И день прошёл и день грядёт. 2-4

Ни Захар, ни Сафрон не возвращались к вчерашнему разговору, не сговариваясь об этом. День посвятили прогулкам по городу. Захару всё очень нравилось, он улыбался девушкам, заметив Сафрону, что девушки в его краях сдержанней улыбаются мужчинам, чем в Питере.
 Бульваром он восхитился, обедали они в маленьком заведении на узкой и кривой улочке древней Бакинской крепости, его нельзя было назвать ни рестораном, ни кафе в современном понимании. По всему, помещение было построено в позапрошлом веке: сводчатые потолки, отполированный за годы тысячами ног каменный пол, арочные окна восточной формы с коваными решётками.


  Зал был разбит на уютные кабинки с деревянными скамьями, перегородки увешаны восточными коврами, стены декорированы народными орнаментами; на одной стене висела большая картина с видом символа города — Девичьей Башней, а на подставке стоял пузатый старинный самовар, отполированный так, что казалось, что он сейчас захохочет. Был здесь и кондиционер, и большой плазменный телевизор. Захара развеселило, что он включён на приглушённо работающий российский канал Муз ТV. На экране приплясывали и менялись полуголые девицы с вульгарными российскими певцами и певицами. Занимаясь работой, обслуга, сплошь мужчины, нет-нет, да поглядывала в телевизор, весело переговариваясь.
 
  Толкнув друга в бок, хихикнув, Захар шепнул Сафрону, что чувствует себя в этой таверне эмигрантом, тоскующим по России.
Сафрон что-то сказал метрдотелю в национальной одежде на азербайджанском, кивнув в сторону Захара, тот склонил голову и отвёл их в кабинку. Обслуживали их с предупредительным уважением. Стол ломился от восточных яств, после горячих мясных блюд подавали пиалы с горячей водой для мытья рук. Захар решил проверить алкогольный ассортимент заведения и попросил принести российскую водку. К его удивлению, официант предложил пять видов. Захар патриотично заказал питерскую «Русский Стандарт» — мгновенно принесли ледяную.
Когда они уже пили ароматный чай, поданный в фаянсовых чайниках, с белыми конфетами ногул с ароматом кинзового семени.

   Сафрон решился спросить у Захара о том, что он очень хотел узнать у него ещё вчера.
 —Захар, я часто вспоминаю её день рождения и всё, что там произошло. Я теряюсь в больших компаниях, но как и ты, пытался просекать суть быстро меняющихся событий того вечера. Когда она сняла парик и устроила опрос мужчин, многое прояснилось, но ты меня, право слово, удивил. Это стало шоком для тебя? Неужели её отпечаток, о котором мы в поезде говорили, сразу испарился из твоего сердца? Неужели это так тебя обломало?
Захар ответил сразу и просто:
 — Честно говоря, к середине вечера я уже догадывался о парике. И знаешь, почему? По виду это был тот же парик, что и в Эрмитаже, но чуть-чуть другой, немного светлее что ли — это был совсем другой парик. Когда же она сняла его, таким уж шоком это для меня не стало. Конечно я тоже растерялся, без волос я её не представлял, думал под париком какая-нибудь короткая стрижка. Знаешь, ещё раньше, пока мы с ней и её друзьями общались на именинах, я оценивал свои возможности и успокоился. «Каждому своё» было написано на воротах одного не бюрократического заведения, брат. Я простой питерский парень, понимаешь? Ни мажор, ни умник с двумя университетами, у неё свой круг общения, свои понятия, в её кругу я никогда бы не прижился. Она не стала мне противна, но я просёк, что у неё своя судьба, в ней для меня место только друга, а поскольку её любит мой друг и брат, значит, тому, кто её обидит, я просто обязан пасть порвать, как друг. Вот я и наговорил те пустые и смешные слова, что-то нужно было говорить, брат. Думаю, она правильно всё поняла.
 —Как же в тебе совмещаются аналитик, реалист, идеалист, воин, сластолюбец и городской рубаха-парень, Захар-джан?! — воскликнул Сафрон и дрожащей рукой разлил водку по рюмкам.


  — За нас, братан, — поднял рюмку Захар, — я же тебе в поезде говорил, что во мне куча разных людей живёт. В тебе тоже, думаю… да и во всех людях, скорей всего. А я, правда, пока не нашёл себя, но учусь теперь некоторых гадов в себе душить.
Уходя, Захар дал официанту пятьдесят долларов. Тот принял, молча, сунул их в карман, не глядя на деньги, лишь слегка благодарно наклонив голову, — достоинство сквозило в его облике. На улице Захар расхохотался.
 — Я этого кента никогда не забуду. Каков, а? Народный артист Азербайджана! Слушай, бро, человек принял чаевые, как какой-нибудь английский лорд, которого орденом награждает королева, никакого щенячьего подхалимского поскуливания.
Сафрон рассмеялся.
 —Это хитрющий народ и, между прочим, он сделал их кабачку неплохую рекламу, ты же вернёшься в Питер и будешь рассказывать, как обслуживали, встречали, что ели, пили. Но тут ещё кое-что важное есть: национальная черта — гость здесь святое.
Узнав сколько Сафрон заплатил за обед, Захар присвистнул.
 —Немало, но в Питере и Москве скальп бы сняли. Да. ещё… коляска у твоего тёзки отстойная, я хочу подарок сделать твоим друзьям, а то приехал, как бедный родственник.


  В гипермаркете Захар выбрал коляску, набор одежды для малыша, игрушки и кухонный набор посуды с восточным орнаментом, оформил доставку. Они опять весело, почти до утра, провели время на кухне. Перед отлётом съездили на рынок, Захар набрал азербайджанских солений, а Сафрон увесистый пакет восточных специй для Агнессы и иллюстрированную книгу «Кухня Азербайджана», подписав: «Надеюсь когда-нибудь что-то из этой кухни испробовать в твоём исполнении. Дружески обнимаю, Сафрон».


Захар прыснул.
— Нужно было написать — целую крепко и без этого дурацкого дружески.
В аэропорту, обняв друга, он коротко сказал:
 —Ждём тебя, не тяни резину. Блин, иногда мне кажется, честное слово, что ты родился в прошлом веке там и застрял. Брат, возьми себя в руки, выползай из раковины, живи сейчас, жизнь короткая.
— Погоди, брат, — придержал его за плечо Сафрон, — помнишь, как мы встретились?
— Ну, помню.
—Когда мы с тобой расставались на вокзале, меня ужасно томили какие-то ускользающие ассоциации, мучали, вертелись на задворках мозга не проявляясь. Я смутно понимал, что это как-то связано с Питером, с нашей беседой в купе, с твоей историей, этим заслуженником, с фотографией Агнессы, с чем-то из прочитанных книг, но ответа не находил.


  — Да что здесь такого? На то оно и купе, чтобы люди общались. В купе много кого было, люди спали, читали, общались.
— Погоди, погоди, уже после того, как я встретился с семьёй Головчиных, дурацкая мысль посетила и захватила меня. Предположу, без обид только, брат, Ты ведь практик и не читака и роман «Идиот» скорее не читал?
— Сериал смотреть начал, но не стал, тягомотина, ни какой движухи.
— Ну да, ну да, движуха там дальше начинается, но помнишь, помнишь же, раз начало смотрел. Вспомни, князь Мышкин едет из заграницы в Питер в купе с мужиком в тулупе и с типом вроде заслуженника, они беседуют.


  Захар ненадолго задумался и раздражённо чертыхнулся.
— Помню, ну и что? Опять тебя понесло.
— Но это же точь-в-точь такая же ситуация — мы в купе, беседуем, ты меня расспрашиваешь, о себе рассказываешь, об Агнессе, фото показываешь, заслуженник подкатывает. Всё, как в фильме!
— По-моему ты погнал, это же кино.


  — Погоди, погоди, ладно. Ну, а как тебе следующие кадры моей жизни в Питере, уже без тебя: я у Клавдии Дмитриевны дома, а там три девушки, сёстры, Головчин, Мотя-Матвей, нечаянная родственница одаривает меня, после встречаю Агнессу, а после, после-то! Её именины с Головчиным с этим типом Михаилом, тобой, Аркадием, Матвеем, со скандалом! Всё как в романе, но только в наше время, в новой обстановке! А теперь я опять собираюсь в Питер, где всё те же персонажи! И в книге князь отлучался в Москву по наследственным делам и вернулся в Петербург, хотел видеть женщину, встреченную им в Питере…а дальше там, да, такой трэш начинается.


  — Хорош, брат, брат, хорош, прекрати, так и кукуха может съехать, фантазёр, — смеясь, обнял друга Захар, — это у тебя, от того, что ты перечитал, и резко попал со своего заторможенного чайного Юга в питерскую кутерьму, в движуху, совсем в другую жизнь. Короче, ждём тебя, не тяни. Кина не будет — кинщик заболел. Будут белые ночи, солнце и новая жизнь.


  Сафрон провожал взглядом крепкую спину друга до тех пор, пока она не исчезла в толпе. К своей машине он шёл в задумчивости.  Опустив окно, откинулся на подголовник и закрыл глаза, а в голове продолжалась беседа, так резко прерванная Захаром: «Да-да, князь вернулся в Питер, как и я собираюсь это сделать. И — крах жизни, ужас смертей, а он оказывается опять в Швейцарии в руках доктора Шнейдера! Есть теория цикличности истории, теории цикличности судеб людей вроде нет, тем более, как бы, не должно быть повторений судеб литературных героев в судьбах реальных людей, живущих или живших в разных уголках земли в разное время. Ой, ли? Писатели черпают сюжеты из жизни, а хорошим сильным писателям люди верят, а кто-то, непременно находит в книге описание своей жизни. История повторяется дважды сказал поэт: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса, а наоборот может быть? Неопределённость, что может больней для влюблённого?»
 

  Кто-то тронул его за плечо, рядом стояла женщина. «Вам плохо?» — спросила она на азербайджанском. «Нет, нет, всё хорошо, ханум», — ответил он, открывая глаза, и улыбаясь. Провожая женщину взглядом, он повернул ключ зажигания, тронулся, говоря: «Ты едешь к своей любви, твой сюжет — это только твой сюжет, твоя дорога, только твоя.


  И уже вечером он позвонил Голубятниковым. Говорил с Ольгой Николаевной, она обрадовалась, узнав, что он собрался приехать. Сказала, что её подруга, у которой он снимал квартиру, только закончила ремонт и с удовольствием его примет, а она сегодня же ей позвонит. Но следующим утром у малыша тёзки поднялась температура, он тяжело дышал, плакал. Его забрали в больницу, уехала с ним и Софа с Гришей.


  Сафрон обзванивал друзей. Быстро откликнулись друзья со связями в медицине, приняли участие в судьбе ребёнка, чтобы он получал качественное лечение.
 Соню с ребёнком привезли домой через неделю. Сафрон нянькался с тёзкой, трепетным волнением наполнялось сердце, когда София, улыбаясь, передавала ему малыша. Он держал его, как бесценную хрупкую вазу, ощущая неизъяснимое чувство нежности.


  Билет на самолёт был заказан, время бежало медленно, он думал о встрече с Агнессой, волновался, плохо спал. За день до отъезда поехал в храм: ему очень хотелось увидеть священника, он помнил то умиротворение, которое ощутил при встрече с этим милым стариком в скорбные дни после похорон Даны.
 

  В храме его не было, свечница сказала, что отец Николай на минуту вышел. Священник узнал его, молодо поспешил к нему, перекрестил, улыбаясь, они говорили у окна, Сафрон рассказывал, что улетает в Петербург и просит его благословить. Священник расцвёл, восхищённо вспоминал Петербург, где он бывал когда-то, с живым интересом поинтересовался причиной отъезда. А он неожиданно для себя начал говорить, вначале смущённо, но быстро успокоился, рассказывая о том, что его ведёт любовь к женщине, без которой не может жить. Священник слушал внимательно его быструю, взволнованную речь, морщинки на лице разглаживались, старческие щёчки порозовели.



 Когда Сафрон замолчал, смущённо опустив голову, он тихо проговорил: «Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Сии три прибывают: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше». Эти слова сказаны две тысячи лет назад и будут всегда верны».
 
  Проводив до притвора, сказал, ещё раз перекрестив: «Жду тебя с женой на венчание. Всё у тебя сбудется с Божьей волей».
Выйдя на улицу, Сафрон долго смотрел на купол церкви, невольно сравнивая грандиозные виды храмов Петербурга, их великолепное убранство с этой скромной церковью и неожиданно к нему пришла фантастическая мысль о том, что если бы все храмы России на территории бывшего СССР можно было бы волшебным образом переместить в одно место с их прихожанами, то получился бы огромный мегаполис, в котором не нужно было не войск, ни банков, ни властных структур, а люди бы жили, как жили коммуны первых апостолов


  Садясь в машину, он ещё раз глянул на храм, прошептав: «Я благословлён, а это уже полдела». Перед отъездом пришли все друзья, попрощаться с ним и увидеть малыша. Прощаясь с ними, он сказал: «Я не уехал от вас, с вами остаётся маленький Сафрон и моё сердце.