И день прошёл и день грядёт. 2-3

3.


  Звонки Агнессы в последнее время вызывали у Аркадия тревожность и напряжение от ожидания неминуемой беды. Он вздрагивал, когда раздавался рингтон, который он установил на телефон для её номера. Это был кусок его любимого «Болеро» Равеля, тот, где уже в накалённую до предела атмосферу пьесы вступают грозные и требовательные тромбоны и литавры. Он даже стал подумывать о смене рингтона, который провоцировал тревожность, но руки не доходили сделать этого.


  Двенадцатый час ночи истекал. Он читал «Жизнь Микеланджело» Ромена Ролана, уютно устроившись с книгой на диване. Из музыкального центра тихо лилась подборка пьес Дебюсси, на столике стояла початая бутылка коньяка, наполненная рюмка, остывший кофе и открытая пачка сигарет. Книга не читалась, коньяк не пился, музыку он слушал вполуха, шальные мысли скакали, не давали собраться. Раздражённо отложив книгу, он поднял наполненную рюмку, но не стал пить, закурил.


 В последнее время такие состояния случались с ним часто. Часов в пять утра его подкидывало на кровати, он вставал, проходил на кухню, включал ноутбук, курил, бездумно смотрел, что придётся. Помаявшись, час-другой, ложился, долго не мог заснуть, на недолго проваливаясь в беспокойный, короткий сон. Сегодняшняя ночь обещала быть бессонной, он уже остро это чувствовал.
 

  Агнессу он не видел уже неделю. После памятных именин она попросила его на некоторое время расстаться, на звонки отвечала, но встретиться не предлагала. Говорила безжизненным голосом, делая между словами долгие паузы, словно подбирала слова, он знал, что это признак её ненастроения. Раза два вяло заговаривала о том, что не пишется, работа обрыдла, питерская сырость и серость, отсутствие ярких красок, вгоняет в депрессию; о том, что возникает желание рвануть к Югу, хотя бы в Сочи, но жаловалась, что уже через минуту её побеждает вялость и нежелание куда-то двигаться, сваливала всё на проклятую прокрастинацию. Он живо поддержал идею поездки на Юг, говорил, что дней на пять смог бы вырваться вместе с ней, но она уводила разговор в сторону.
 

  Сегодня он ужасно устал. Лекции читал, почти ненавидя здоровые и полные жизни лица студентов, за «гляделки» в телефоны замечаний не делал, а они, почувствовав, его настроение, перестали чиниться: перешёптывались, посмеивались, ёрзали, смотрели в телефоны, спали. Днём звонила дочь, плакала, жаловалась на мать за то, что часто её ругает ни за что, ни про что, постоянно придирается, хотела недавно ударить, но дядя Вадик схватил её за руку и отругал.
 

  Не заладившееся с утра настроение испортилось вконец. Догадываясь в чём дело, он осторожно выпытал у дочери, она призналась — мама опять пьёт. Спросил про отчима. Дочь сказала, что дядя Вадик хороший, он не пьёт, её защищает, занимается с ней музыкой, помогает с уроками.


  Аркадий познакомился с будущим мужем супруги Вадимом во время развода с женой, невольно отметив про себя, без злорадства и с жалостью: «Ну, попал же ты, мужик, однако!» Это был, в хорошем смысле, рафинированный питерский интеллигент в роговых очках, мягкий, улыбчивый, с умным лицом. Долгое время он работал концертмейстером в театре, где пела его супруга неудачливая оперная дива. В последнее время она почти не получала ролей, а её склочный характер под алкогольным дурманом, стал просто невыносимым. Аркадий с ней развёлся сразу, как узнал об её изменах. Тогда её любовником был ещё не Вадим Георгиевич, а какой-то околомузыкальный ловчила или продюсер.
 

  У него разболелось сердце за судьбу дочери, успокоив девочку, он пообещал, что завтра придёт к ним и поговорит с матерью. Ещё одна обидная неприятность ожидала его в этот же день. Он остро нуждался в деньгах, месяц назад отдал отличную старую икону известному барыге перекупщику, работающему за процент. Денег он до сих пор не получил, сегодня говорил с ним, тот ныл и жаловался, мол, вещь не продаётся и просил снизить цену. Он снизил, а уже вечером узнал, что барыга давно икону продал и даже дороже, чем они договаривались одному общему знакомому. Телефон перекупщика теперь молчал.


  Чувствуя подступающую к затылку тупую боль, он оделся и вышел прогуляться. По Фонтанке дошёл до Аничкова моста. Невский был пустынен, закурив, он смотрел на отсветы перевёрнутых домов в реке и понемногу успокаивался. Звонок Агнессы заставил его вздрогнуть и напрячься. Она нервничала, говорила торопливо и нервно, просила приехать, если может. На его тревожные вопросы отвечала, что всё хорошо, здорова, бессонница, просто хочет его видеть. Он остановил такси, на третий этаж её дома вбежал, как счастливый школьник.


  Она встретила его в лёгком шёлковом халатике, без парика, с чалмой на голове из цветастой ткани.
 —Здравствуй, Шехерезада! — улыбнулся Аркадий, протягивая руку. Она поцеловала его в щёку, жадно, дрогнувшими ноздрями, он втянул в себя аромат её тела, отмечая, что недавно она приняла душ.
 —Шехерезада, — рассмеялась она невесело, — у которой закончились сказки. Раздевайся, проходи в кухню, повечеряем, как говаривал мой папа.
Аркадий глянул на стол, думая: «Художник — всегда художник и его настроение отражается во всём. Как же аскетично она оформила стол: хрустальный графин с коньяком, две хрустальные рюмки, ваза с кистью краснобокого винограда, просящегося на холст, и семь тонко нарезанных дисков лимона на фарфоровом блюдце коньячного цвета, а дольки лимона нарезаны непросто на глаз: от края одного, до края следующего диска совершенно одинаковое расстояние. Словно штангенциркулем измеряла», — улыбнулся он.
 —У нас ранний завтрак или поздний ужин? —  присел он к столу.
 —У меня запоздалый завтрак, — отводя глаза в сторону, ответила она, — я сегодня ничего не ела, чашка кофе в семь утра, есть не хотелось весь день. Выпьешь?
 —Можно, — пожал он плечами, физически ощущая её напряжение и сам напрягаясь.
Она сама разлила коньяк, подняла рюмку, посмотрела ему в глаза:
 —За тебя, мой верный друг.
 

  Не ожидая, когда он поднимет рюмку, выпила, не морщась, до дна, оторвала виноградинку.
Аркадий чуть не крякнул озадаченно. Он смотрел на неё пристально: такой он ещё не видел, она явно волновалась, морщинки и бисеринки пота проступили на лбу. Бесцельно разглаживая льняную салфетку с греческим орнаментом, она подняла на него потемневшие глаза.
 —Тебе сложно видеть меня… такой?
 —Брось, мы столько раз уже говорили об этом, для меня это не повод не видеть в тебе прекрасную и желанную женщину. Я никуда не исчезал, не отрекался, уже видел тебя такой, и ничего во мне не изменилось, люблю по-прежнему.
Он смотрел на неё с нежностью, хорошо видел, что в ней произошёл перелом, что она решилась. Этого часа он ждал долго и он, кажется, пришёл, а с ним пришла и внутренняя дрожь и напряжение.
—Люблю тебя за ум, честность и стойкость, выпьем ещё? — она до краёв наполнила рюмки ему и себе, выпила, не дожидаясь, когда он поднимет свою рюмку, опять оторвала виноградинку от кисти.
 — Спасибо, Нессочка, — не сдержал он иронической усмешки, — ты заметила во мне очень похвальные качества.
 —И редкие среди мужчин нашего времени.
— О, да, — он выпил, рюмка дрожала в руке.
 

  Глядя в сторону, она потянула его за руку. В полумраке спальни по обе стороны кровати притушено тлели зелёные светильники. Она отпустила его руку. С шёлковым шёпотом халат скользнул с её плеч, мягко спланировав на пол, она сняла чалму и легла на спину.


  Аркадий окаменело замер, жадно поедая глазами белое мраморное тело с маленькой грудью, похожее сейчас на изваяние, неподвижно и контрастно лежащее на тёмно-синей простыне. Белый свет её тела слепил, глаза остановились на лобке, и ему показалось, что перед ним бесполое существо. С закрытыми глазами она протягивала к нему руки, и он очнулся — пуговицы рубашки посыпались на пол, подпрыгивая. Он запутался в брюках, пытаясь их снять, краснея и нервно топчась по ним, а в голове неожиданно пронеслось саркастическое: «Проклятые Голливудские режиссёры — угадали! Из фильма в фильм показывают этот банальный сюжет скоростного раздевания возбуждённого самца-героя».


  В этот напряжённый и нервный момент, когда стучало в висках и потрясывало, он всё же увидел напряжение на лице Агнессы, закрывшей глаза. Забыв про неснятые носки, он стал на колени перед кроватью, целовал её ноги, живот, грудь, лёг рядом, покрывая поцелуями губы, шею, голову, не опыт зрелого мужчины двигал им, а накопленная нежность и страсть, наслаждение этим телом.
 

  Он шептал какие-то слова, не укорачивал прелюдию, хотя уже изнемогал. Когда застонал и благодарно целовал её в губы, она не вскрикнула, не содрогнулась. Подрагивая, тяжело дыша, он расслаблено вытянулся на кровати, во рту был вкус винограда. Мозг, отключившийся на время взрыва гормонов, медленно приходил в себя, и медленно приходило осознание, что она не разжала губ в финальном поцелуе, не обняла и не прижала к себе.
«Не оживил я мёртвую царевну, — язвительно застучали в голове злые молоточки.
Агнесса лежала на спине с закрытыми глазами, он положил голову ей на грудь, тихо прошептав: «Любимая…».


  С жалкой улыбкой, будто вот-вот расплачется, она открыла глаза.
 —Я пойду в душ. Прости, пожалуйста…
Аркадий лежал на спине голый, в носках, чувствуя себя пустым сосудом, смотрел в потолок и мрачнел. Сев на край кровати, опустил ноги на разбросанную одежду, усмехнулся, прошептав: «Разбросал всего себя, всё не так, всё не так, Нессочка, милая, всё не так, стигма твоя не зарубцевалась и зарубцуется ли?»
На кухне, раздражённо отодвинув от себя рюмку, достал из шкафа стакан, вылил в него весь коньяк из графина, выпив как воду, присел. Агнесса пришла в чалме и лёгком трикотажном спортивном костюме, с ней вошёл запах лаванды. Бросив быстрый взгляд на пустой графин, присела напротив него и накрыла его руку своей.
 — Прости, Аркадий, кажется, я ещё не готова. Я думала, что созрела… ты хороший.


  Он тяжело вздохнул.
 —Хороший, умный, честный и стойкий.
 —Не обижайся, — убрала она руку, — моя непроводимость должна пройти.
Аркадий смотрел в окно, нервно потирая щёку.
 —Курить очень хочется, — нервно дёрнулся он.
 —Кури, — она подвинула к нему пепельницу. — Я надеялась, я этого хотела. У меня страха в этот раз совсем не было, потому что это был ты, я знала, что ты не можешь обидеть, я тебе доверяю. Ты очень хороший… человек.
 

  —Человек… это звучит гордо. Мы можем попробовать ещё раз и ещё, и ещё раз, — сказал он, жадно затягиваясь дымком. — Что нам мешает это сделать? Ты не умерла, сидишь рядом со мной, мне кажется, глаза у тебя ожили, просто доверься мне, милая.
 —Я надеялась, — повторила она тихо.
 —Не нужно оправданий, — он долго и раздражённо мял сигарету в пепельнице, хотя она уже погасла, — не нужно. И не нужно пытаться любить из жалости, пересиливать себя, из этого редко вырастает любовь, трудно быть подопытными кроликами, а мы оба ими выглядим сейчас.
 —Аркадий…
 —Я никогда не разбужу тебя, не твой я мужчина, Нессочка, в этом всё дело. Тебе нужно встретить такого, с которым ты всё забудешь, тебе нужен твой мужчина, искра нужна. А я… что ж, я не перестану быть твоим другом (он усмехнулся), стойким, умным, честным, хорошим человеком, наверное.
 —Аркадий! — вспыхнула Агнесса. — Я хотела… я надеялась с твоей любовью…
 —Такое бывает, — вздохнул он, — но костёр любви Господь зажигает с одной спички, даже когда льёт ливень. Нессочка, у тебя есть ещё что-нибудь выпить?


  Она достала из буфета бутылку коньяка. Аркадий налил полный стакан, выпил, не сказав ни слова, вышел в прихожую и оделся. Она пошла его провожать, у двери он её обнял, поцеловав в губы, улыбнулся:
 —Твои губы до сих пор пахнут виноградом.