим поворотом! Сломать легко, труднее сохранить, много придумывая… Не ставь точку, ради Бога!».

12 марта. (Продолжаю о его письме)… Такие дела! Я поняла, что у Вадима совсем другое вИдение мира. «Например, ОНА считает, что крадет, а ОН считает, что предает» – написал Вадим. То есть, я чувствую себя воришкой, НО, если он уйдет из семьи, то предаст их. Да-а-а-а, развороты разные.
А этот пассаж: «Если двоим хорошо, почему должно быть от этого плохо кому-то третьему?». За-ме-ча-тель-но! И нам хорошо, и жене! Здесь он нежен, туда пришел – там супружеское ложе. НЕТ, я неправильно расставляю приоритеты! Жена-то законная! Стало быть, и люди, и молва, и закон, – на ее стороне. И мне могут сказать: ты-то зачем начинала эту историю?
Здесь мы подходим к главному: я её НЕ начинала!!! Я бы и не узнала никогда о чувствах Вадима в юности и сейчас, если бы он не рассказал!
Да, виновна! Виновата в том, что пошла вслед за его пылом. А он продолжает повторять, что Судьба дает такое чувство лишь однажды! Говорит, что будет любить меня ВСЕГДА.
***
Не знаю, уместно ли об этом говорить, но я, как Наташина подруга, сержусь на Вадима, с его иезуитскими рассуждениями. Он сплетал узоры из слов; он старался оправдать, в первую очередь, себя. В то же время Наташа не увидела ни одного Поступка, которых так ждала от него. Пусть это в прошлом, но ведь её дневник я читаю сейчас!
…Снова мы виделись с Наташей – в скайпе, конечно. Я давно хотела спросить ее об одной вещи, сегодня решилась:
– Наташенька, прости меня за этот вопрос, но… Скажи, а почему ты не пишешь о молитве? О ее силе, о том, как люди обращаются к Богу, как обращаешься к Нему ты.
Она немного помолчала, словно выбирая слова, раздумывая, как объяснить. Потом сказала:
– Это очень личное. Только не смейся: мы, женщины, можем говорить о чувствах. А молитва – тайна тайн. Она – ЗА пределами описаний…