Забытая тетрадь

       Перед отъездом Иван Ильич, наш квартирант, подарил мне три книжечки: «Цезарь и Клеопатра», «Как это делается» и «Война миров».
       - Они тебе на вырост, - выразился он.
       И ещё добавил:
       - Учти, что это не «Муму» и не «Дворянское гнездо», а совсем другая литература - двадцатый век как-никак. Пора привыкать!
       Тем летом я перешёл в седьмой класс.
       Я знал, что Иван Ильич оставил в сарае большую коробку, набитую разными бумагами, которые не успел сжечь в печке. Он бы и сжёг, да бдительная бабушка помешала. Она застала его за этим очищающим душу занятием и решительно воспротивилась.
       - Ты мне так, миленький, дом спалишь! Бумага, гляди, как пыхает. Нет, нет!
       Иван Ильич был поэт, и я гордился тем, что он жил у нас. Содержимое его коробки не давало мне покоя. Но как попасть в сарай, если на двери висел замок?
       Сарай давно уже стал хранилищем ненужных вещей. Порыться в этом старье и заодно в коробке Ивана Ильича было моей мечтой. Я просил бабушку открыть для меня сарай, но она всякий раз говорила:
       - Подрастёшь – тогда!
       Вот и весь её сказ, а спорить с бабушкой я никак не мог, потому что на этот счёт в моей душе был запрет. 
       В следующее лето она сама расширила мои хозяйственные полномочия, и я получил доступ в заповедное место. Сарай оказался настоящим музеем ушедшего времени. Чего там только не было! Мне не хватило дня, чтоб осмотреть эти сокровища.
       Что касается коробки, то тут меня ничего, кроме разочарования, не поджидало. Крыша сарая плохо держала воду, а коробка, как назло, оказалась в таком месте, где протекало.
       В ней лежали литературные журналы, сборники пьес для самодеятельности, брошюрки с текстами Сталина и Мао, а также тетради с поурочными планами. Всё это слежалось и нехорошо пахло.
       Горькая обида перехватила моё горло. С досады я пнул коробку ногой.
       - Получай, вот - тебе, вот – тебе, получай!
       Если бы в этот момент в сарай заглянула бабушка, мне бы пришлось умереть от стыда, а она и зашла только минутой позже, чтоб посмотреть, чем я занимаюсь.
       Среди слипшейся макулатуры нашлась тем не менее синяя коленкоровая тетрадь (96 листов) в обложке из плотной бумаги. Моё сердце ёкнуло. В тетради я увидел записи, похожие на дневник.
       Мне всё-таки повезло. Я получил в руки то, о чём робко мечтал. Но вот неприятность - тетрадь имела жалкий вид. Обложка не спасла её от сырости.
       В растерянности я смотрел на торопливые строчки, сделанные карандашом, а где и чернилами. Чернила местами расплылись, карандаш сохранился лучше. Почерк у Ивана Ильича был не слишком разборчив, к тому же в спешке, стараясь поспеть за ускользающими мыслями, он не дописывал многие слова до конца и о знаках препинания за малыми исключениями не заботился.
       Стало ясно, что прочесть рукопись мне не удастся. Ну, раз так, подумал я, то это, может, и к лучшему. Зачем мне знать то, что написано не для меня? И если Иван Ильич заедет к нам в гости (а он обещал), тогда я и отдам ему забытую им тетрадь.
       Три дня я просушивал её, надеясь, что на листах исчезнут грязные разводы. Ничуть не бывало – разводы, как были, так и остались, а листы вдобавок покоробило. Раздосадованный, я спрятал тетрадь с глаз подальше – на дно своего сундучка под гнёт книг.
       Иван Ильич так и не собрался к нам приехать. Через несколько лет мы узнали, что его уже нет в живых. Авария на дороге, сообщил Аркадий Павлович, вернувшись с похорон своего друга.
       Между тем мои годы один за другим протекали по уготовленной мне наперёд колее. После школы я проучился шесть лет в Петербурге и, получив диплом инженера, принял предложение работать на севере в городе С*.
       Два месяца, предоставленные в моё распоряжение, я провёл у бабушки, занимаясь разными делами в её хозяйстве, а в свободное время с увлечением рылся в старинных книгах, самыми внушительными из которых были четыре тома Малого словаря Брокгауза и Эфрона.
       Эти никому ненужные раритеты были рассованы как попало по разным ларям и полкам. Оказались они и в сундучке, где томилась в безвестности осиротевшая тетрадь Ивана Ильича.
       В последнее время я не вспоминал о ней и теперь, досадуя на себя, не знал, как поступить с этой приметой своего детства.
       Пусть это покажется кому-то смешным, но у меня и мыслей таких не было, чтобы бросить тетрадь в печь, однако хранить её, неразгаданную и возбуждающую интерес, в том убогом виде, какой она имела, было бы ни с чем несообразно.
       Покоробленные, замызганные и никем не прочитанные листки тетради вызвали во мне горестные мысли о судьбе поэта и его рукописи. Совсем другим зрением, чем десяток лет назад, я смотрел, местами вчитываясь, на неровные её строчки и видел в них то, чего раньше не воспринимал.
       Воспоминания тронули меня, и, движимый побуждением что-либо сделать ради памяти Ивана Ильича, я задумал спасти его текст, насколько это будет возможно.
       На первый взгляд казалось, что для этого нужно совсем немногое - переписать его начисто, за исключением тех мест и строк, которые были испорчены.
       Немного погодя я понял, что мне предстоит не простое переписывание, а нудное и кропотливое дело с необходимой доработкой и правкой текста. Такое дело не осилить за два-три дня, может, и четырёх дней будет недостаточно. Как бы там ни было, оно станет для меня испытанием настойчивости и терпения.
       Результат работы, разумеется, интересовал меня – получу ли я более или менее связный текст или это будут отдельные фрагменты, предложения и слова, которые не склеить в единое целое.
       Надо бы прояснить ситуацию, подумал я. И оказалось, что не зря меня учили много лет, выучка дала о себе знать. Пусть не сразу, но я сообразил, как рассчитать в процентах величину, на которую сократится рукопись при переписывании.
       Нужно лишь для каждой страницы на глазок оценить в процентах повреждённую площадь, а затем суммировать эти данные для тетради в целом и полученную сумму поделить на число страниц.
       Не поленившись проделать эту операцию, я увидел, что объём рукописи станет меньше на треть. Стало легче на душе, исчезли сомнения в успехе задуманного дела.
       Теперь я знал, на что иду, и, настроившись на деловой лад, приступил к работе. Вгрызаясь в каждое неразборчивое слово, строчка за строчкой, страница за страницей, черепашьими шагами я продвигался по рукописи, не разгибая шеи и не считаясь со временем, пока не добрался до её конца. Меня уже мало заботило, нужен ли будет кому-то мой труд.
       Ниже следует текст, который удалось спасти.
                1
       - Есть у меня на заметке домик, и если не столкуетесь с хозяйкой, то лучше уж не найдёте, - загадочно ухмыльнувшись, сказала уборщица в доме приезжих, когда я спросил, где можно снять комнату.
       Продолжая ухмыляться себе под нос, она дала мне адрес и показала, в какую сторону шагать.
       Через полчаса неспешной ходьбы передо мной возник внушительный пятистенок на кирпичном фундаменте. Ого, просторно тут жил народ, промелькнула мысль, хозяйка-то не из простых будет.
       Вошёл во двор. В воротах сарая показалась сухонькая, слегка сгорбленная старушка, точь-в точь как моя бабка Афанасья, покойница. При виде её потеплело на душе. Хорошо было бы здесь закрепиться!
       - Доброго вам здоровья, матушка! – с предельной вежливостью приветствовал я хозяйку.
       Пытливо и сумрачно глядя на меня, она ограничилась всего лишь простым здравствуйте.
       Назвавшись учителем, я поведал ей о том, что нуждаюсь в комнате для проживания хотя бы на год. Старушка молчала, не сводя с меня настороженных глаз, и словно ждала, что ещё скажет нежданно появившийся на её дворе незнакомец.
       Молчать было неловко, и я не нашёл ничего другого, как признаться, что пришёл сюда по подсказке добрых людей – здесь, мне сказали, сдаётся хорошее жильё.
      Реакция хозяйки привела меня в замешательство.
       - Я не ответчица за чьи-то слова, - скривив рот, отозвалась она.
       - Извините, пожалуйста! Как мне вас понимать?
       - Мужчинам я не сдаю, - помедлив и будто пересилив себя, - произнесла она.
       Только тут я осознал, что получил отказ, и в душе возмутился. Не за тем я пришёл сюда, чтоб просто так и без всяких объяснений уйти ни с чем.
       И, чтоб задержать её внимание на своей особе, я начал ей льстить в надежде завязать хоть какой-то разговор.
       - Ваша настороженность, матушка, в отношении лиц, коих вы поименовали мужчинами, достаточно мне понятна, - сказал я.
       Хозяйка неопределённо развела руками, как бы показывая, что такова жизнь и ничего тут не попишешь.
       Восприняв её жест как добрый знак, я дал волю словам и пустился в заверения, что моё присутствие в доме не причинит ей беспокойство, ибо, с какой стороны на меня не смотреть, я почти идеальный квартирант. Взять хотя бы то, что рассудительности и выдержки мне не занимать и потому скандалы, равно как гулянки и потасовки за мной не числятся. Безобразия любого рода исключены. К этому можно добавить, что я неприхотлив в еде и в быту, выпивкой и куревом не балуюсь, а что касается помощи по хозяйству, то эти дела мне привычны, так что постараюсь быть полезным.
       Она слушала, поджав губы, и далеко не сразу напряжённость сошла с её скуластого лица, и, когда я присовокупил к сказанному, что в случае надобности не замедлю освободить помещение по первой же её просьбе и готов предоставить в том расписку, её губы сложились в едва заметную улыбку.
       - Расписка не помешает, - оживившись, вымолвила она.
       - Извольте! Нет проблем. Хоть сию минуту.
       Мы поднялись в сени, вошли в полутёмный коридор, который обдал меня запахом ушедшего времени, а оттуда попали в кухню, где я и составил требуемую бумагу. Затем мы вернулись в коридор, в него выходили ещё две двери, и, открыв одну из них, хозяйка предложила войти.
       - Пожалуйста, смотрите! А ежели не по нраву этот уголок, то уж не обессудьте – ничем другим не располагаю.
       Я чуть не поперхнулся, услышав столь непринуждённую любезность.
       В комнате было одно окно, и оно смотрело на огород с кустами, грядками и черёмухами на заднем плане. Видеть эту благодать под ясным небом было намного приятнее, чем глазеть на унылую во все времена года улицу.
       Убранство простое, ничего лишнего - лежанка, стол, два стула, кровать, сундук, полка с посудой, умывальник, вешалка, ушат для чистой воды и ковшик на гвоздике, а в правом верхнем углу небольшая икона Спаса Нерукотворного. Я словно вошёл в другую жизнь.
       Аркадий тоже нашёл себе пристанище. У него обстановка примерно такая же, но у меня много опрятнее и удобнее.
       Познакомились мы в доме приезжих – два перекати-поля со сходной судьбой. Он приехал сюда днём раньше меня. Будем преподавать в здешнем педагогическом техникуме: я - литературу и русский, он – математику и физику.
                2
       Вчера под вечер приходил Аркадий и напропалую любезничал с Зиной (это дочь хозяйки) - противно было слушать. Она тоже педагог. Хозяйка, кажется, была недовольна его визитом. Я его предупредил, что она не любит сборищ, и с этим нужно считаться.
       Заметил, что Зина на меня посматривает, когда я прихожу на кухню по вечерам, чтоб набрать кипятка в термос. Мне положительно нравятся её взгляды в мою сторону. Нравится мне и хозяйкин самовар, он всегда наготове и приветливо пыхтит.
       Глаза у Зины тёмные, пронзительные, она будто приценивается ко мне - возможно, такое впечатление создаётся из-за того, что у неё слабое зрение. А очки носить не любит. Нос длинный и острый, и в старости загнётся, как у матушки. Скуповата на улыбки и сдержанна в разговоре, боится продешевить, не терпит сомнительных шуток и намёков.
       Возле хозяйки постоянно крутится мальчишка. Он называет её бабушкой, хотя она ему не бабушка, а Зинаиду – тётей, хотя она ему не тётка. Со временем разберусь, кто он на самом деле.
                3
       Аркадий, как кобель, бегает повсюду, метит территорию. Готов со всеми девицами перезнакомиться. Куда спешит, ненасытная утроба? Всех ему всё равно не освоить, кишка тонка.
       Меня за собой пытается таскать. А зачем я ему? Должно быть, для контраста: у меня - фигура, у него – жар души. Едва ли не каждый день предлагает мне новое знакомство. Нет времени вздохнуть и подумать. Посмотрим - долго ли это будет продолжаться.
       Сегодня вдруг заявил, чтоб я на Зинаиду не заглядывался. Якобы у меня нет никаких перспектив. Дом у неё, конечно, хорош, невеста что надо, но не для меня, потому что - видите ли! – она не в его вкусе. Оставь свои глупости при себе, сказал я ему, ты мало что понимаешь.
       - Зато ты у нас большой знаток и ценитель! – рассмеялся он.
       Завидую лёгкости его поведения.
                4
       Его суетливость всё-таки утомительна.
       - Радуйся, друже, - огорошил он меня, - присмотрел для тебя яблочко! Не девушка, а изюминка!
       - Разумеется, как же иначе! - сказал я.
       - Пожалеешь ведь потом, если меня сейчас не услышишь, - с последней прямотой заявил он. - Она же создана для тебя, чудак, словно по заказу. Вот увидишь!
       Не знаю, как он это определил. Заверил, что из дружеских чувств он к ней и подходить не будет, чтоб мне в голову глупости не шли.
                5
       На этот раз его болтовня оказалась близка к правде. Познакомил меня с яблочком. Я бы сказал по-другому: это - не яблочко, а пампушечка, ну а если уж яблочко, то наливное, счастливое. Всё при ней. Зовут Леной.
       Эта Лена - такая скромница, что трудно вообразить. Не думал, что такие милашки ещё существуют на свете. Сама наивность. Не знаю, как с ней и быть. Не дай Бог обидеть - всю жизнь придётся каяться.
       А шут Аркадий смеётся, довольный: бери, говорит, пользуйся! Ох, уж этот мне баламут!
       Моя красавица проживает с матерью в убогом домике. Взглянул я на старушку и сразу понял в кого Лена. У них всё очень мило, девичий раёк, такое благообразие, будто нынче не век ракет и атомной бомбы. Если и есть ещё где старосветский уют, то это тут - под их ветхой крышей. Домик держится добротой хозяек, не удивлюсь, если он раскатится по брёвнышку от одного грубого слова.
                6
       Вчера произошла катастрофа. Непостижимо, как могло случиться всё сразу!
       Началось с того, что мы собрались у Марины: я, Лена, Аркадий. Сидели вполне прилично вокруг самовара, пили чай. Шутки, прибаутки!
       Марина, заводная девица, на меня странно подействовала. Я поддался на её хохмы. Стал подыгрывать и даже вполне удачно.
       Осушили бутылку грузинского вина. Аркадию показалось мало. Стали совещаться: закрывать сходку или же продолжить? Решили: продолжить. Бросили жребий - кого из кавалеров послать сходить купить выпить. Досталось идти зачинщику.
       - Всегда вот так! Бегай для вас, как официант! - притворно заворчал он.
       Я хотел его заменить, но он, хитрец, сказал, что от своего жребия никому не дано уйти. А ты (это он мне) и дороги в магазин не знаешь.
       Оставаться наедине с двумя девушками, такими разными, я не очень хотел. Шут его знает, сколько времени он проходит.
       Как только Аркадий ушёл, Марина придумала выйти в другую комнату - на одну секундочку. Знаем мы эти секундочки! Было впечатление, что они (Аркадий и Марина) всё это подстроили.
       Я сидел в стороне от Лены и смотрел в окно. Она тоже смотрела - в другое окно. Могу допустить, что её вполне устраивала возможность какое-то время побыть со мной. Одно только странно: почему мы молчали, словно забыли друг о друге.
       Вино настолько расслабило меня, что я развалился на стуле, как хозяин: то ногу на ногу закину, то расставлю их широко. Сижу себе и удивляюсь: вот оно, твоё ничтожное нутро, как проявляется. Всего-то капля в рот попала – а сколько важности!
       Вспомнил репетицию спектакля, и недоученная роль завертелась в голове. Я стал её (роль) прокручивать, а глаз с окна не спускаю - не идёт ли мой бесшабашный товарищ. И так забылся, что невзначай, сам не ожидая того, прошептал реплику своего героя: «Радость моя, дрожь берёт, как ты смотришь на меня». И похолодел - я же не один в комнате! А если Лена слышала?
       Со страхом поворачиваю голову и вижу перед собой её круглые, как у кошки, глаза. Она едва держится, чтоб не зареветь, губы дрожат.
       Представляю, какой была моя физиономия. Чувствую, что заливаюсь краской, а тут входит доблестная Марина и оглядывает нас:
       - Что это с вами? Какие-то вы встрёпанные! Оставила на минуту – и вот, пожалуйста!
       А что – пожалуйста? Мы как сидели на своих стульях, так и сидим.
       Одним словом, доигрался, артист! Чтобы хоть как-то сохранить лицо, начал рассказывать анекдот.
       Будто бы один поэт справлял юбилей. Обычное дело - гости потребовали стихов. «Хорошо, - сказал юбиляр, - будут вам и стихи, но только ранние, чтоб вы знали, как я начинал. А начинал я трудно, меня не печатали. Один редактор даже так сказал: «Можешь свернуть свою мазню в трубочку и засунуть её себе в задницу!» И вот сейчас я прочту вам кое-что из того, что не вошло».
       Марина заливисто рассмеялась, а Лена смутилась. Мне стало тоскливо.
       Не могу я теперь предать Лену. Испугался за неё. Так сжало сердце, что затряс головой, – чур, не надо!
       Отлегло лишь тогда, когда прискакал с бутылкой и закуской Аркадий. Спешил, словно чувствовал, что я погибаю.
       Встал на пороге, раскинув руки:
       - Радуйтесь, я вернулся! Надеюсь, не умерли без меня.
       Я оживился сверх меры, вскочил, засуетился, заговорил быстро и громко – откуда что взялось! Аркадий, Марина, а о Лене и говорить нечего – все таращили на меня глаза. И так увлёкся выпивкой, что без зазрения совести опустошил полбутылки. Аркадий выразил мнение, что я съехал с рельсов, и предложил всем пойти освежиться на улицу.
       Вышли. Прохладный ветер остудил мне голову. Аркадий пошёл с Мариной в сторону, он всегда знает, куда идти. Мне с Леной пришлось двинуться к её домику. Я шёл молча. Было стыдно за свои глупости.
       Пьяный задор испарился, я откровенно трусил и едва переставлял ноги. И рад был бы передать Лену любому встречному, а самому скрыться. Но никто не подвернулся. У ворот я взглянул на неё. И снова всплыли в голове те слова: «Дрожь берёт, как ты смотришь на меня». Она была очень бледна, но пыталась сделать улыбку.
       Этого я не смог выдержать. Резко, почти грубо схватил её за локоть и потянул к калитке.
       - Идём в дом! Холодно!
       Не понимаю, как мог я сказать так грубо. Вроде бы попросился в гости, но таким тоном, что у самого перехватило дыхание. А что же она тогда чувствовала, бедняжка!
       Лена безропотно заторопилась идти вперёд – мостик, ворота, крыльцо. Наружная дверь заперта – что-то будет! Крошечные сени, снова дверь – мелкая дрожь, ожидание, пока ключ ищет прорезь замка.
       Тишина. Дом покинул даже домовой, нарочно не подгадать. Не говоря ни слова, я скинул пальто, она - тоже, и вот мы стоим друг перед другом. Нас ничто не разделяло, исчезло пространство. Один мой шаг! Наши губы встретились, и я утонул в её нежном теле.
       Мы торопились, в любую минуту могла вернуться матушка. Так ли, этак ли, оба были растеряны от случившегося. Произошло то, к чему вроде бы я стремился, но чего боялся больше всего. Я уткнулся в её ноги, чтобы скрыть слёзы.
       Мне стало горько и всё безразлично. Пусть бы рухнула надо мной гнилая крыша, пусть бы пришёл за мной каменный гость! Но никому не было до нас дела, вокруг стояло возмутительное безмолвие. Как мы одиноки на свете!
       Лена, вздрогнув, прошептала моё имя.
       - Конец! – подумал я.
                7
       Я ей дорог, она пойдёт за мной, куда захочу. Мне страшно за неё! Что она во мне нашла, глупая? Ведь внешность у меня обыкновенная. Рост, правда, приличный, не мышонок.
       Кстати, в этих местах – почва, видно, тут такая - народ некрупный, но крепок и жилист. Государство на нём ездит и ездит - а он, горемыка, всё в долгу перед властями. Ты должен, вы обязаны - и так далее. Люди не живут, а постоянно переживают навязанные им трудности и катастрофы.
       Если уж говорить о себе, то я личность скучная. Игры во мне нет. Не искрится душа, так сказать. И умом не взял. Лучше бы мне вообще не жить, чем оправдывать ту положительную характеристику, какую мне дали в канцелярии! Напрасная это мечта - освободиться от бюрократов. Сдаётся мне, что мы существуем на их потребу.
       Основное моё занятие – ничего не делая, проводить время. Неразлучен я и с книгами, люблю их разглядывать, поглаживать корешки, скучаю, если их нет рядом, но когда берусь за чтение, то часто, не взяв и двух страниц, отвожу глаза в сторону.
       Всё кажется мне знакомым - то ли из снов, то ли уже читано раньше. А когда, где раньше? До рождения, что ли? Допускаю.
       Литература – дура, сказал один умный толстяк. Философия должна стать литературой, сказал другой. А случится, возможно, наоборот, сказал третий.
                8
       Сколько слов написано о том, как молодой любовник (муж) говорит хорошенькой женщине (жене): я тебя никогда не оставлю. И, бывает, сам верит своим словам. А она-то верит всегда.
       Но проходит время, и его поведение становится подозрительным и для неё обидным. Вот вам и разбитое сердце! А ведь и всего–то нужно было ему быть осторожнее, беречь её и своих близких - других не будет! - и пусть бы она думала, и они думали, что всё идёт нормально, как раньше.
       Лена влюблена в меня, сгорает от любви. Это - не преувеличение. Она мой крест.
                9
       Если бы она знала, что я женат. Уже два года! Женат самым дурацким образом и толком не знаю, где моя жена. Жена на три дня! Быстро сошлись, едва познакомившись, - так завертело меня. От одного её имени у меня и сейчас пересыхает в горле.
       Ангелина!.. Не наших мест дива, южных кровей - тонкий горбатый нос, как плавник, им хоть пахать. Вся бестелесная, сплющенная, взяться не за что, одни кости и нервы.
       Сущая чертовка! А как улыбалась! С ума можно было сойти, огнём светились глаза. Для каких целей понадобился ей я, меланхолик? Есть одна догадка, но не знаю, как её и выразить.
       - Такой ты мне не нужен! – сказала она на третий день.
       Сказала - и ушла! Скоро и уехала, исчезла, как дым от папиросы. Ходил я тогда, как варёный, бесчувственный, удивляюсь, как в уме сохранился. Наверное, только со мной могло такое произойти.
       При мысли об Ангелине становится так тошно, что и слов нет. Почему до сих пор я не могу совладать с собой? Не в состоянии переломить себя. Такой уж я, видно, есть.
       Гляжу в окно - снова зарядил дождь, по стеклу текут ручьи, из моих глаз тоже. Ангелина … Лена …
                10
       У меня появилось свойство, которого прежде за собой не замечал. Я становлюсь такой рассеянный, что когда ищу что-либо, то часто не нахожу, хотя предмет находится перед носом. Мой ум, наверное, ссыхается от безделья. Если дело так пойдёт, то хорошего ждать не приходится. Я и не жду.
       Не лицемерь – ждёшь, да ещё как! А если так, то нужно сжать зубы и держать марку: больше учить наизусть и закончить, наконец, начатый год назад перевод немецкого романа о вымышленном астероиде Лезабендио.
       Нельзя допускать, чтобы дурное взяло верх. Только бы не очерстветь душой!
       Не раз замечал, что способен среди учителей техникума задавать повестку дня, но когда ажиотаж выветривался, то всегда чувствовал себя неловко. Это - не моё. Или же я хитрю и утаиваю от себя своё. Вот именно – хитрю, а на самом деле побаиваюсь самого себя.
       Не всему ли причиной моя лень? И если лень, то плохо твоё дело, Иван Ильич. Потому что отрицание себя делает человека трусом.
       Мы всегда и всего боимся, а потом говорим: так уж человек устроен.
       Не лучше ли мне было бросить педагогику и пойти в печники? В детстве я помогал деду Арсению класть печки и с гордым видом расхаживал по деревне. Где те благословенные дни?
                11
       Мы с Аркадием - бродяги, не живём на одном месте больше года. Он авантюрист, и его понять можно. А со мной что?
       На одном конце верёвочки - безразличие и рассеянность, а на другом – кочевой образ жизни. И какая тут связь?
       По любому поводу у Аркадия найдётся тысяча слов. Он тот человек, кому я не в силах возражать, говорит ли он толково или просто болтает. На фоне его трескотни я иногда спрашиваю себя: а как бы мне жилось там, где его и поблизости бы не было.
       И почему девушки его терпят, почему не сговорятся между собой, чтоб устроить ему тёмную?
                12
       Лена появляется передо мной с таким безгрешным видом, что меня берёт дрожь, - как же мне быть? Всё время готовлюсь к тому, чтобы объясниться с ней, но только настроюсь на откровенность, как не могу заставить себя открыть рот.
       Да и обязательно ли ей знать? Найду ли я верные слова? И не поймёт она меня, если я сам себя не понимаю. Будут для неё только обида и страдание. Может быть, и так обойдётся. Прошёл же вчерашний день, пройдёт и сегодняшний, а если не делать глупостей, то пройдёт и завтрашний. Пусть всё остаётся, как есть.
                13
       Как ни трудно свыкнуться с этим, но то, что я живу, недовольный собой и тем, что меня окружает, было определено до моего рождения. Кому-то дано щёлкать, как орешки, математические уравнения, а кого-то от них тошнит.
       Предопределение – вся премудрость в этом слове. Выпал некий жребий – вот и крутись с ним! И чем тогда жалкий человек виноват?
       Отношения с Леной складываются не так, как хотелось бы.
                14
       Аркадий передал мне слова директора, что я произвожу – вот на! - впечатление умного человека. Нечего сказать – попал пальцем в небо!
       Однажды я сказал старой хозяйке, что она неплохо выглядит для своих лет. «Может оно так, - последовал ответ, - но чувствую я себя неважно».
       Так и со мной: вид у меня задумчивый, но вряд ли от большого ума. Я просто не замечаю происходящего вокруг, и время для меня не существует, и когда люди возвращают меня в мир, то я жду не дождусь, когда снова могу уйти в себя. Вот как всё тяготит меня!
       И по этой причине память не сохраняет того, что происходит вокруг.
       Лишь детство живо во мне. Что бы мне не думалось, а я всё ещё в нём.
       Когда оживляюсь на уроках и вижу, что студенты слушают, раскрыв рты, то теплеет на сердце.
       Все теперь умны в пределах алфавита. Это отвратительно! И программы так составлены, и я должен так учить – от правила к правилу: вот вам в зубы правописание, вот примеры и образцы. Думать, разумеется, никто не запрещает, но только не вслух. И никто не учит, как бы следовало учить, - всюду имитация и большая неправда.
       Неявное оглупление.
       Нежелание (неумение) понимать своё место в мире.
       Избави меня, Боже, от профессионального кретинизма! Он повсюду, и это ужасно.
                15
       С одним у меня нет проблем - люблю поспать, и сплю, как былинный богатырь. Не скажу, чтоб часто, но сны посещают меня. В основном это бывает чепуха, которую и не вспомнить, когда проснёшься. Приятно, когда снятся девушки, они очень расположены ко мне, а наяву, к сожалению, далеко не всегда.
       Боюсь снов, в которых меня терзает вина, и когда просыпаюсь, то даже не имею желания вставать и думаю: снова день, такой же, как вчера. Хорошо бы пропустить его, снова закрыть глаза и тут же уснуть, и уж если всё же придётся покинуть постель, то пусть бы уберёг меня Бог от всего такого, что лишит меня к вечеру покоя.
       В иные дни я будто проваливаюсь в отчаяние и так истощаю себя, и так устаю, что даже пугаюсь и даю себе слово до такой степени не изводиться. Сегодня – в последний раз, заклинаю я. Как тебе не стыдно! Учителем называешься, а на кого ты похож!
       Бывают дни - не без этого! - когда я деятелен, уверен, что твёрдо стою на ногах, что мир основателен и разумен, и разумнее его мне ничего не вообразить, и я беру его, какой он есть, меня не огорчают несуразицы, которых полно на каждом шагу. Но так продолжается до первого недоразумения с Леной.
       И тогда я снова впадаю в апатию. Простенькие утешения поселяются в мозгу – что-то вроде того, что в этом мире ничто не заслуживает внимания, и дни всё равно пройдут впустую, как бы я ни старался умничать и обманывать себя, - сегодня, как вчера, а завтра, как сегодня.
       И если, пытаясь вернуть себя в мир, я читаю молитвы, загибая пальцы, чтобы не сбиться, то готовлюсь ли я ко сну или встаю – нетерпение одолевает меня - как это долго!
       Всё во мне ненадёжно. Суетливо перескакиваю с одного на другое и даже в мелочах не дохожу до конца.
                16
       Полгода назад, когда я не ведал о существовании Лены, была у меня надежда разобраться в себе, разыскать Ангелину, попытаться понять её, а теперь, если вдруг придётся умирать, то с каким сердцем? Оно у меня, бедное, изрыто, как картофельное поле после копки.
       Хватит ли моих сил рассказать Лене всё так, чтоб она почувствовала, как мне нелегко было причинять ей боль. Или же я ограничусь ничего не значащими словами, что вот, мол, и пришли к концу наши встречи.
       Не лучше ли просто уехать, сбежать? Но смогу ли уехать настолько далеко, чтоб не вернуться?
                17
       Откуда-то приходят странные мысли, которых раньше не знал и не хотел бы с ними знаться. Прилетит такая непрошенная гостья, ударит в лоб, как ошалелый майский жук, и не успеешь одуматься, как сердце замирает от страха.
       Если я найду Ангелину, то вряд ли вернусь сюда.
                18
       Стоило мне порадоваться за свой здоровый сон, как тут же сглазил. Сегодня приснилась страшная чушь. Хотел бы её забыть.
       Будто бы я нахожусь в каком-то учреждении: то ли в поликлинике, то ли в прокуратуре. Много коридоров, а от них направо и налево закоулки с переходами вниз и вверх. Двери в кабинеты полуоткрыты, за столами, подложив под себя папки с бумагами, сидят в строгих костюмах мужчины и женщины. В комнатах напротив кабинетов размещены кухни, от котлов и сковородок распространяется запах мясной пищи, а на противнях ждут своей очереди разделанные рыбы, облепленные мухами.
       В кармане у меня повестка - явиться в такую-то комнату. Я уверен, что знаю, куда идти, но, сколько не иду, к указанному месту не приближаюсь. Постоянно возникают препятствия, обходя которые, я углубляюсь в боковые коридоры, хотя и не теряю главного направления.
       Мои блуждания подозрительны, я чувствую, что за мной наблюдают, но никто не собирается мне помочь. Ждут, когда я ослабею. Я близок к этому, колени мои подгибаются от усталости.
       Мой рот наполняется вязкой слюной. Слюна загустевает и накапливается быстрее, чем я успеваю очистить рот. Отворачиваясь от людей, я рассовываю эту мерзость в урны для мусора. Ищу туалет, чтобы привести себя в порядок, но и там не наступает облегчение. В отчаянии опускаюсь на пол - будь что будет!
       На полу чувствую себя гораздо лучше и рад, что могу дышать, не захлёбываясь дрянью, которая неизвестно откуда берётся во мне. Я жадно хватаю ртом воздух. Сейчас за мной придут, скажут: вот он где, пачкун!
       Надо скорей покинуть помещение!
       И только я встал, как завыла сирена и в коридорах появилась охрана в защитной форме. Я делаю вид, что меня это не касается. Найдя в кармане шоколадку, ломаю её. Одну половинку беру губами, другая - у меня в руке.
       Тут приходит моя жена в белом халате и вынимает у меня изо рта шоколад. Откусив кусочек, засовывает остаток обратно мне в рот. Я предлагаю ей ту половинку, что у меня в руке, но она её не берёт и говорит:
       - Ты опасен!
       Я не согласен с ней, но не хочу ссориться. Мы жуём наши кусочки. Она извиняется, что не имеет времени подать заявление на развод, потому что ей нужно срочно изолировать разносчика опасной заразы и произвести дезинфекцию. Я согласен с ней - служебный долг превыше всего.
       Но, кроме меня, ей искать некого - как она не понимает! Возникает искушение признаться ей во всём, но постоянно мешают люди. Один за другим они подходят к ней, она отдаёт им распоряжения. Слюна найдена во многих местах, это дело не одного человека, а целой группы, докладывают ей.
       Жена разговаривает по телефону, он у неё в виде перстня на среднем пальце левой руки. Где уж мне равняться с ней!
       Вдруг на её сосредоточенном лице вспыхивает удивление. Она пытливо всматривается в меня. Мне стыдно, будто я не одет.
       И верно, я же голый! Санитары берут меня под руки, и жена говорит им, что пациенту нужна госпитализация, налицо крайнее истощение. Я не знаю, что она имеет в виду, и без сопротивления даю себя вести в конец коридора. Чем ближе к двери, тем шаг быстрее, мы почти бежим, дверь распахивается, и меня выталкивают в никуда. Я падаю, сердце захватывает. Сон прерывается.
                19
       Сегодня поздно пришёл из техникума и упал, не раздеваясь, на кровать. Вспомнил сон и долго не мог придти в себя от странного возбуждения. Беспокойство нарастало, нужно было что-то сделать, хотя бы встать и выйти на улицу, но ни в коем случае не идти к Лене. Зачем её с ума сводить! Как всё нелепо у меня!
       Вышел во двор, но спокойствие так и не наступило. Кто бы мне сказал – такое со мной будет происходить до конца дней или можно исправиться, взять себя в руки? Я на свете один такой?
       Вся ночь впереди - но смогу ли я заснуть? Надо ждать - что ещё остаётся! Буду сторожить ночные шорохи.
       Вернулся в дом, открыл окно и пробовал молиться. Мимо проходили парочки, значит, закончились танцы в городском саду. Звуки шагов терзали меня, голоса усиливали напряжение сердца.
       И тут какие-то парни на двух мотоциклах с рёвом ворвались на тихую улицу. Без приключений они, конечно, проехать не смогли и свалились в канаву - хорошо ещё, что не под моим окном! Целый час они галдели и разбирались со своими колёсами.
       До чего несносный народ! Есть же день, есть большая дорога, да мало ли мест, где можно гонять до одури, и не обязательно по ночам пугать людей.
       На северо-востоке забрезжил свет, но какой будет день – не угадать. Вышел на крыльцо.
       Вдруг донеслись тихие детские голоса. Сначала я даже не поверил чуду, и сердце откликнулось, словно этого-то оно и ждало. Два паренька с удочками лёгким шагом, словно тени, скользили по улице от озера с ночной рыбалки.
       Я замер, боясь дышать, когда они за воротами проплыли возле меня, не подозревая, каким трепетом наполнили мою грудь. Долго ещё я впитывал в себя удаляющиеся звуки, стал улыбаться сам себе, закутался в одеяло и сидел на ступеньках, стремясь сохранить настроение. Так и встретил рассвет.
                20
       Это, конечно, чувство эгоистичное, но мне бы хотелось вернуться на родину, в родовое Афонино. Не случись революция, моя мать была бы в нём хозяйкой, да и отец, как неприкаянный, не мотался бы по разным местам всю свою короткую жизнь.
       Почему мы лишили себя права жить на земле, на которой родились? Бросили её, предали.
                21
       И вот я там, где когда-то было Афонино, чтобы припасть головой к обездоленной земле. Здесь когда-то жили одним гнездом мои предки. Усадьба была зажиточна, дом - огромных размеров, дед и бабка (сущий ангел!) – были в почёте, а мне досталась лишь их фамилия да горстка воспоминаний. Нет давно усадьбы – перед глазами заросшая поляна, и это всё.
       На месте бывших построек заметны возвышения земли, трава на них не особенно густа, но уже растут крошечные сосенки и берёзки, а со стороны леса надвигаются ольховые заросли, тонкие нежные стволы похожи на стебли высокой травы, на листьях дрожат комочки воды.
       Один колодец оплыл, расползся - простая яма с водой. Другой - полон тёмной воды вровень с землёй, верхней части сруба тоже нет. В него же можно оступиться! Нашёл поваленную лесину, едва дотащил до колодца, положил поперёк.
       Надо наведаться к старушке-ели. Рухнула уже, поди! В детстве по утрам мы ходили к ней, и солнце слепило нам глаза, сверкая в верхушках деревьев.
       Иду через большой луг. Настоящее раздолье на высоком берегу. Река делает здесь излучину, а лес отступает вправо, оставляя место обширному сенокосу. А слева, сползая корнями по крутому откосу к реке, поднимаются ели и среди них – она, самая старая.
       Уже и не дерево, а только память о нём торчит на обрыве, как единственный зуб у бабы-яги. Но впечатляет и этот остаток - ствол метров двенадцать в высоту, а в обхвате, пожалуй, больше четырёх. От него в старческой неприглядности во все стороны торчат сучья и наросты. Две огромные ветви далеко висят над обрывом, а третья надломилась и упёрлась в землю, по ней, как по лестнице, можно вскарабкаться наверх и там сидеть. Кто только не сиживал на этих ветвях!
       Афонино живо во мне.
       Вырыть бы тут землянку и остаться навсегда. Но у меня никогда не получается сделать так, как думается. Жаль прожитых дней и никого не хочется видеть. И себя не жалко ни капли, и на жизнь свою смотрю, как на чью-то несостоявшуюся мысль.
       Посыпался мелкий короткий дождь. «Дождик, дождик! Лей, лей - на меня и на людей!»
       Берег так крут, что к воде не спуститься, пришлось подняться против течения и зайти в лес, до первого ручья. Пенится струйка воды, стекающая по корням к реке. Между стволами искрится река – смотрю и не могу насмотреться, будто вижу её в первый раз.
       Следуя ручью, спустился к реке, разулся и вошёл в воду, дрожь передёрнула всего. Попробовал пить, зубы свело – так холодны струи! Но всё же взбодрился, настроение улучшилось.
       Прохладный ветер вдоль реки приносил запахи дороги и моста. Дорога, ты привела меня сюда, ты же и уведёшь отсюда - так тому и быть! Пора возвращаться. Если уж спит душа, то не достучишься, сколько тут ни сиди.
       Пошёл вдоль реки и, когда увидел остатки мельничной запруды, на меня снова будто дунуло прежним временем, и дрогнуло сердце – мальчишкой я купался здесь.
       В трёх километрах отсюда - деревня; мой дед по отцу – родом из неё. Она теперь много меньше, чем была прежде. У моего троюродного брата Фёдора приличный дом, брат старше меня, в отцы годится.
       Брат - в поле. Меня встретила Аннушка, его жена. Вот это хозяйка! Если мы и спасёмся, то только за счёт таких женщин, как Анна Евдокимовна. Низкий поклон тебе! Принимай родственника, согрей бродяге сердце! В доме у тебя всегда прибрано, чисто, просто, ничего лишнего. Не только в комнатах порядок, но и во дворе. Вокруг знакомые предметы, такие же, что были и в моём родительском доме, самые обычные, которыми я пользовался в детстве с утра до вечера, и когда я теперь трогал их руками, то заныло в груди.
       - Чего гость желает – говорит Аннушка - молочка, творожка, маслица? Не забыл ещё вкус своего-то?
       Да что там! Молока ли выпить из крынки, из колодца воды ли напиться – и то, и другое почти равно чуду. А масло как вкусно пахнет, вдохнул его запах и словно пропитался его чистотой.
       Попросил сначала воды, поднял полное ведро из колодца и припал к холодному ободку. Что, небось, подумала Аннушка – она стоит рядом – чудаки эти городские! Чудаки – не то слово! Немного застыдился, что заслюнявил воду - куда теперь её? Аннушка улыбается: ничего! что такого! вылей в ручей! Глупо как-то получается, такую воду и - в ручей!
       Она открыла калитку в огород - в трёх шагах пойма ручья, поросшая травой. Узкая морщинистая струйка лениво дрожит в середине протоки. Сухое лето. Ручей почти замер и никуда не стремится.
       Погода разыгралась. На поле одним концом опустилась радуга, другим – спряталась в лесу. Проорал петух (с чего бы это?), ему ответил его сосед. Засновали куры – туда, сюда. Самозабвенно защебетали птички.
       Несмотря на то, что ничего особенного не происходило, то, что я видел и чем дышал, словно приподнимало меня над землёй. Появилось чувство, что я не зря живу, что ещё что-то значу, кому-то буду нужен, что найду себя. Я удивлялся этому подъёму, смотрел на освещённую часть неба, где смешались краски, и был так безмятежен, как давно со мной не случалось.
                22
       Премьера спектакля («Женитьба» Гоголя) прошла с успехом - сначала в техникуме, потом в доме культуры два раза. Поздравления! Многие удивляются, как я смог так натурально сыграть Подколёсина, главного жениха.
       Сам чувствую, что мой персонаж не плох. Всё-таки приятно, что хоть что-то удалось. Аркадий играл Кочкарёва, а Марина – Агафью. Агафья у неё получилась хищницей, спит и видит, как бы выскочить за мундир, стать дворянкой.
       Между прочим, как-то на репетиции Аркадий сказал, чтобы я оставил привычку отождествлять себя с собственными мыслями.
                23
       День прошёл спокойно в трудах праведных. Вечер – у Лены. Перекидывались словами, ни о чём не заботясь, и вдруг из-за пустяка наговорили друг другу гадостей.
       Бедная Лена! Возникла атмосфера неустойчивости. Мне показалось, что ещё немного подождать и всё доброе, что сложилось в наших отношениях, испарится без следа. И я мог допустить это!
       Какой бес во мне сидит, уж не знаю, но чаще всего мои так называемые шуточки раздражают людей, а женщин напрягают так, что они близки к слезам. Поневоле приходится следить за собой, быть сдержанным. Но и это никому не нравится.
       В этот раз я сказал Лене, что, наверное, она думает, что грустные стихи поэты сочиняют, когда грустят, а весёлые – когда им весело. И надо же! - она обиделась, да так сильно, что перепугала меня.
       Уж очень она чувствительна, чуть что - и глаза на мокром месте. Просто беда! Но как была красива, когда после моего раскаяния, улыбалась сквозь слёзы, как мила!
       Однажды она выдала странную фразу:
       - Ты нарочно бываешь в тех местах, где обо мне трудно вспомнить.
       Возможно, она имела в виду мою дружбу с Аркадием, которого она не жалует. Уж не потому ли, что через него мы познакомились? Я не стал доискиваться смысла.
       Время, когда мы старались переупрямить друг друга, уже давно миновало. Теперь у неё появилась другая привычка - жаловаться. Почему ты не спросишь, как моё настроение, говорит она. Или: ты плохо думаешь обо мне. И так далее.
       Очень трудно с ней, когда она так говорит, да ещё и смотрит на меня с грустью. Не могу же я ей сказать, что у меня на сердце, ни одна живая душа этого не поймёт.
       Я обречен её оставить. Мне надо оставить её, чтоб не погубить. Она страдает из-за того, что связалась со мной.
                24
       За окном - осень, кап-кап с утра, дождь нетороплив. Нет чтобы вылиться сразу, да и завязать с этим делом хотя бы на один день.
       Ветер давно оборвал последние цветы. Всё выглядит уныло, как и должно выглядеть, и не верится, что впереди у нас будет что-то хорошее.
       Нет, мои чувства не зависят от погоды, дождь тут ни при чём. До поздней ночи мы смеялись и плакали, пока не уснули, утомившись.
       Взять бы себе за правило: не сердиться, что она бы не сказала. Она - выше меня! И есть в нас нечто такое, что просто так из себя не вытряхнешь.
                25
       Тому, кто видит сенокос на экране, может показаться, что косцы двигаются легко и взмахивают косами играючи. Точно так Лена представляет себе сочинительство: если есть талант, то всё должно идти легко и гладко, а если идёт с напряжением, то незачем и пыжиться, мучить себя.
       Твои стихи ненастоящие, сказала она. Ай да Лена! Простота простотой, а догадалась! Да что там стихи! Всё во мне ненастоящее, я как будто не живу, а разучиваю чьи-то роли.
       В том, как я думаю и рассуждаю, я глухая деревня. Иногда мне удаётся ненадолго обмануть себя, что это не так. Но это именно так.
                26
       - Я для тебя всего лишь игрушка, забава, ничего больше! - она была почти в истерике.
       Вот до чего дошло! Что теперь будет? Леночка ты моя, Лена!
        Растапливая в своей комнате лежанку, пытался выискать в Лене недостатки - должны же они быть! - и в воображаемом разговоре с ней посмеивался над нею, как только мог, но, по существу, ничего неприятного или вздорного в ней так и не нашёл.
       Кто я на самом деле, она не поймёт. Она, видимо, в недоумении: все ли молодые люди одинаковы или только ей со мной не повезло.
                27
       Проницательность у неё имеется. Я утешал её, насколько позволяло мне сознание того, что у нас всё уже оборвалось. Она как будто успокоилась, но впервые не приняла мои ласки. Если бы это случилось раньше, я бы наизнанку вывернулся, чтоб вернуть её к себе. А теперь что за человек я стал!
                28
       Утомился от бесплодных мыслей. Махнуть бы на всё рукой! Чем бы я не занялся, мне не избежать упрёков самому себе. Когда же я бездельничаю, то раскаиваюсь ещё больше. Все мои неурядицы происходят от того, что не соблюдаю себя, распустился.
       Надо думать, что моя непонятная жизнь ещё продлится какое-то время и что на мою долю ещё достанется не одна горестная минута.
                29
       Не встречаюсь с ней. Чувствую себя отвратительно, не могу дождаться, когда можно будет отсюда уехать. Жизнь зависла, сейчас моё положение хуже, чем когда-либо. Не могу освободиться от тревоги за неё. Бедная моя девочка!
       Удивляюсь, как часто она, эта Лена, без спроса приходит в мои мысли и сны. Как мне уехать, если она держит меня!
       Да, произошло то, что и должно было произойти.
       Не привязываться ни к чему, чтобы потом не предавать. А с Ангелиной вышло иначе: привязался и был отвергнут.
       Аркашка удивил, да и сам, кажется, удивлён – с ним ли это случилось? Он женится на Марине. Славная получается парочка, весёлые ребята!
       У неё, однако, есть дом. И будет он домохозяином, уж не знаю каким, кур смешить! Уму непостижимо, как это он вдруг надумал пустить тут корни. А я вот нет.
       Решено - уеду отсюда!
                30
       И так, от рассвета до сумерек, день за днём - не верится самому - без неё. Смотрю на всё словно в забытьи. В мелкой суете прошла весна, было нелегко, но вытерпел.
       Наступает лето, кружится голова. Скоро уезжать. Нужно собраться с духом, чтоб проститься. Или уж не прощаться? Что я ей теперь!
       А затем – докучная дорога и новое место. Недалеко, впрочем, отсюда, можно было бы уехать и подальше, ведь всё равно сюда я не вернусь.
       Однажды она, расставаясь до следующего дня, взяла мою руку и прижалась к ней губами, и тут же сорвалась и скрылась за калиткой, а я стоял столбом и не верил, что она ушла. Она оставалась не то чтобы рядом, она была во мне – так раскрылась тогда моя душа.