Глава II. Навеки связанный

Шестой час. Я почувствовал, как цепи сжимали меня, чуть удушая давлением, и как нечто тёплое и нежное обволакивало мою руку, немного обжигая её. Я был спокоен, как спящий, и, не задумываясь, открыл глаза.

Птица жгла мою руку на костре. Она стояла на месте, держа руку так, что она чуть ли не сгорела. Боль была, словно иглой мне отдирали плоть. Я махал рукой, чтобы она успокоилась, но птица продолжала.

Прошло пять минут. Она успокоилась. Я вспомнил:
«Да клюёт. Она благодарит меня так. Себя.»

Спустя мгновение птица взмыла, и я вместе с ней. Я указал ей прямо, и мы полетели сквозь туман, который обволакивал меня полностью. Я едва ли видел что-либо, кроме птицы. Я не мог понять, где у неё находились лапы и крылья. Летели мы так минут десять, а потом мы стали приземляться.

На месте я чуть отполз и, насыпав ей корму сполна, указал ей, где вода. В ответ птица принялась сдирать с меня кожу: сначала небольшие надрезы, которые становились всё глубже и глубже, а потом она начала отрывать с меня кожу крайне быстро. Я махал рукой, чтобы она успокоилась.

Прошло пять минут. Она успокоилась. Я вспомнил:
«Да клюёт. Рядом с ней я нужен.»

Мы полетели обратно. Туман стал ещё гуще. Мои глаза от его давления едва ли не вылетали из орбит. Я не мог различить ничего, кроме него. Птица кое-как виделась и была полностью запутана: невозможно отличить, где цепь, где крылья, где я.

На месте костёр пылал ещё сильнее, и пещера освещалась уютным желтоватым светом. В ней от тепла огня меня словно накрыла птица своими крыльями. Она же, в свою очередь, в пещере проявила себя во всей красе.

Я осмотрелся. Огонь, который ранее кое-как освещал даже дно пещеры, стал показывать её самые потаённые углы. Там я увидел рисунки, выведенные птицей кровью на моей плоти.

Она нарисовала лучшее, что я видел в жизни. Я хотел войти в эти рисунки вместе с ней, я хотел там пропасть вместе с ней, я хотел стать частью них вместе с ней.

Через мгновение я почувствовал, что что-то режет мне кожу, и, посмотрев вниз, я увидел, как она вновь срезает с меня плоть. Я махал рукой, чтобы она успокоилась. Она продолжала. Плоть сорвалась с меня в мгновение ока, но на этом она не успокоилась: начала сдирать кожу абсолютно везде. Она долго пыталась сорвать всё, вплоть до мышц.

Прошло минут десять. Она успокоилась. Я понял:
«Плоть и плоть. Если отрывает — доверяет мне. Себе.»

Мы вновь взлетели, и сквозь туман пробивался лучик света, который пытался мне выколоть глаза иглой. Я сильно жмурился, но он немного подсвечивал мне птицу, чтобы я мог её разобрать, и местность, благодаря чему я смог ориентироваться по ней.

Мы прилетели, я чуть отошёл, как тут же птица меня схватила и, разрывая моё мясо, поджаренное на солнце, начала его поедать. Я размахивал кистью, чтобы она успокоилась, но она продолжала поедать меня.

Прошло пять минут. Она успокоилась. Я увидел ключ, отбрасывавший луч света мне в глаза, будто медленно выкалывающий их копьём. Я жмурился так, что едва ли видел его, но сквозь свет и тьму я заметил пыль, которая являлась чуть ли не самим ключом, и потёртости, которые едва ли не разламывали ключ на части. И, недолго думая, я выкинул его в реку, и течением его унесло куда подальше.

Спустя мгновение я стал задыхаться. Мясо стало белым, как облака. С меня начал литься липкий пот. В глазах помутнело. Я начал исчезать. Я осознал, что мог использовать этот ключ. Меня рвало от этого, но, посмотрев на птицу, я успокоился.

Потом мы полетели в пещеру. Вокруг была тьма, и единственное, что я мог разглядеть, так это птицу. Путь был долгим и мрачным, и единственное, что меня могло успокоить, — так это птица, на которую я всё время смотрел.

На месте птица принялась меня клевать. Она разрывала мои мышцы, делая из них пищу; когда доходила до костей, те трескались. Я устал и, спустя пару мгновений, заснул...