Глава I. Навеки связанный

Десятый час. Птица отрывала лоб, который растягивался, словно резина. Горячие капли крови стали медленно сочиться на холодный, сырой пол пещеры, который морозил до костей, делая из меня лёд. Я бил птицу по клюву; при ударе рука едва не рассыпалась в прах, а птице было всё равно — она даже не дёрнулась. Я попытался ударить в глаз, но он был слишком далеко. Я завопил, и глотку от этого крика начало разрывать. Алая жидкость затапливала мой рот, делая из криков лишь глухое бульканье, а затем стекала по подбородку.

Птица успокоилась. Придя в себя, я вспомнил:
«Да клюёт... Всего лишь царапинки. Она меня благодарит так. Это правда. Была... И будет»

Спустя пять минут птица взлетела, и, связанный с ней навеки цепями, я тоже взлетел. Я должен был указать, где корм и питьё. Снаружи был дождь; я промок полностью, каждая капелька охлаждала меня и тянула вниз, пытаясь утопить. Птица не промокла — она оставалась совершенно сухой. Спустя минут десять мы начали приземляться.

На месте я чуть отполз, достал пакет с зерном, насыпал ей сполна, едва ли не засыпав всё вокруг миски, указал, где вода. В ответ она принялась сдирать кожу: сначала сделала небольшой надрез, а потом резала всё глубже и глубже. Кровь лилась, окрашивая воду рядом в красный цвет. Я вновь пытался отбиться, бил в клюв, но всё тщетно: она срывала кожу с меня, я в очередной раз завопил, и кровь лилась фонтаном, заливая мне глаза.

Прошло пять минут. Она успокоилась. Я осознал:
«Да клюёт... Всего лишь царапинки. Даёт о себе знать так. Рядом с ней я нужен. Я есть она».

Птица поднялась, и мы снова взлетели, но на этот раз уже не в направлении дома. К дождю добавилась гроза. Дождь давил на меня всей своей массой, выталкивая замёрзшие внутренности наружу, а гроза хлестала словно кнут; боль словно копьём, — меня насквозь проткнуло, и кровь из моих ушей и рта капала на землю точно дождь.

На месте я оказался среди стада таких же, как она, птиц. Они всей толпой посмотрели на меня, я — на них, и через мгновение я почувствовал, как что-то вонзается мне в колено, медленно разрывая плоть, вскрывая мышечные волокна и треская кости. Посмотрев вниз, я увидел, как эта же толпа клевала меня. Я поднял руку, чтобы ударить по клюву, как тут же они набросились и на неё, делая её кровавым месивом. Они не отрывали плоть, они наносили глубокие раны, делая из меня лужу крови.

Всё закончилось. Я кое-что понял. Что ускользало от меня. Всё время:
«Да клюёт... Всего лишь царапинки. Заботится обо мне. Если ведёт к другим. Доверяет мне. Себе.»

В очередной раз птица взмыла в небо, и мне опять предстояло указывать, где корм. Дождь уже чуть угомонился, капли уже не продавливали меня в землю, а лишь капали на спину, издавая тихий стук, будто по двери.

На месте птица сразу схватила меня клювом, отбросила от корма и принялась клевать. Я бил по клюву со всей силы, но руки от боли из-за удара чуть не рассыпались. Кровь из ран топила землю подо мной, и морозный, словно лёд дерн становился слегка горячим. Птица била в области сердца, пытаясь его вытащить. Я сопротивлялся изо всех сил, но вот она оторвала плоть, вытащила моё сердце и проглотила его.

Она успокоилась. Я вспомнил:
«Да клюёт... Всего лишь царапинки. Она благодарит меня так. Себя. По-другому не может...»

Птица взлетела. Дождя не было, была лишь кромешная тьма, в которой не находилось птицы. Кости тряслись, меня тошнило, и едва не вырвало. Я пытался её увидеть сквозь тёмный туман, но, так ничего и не заметив, я с ней долетел домой, хоть всю дорогу мне тошнило.

Войдя туда, я увидел, что там горит яркий огонь. Сама пещера была освещена и создавала ощущение уюта, и я наконец увидел птицу во всей её красе: её крылья, клюв, глаза были идеальны.

Спустя пару мгновений птица стала меня клевать, и от усталости я ничего не почувствовал, кроме тихих ударов клювом. Спустя две минуты я уснул...