5 Под стук колёс мы ехали на поезде

(Отрывок из повести)


На Востоке темнеет рано. Солнце расплавленным золотом стремительно стекало за горизонт, и спасительная прохлада опустилась на раскалённый город. С наступлением густых и чернильных — как ежевичное варенье тётушки — сумерек привокзальная площадь преобразилась. Яркий свет уличных фонарей, трепеща, отражался в тёмной воде фонтана.

Неподалеку от привокзальной площади, прямо на земле, расположилась шумная толпа цыган. Словно в бескрайней степи, не иначе, пропахший сизым дымом костров кочевой табор раскинул разноцветный шатёр. Правда, на этот раз без кибиток, лошадей и зажигательных плясок. Попробуйте найти хоть один вокзал без этого крикливого и вольного, как степной ветер, народа. Даже строгий социалистический строй не смог его обуздать и сделать оседлым. Цыгане ели, спали, громко переговаривались и щедро раздавали затрещины своим юрким, неугомонным цыганятам.

«Внимание! Поезд номер триста пятьдесят второй, сообщением Ташкент — Москва, прибывает на второй путь. Соблюдайте осторожность!» — раздался из динамиков неразборчивый голос. Мне так и хотелось крикнуть: «Дожуй, а потом говори!» Мама всегда нас так останавливала, если мы начинали болтать за едой.

Родители подхватили чемоданы и наперебой заторопили нас:

— Быстрее, девочки! Идите за нами. Смотрите, не потеряйтесь.

Смешиваясь с толпой, они устремились к поезду. Эльза и я, стараясь не отставать ни на шаг, семенили следом. Наконец мы в вагоне. Папа разместил чемоданы на верхних полках купе, а баулы и сумки затолкал вниз. Затем, словно желая избежать долгих прощаний, резко шагнул к двери, но в последний момент обернулся к нам.

— Ну всё, мои красавицы… Счастливого вам пути, — папа задержал взгляд на каждой из нас. Ненароком поправил воротничок на кофточке Эльзы, заправил за ушко выбившуюся прядь моих волос и поочередно обнял.

— Сейчас тронемся. Тебе пора выходить, — заметила мама.

— Обязательно отправь телеграмму, как доедете, — напутственно сказал ей папа, натягивая шляпу, затем коснулся кончика моего носа указательным пальцем. — А ты давай не унывай, хорошо? Увидимся через три месяца.

— Хорошо. До свидания! Папа, я буду скучать по тебе, — прижалась я к его колючей щеке и прошептала на ухо: — Я люблю тебя.

Папин взгляд, обычно полный весёлых искорок, стал мутным. На белках глаз проступили красные прожилки. Он несколько раз моргнул, скользнул по окну и вернулся ко мне.

Эльзе было не до трогательных сцен: она с таким интересом разглядывала купе, будто попала не в обычный вагон, а в секретную лабораторию. Папа второпях чмокнул нас ещё раз и исчез в конце коридора. Дверь купе мягко закрылась, оставив нас одних. Поезд медленно тронулся, набирая ход. Сквозь затемнённые стёкла вагона были видны огни уличных фонарей, которые, на мгновение прорезая непроглядную тьму, освещали силуэты деревьев и зданий. Вот и бесконечно длинный перрон вокзала остался позади.

Поезд катил дальше, унося нас в глубину ночи. Теперь можно было вздохнуть свободнее. Мама, не теряя времени даром, сходила к проводнице за комплектами белья. Она тщательно заправила чуть сыроватые от влажности простыни. Надела на подушки наволочки. Вторую простыню просто бросила сверху – вместо одеяла.

Свет ярко вспыхнул и тут же погас, оставив мягкое, рассеянное освещение. Теперь в купе царила полумгла, а за окнами не видно ни зги. Мы с Эльзой, скинув обувь, забрались на верхние полки. Сквозь пелену полудрёмы до нас доносились приглушённое дребезжание стаканов, позвякивание ложечек и тихий шёпот мамы, ведущей неспешную беседу с соседкой. Все эти звуки, словно колыбельная, убаюкивали нас, сливаясь с мерным перестуком колёс. Утомлённые долгим днём ожидания на вокзале, мы проваливались в глубокий, безмятежный сон.

***

— Мам, дай чего-нибудь вкусненького, — прошу я наутро, свесившись с верхней полки купе.

— Сначала надо умыться, потом завтракать, — строго отрезает мама.

После еды мы снова забираемся на свои «верхотуры». Вдоль путей, наперегонки бегут кустарники саксаула и верблюжьей колючки. Ближние – быстрее, дальние – чуть помедленней. На горизонте, словно застыв, маячат фиолетовые холмы. Изредка со свистом проносятся мимо встречные поезда.

— Хотите черешню или абрикос? — предлагает  нам  снизу мама.

Уплетая фрукты, мы продолжаем наблюдать за проносящимися пейзажами. Порой мелькают  одинокие юрты с несметными отарами баранов.  Попадаются  даже лохматые от линьки верблюды.

— Это кочевники, — объяснила нам мама. — Они следуют за стадами, также, как их предки делали веками.

Бесплодная, выжженная солнцем равнина тянется бесконечной лентой, конца которой не видно.

— Это Каракум, — спустя время снова заговорила мама, — Большая пустыня Средней Азии. До этого мы проезжали Кызылкум.

Она добавила, что «Кызылкум» означает «красные пески», а «Каракум» – «чёрные пески».

Для нас же, обе пустыни, с белёсыми проплешинами солончаков, кажутся одинаково безжизненными. Устав от бесконечного однообразия за окном, я берусь за книгу. Неожиданно Эльза спустилась вниз  и принялась рыться в своей сумке. Вскоре она извлекла оттуда журнал и торжествующе поднесла его прямо к моему лицу:

— Гуля, смотри, что у меня есть!

— Это же мой «Пионер»! Отдай! —  попыталась я выхватить журнал из её рук, но Эльза ловко спрятала его за спину.

Каждый месяц, мы с нетерпением ждали свежие выпуски подписок. Папа выписывал себе «Науку и технику», мама – «Крестьянку» и «Работницу», а мы с Эльзой зачитывались журналами – «Мурзилка» и «Пионер».

— Я вначале первая прочитаю, а потом, может быть, дам тебе, — заносчиво сказала Эльза, забираясь на верхнюю полку.

Я нахмурилась. Эльзе всегда нравилось дразнить меня, особенно когда шла речь о чём-то желанном. Она, не спеша, развернула журнал.

— Ну и ладно, читай, — бросила я и с деланным равнодушием отвернулась к окну. Хотя за ним,  по-прежнему, тянулась всё  та же унылая  пустыня.

Я изо всех сил пыталась сосредоточиться на безжизненном  пейзаже. Но чем пристальнее я вглядывалась в пески и редкие колючки, тем громче в голове звучал внутренний голос: «Да посмотри ты на неё! Да ну её, эту пустыню!»

Украдкой я скосила глаза на Эльзу: она шелестела страницами, полностью поглощённая чтением, будто перед ней был не обычный выпуск, а инструкция по спасению мира.

Время тянулось, как резиновая лента. Мне казалось, что она будет читать этот журнал до конца поездки, а может, и всю оставшуюся жизнь. Наконец, нервы сдали. Я снова потянулась было к журналу — и тут же одёрнула руку: вдруг порвётся? А тогда Эльза устроит такую трагедию, будто я не страницу надорвала, а разрушила древнюю цивилизацию.

И я снова уставилась в окно, делая вид, что пустыня — это самое увлекательное зрелище на свете. Хотя на самом деле я считала каждую секунду до того момента, когда Эльза наконец скажет: «Ну вот, теперь ты можешь почитать…» — или хотя бы зевнёт и отвлечётся хоть на минуту.

— А давай вместе будем читать? — идя на попятную, миролюбиво предложила я.

— Давай, — на  моё удивление, Эльза охотно согласилась со мной.

Мы втиснулись на одну полку, прижались друг к другу, как две селёдки в банке, и погрузились в чтение — медленно, с чувством, с толком, с расстановкой. Время от времени мы останавливались, чтобы обсудить прочитанное и  снова дружно утыкались в страницы. Но наша сестринская идиллия продержалась недолго. А потом началось. Эльза, видимо, решила, что мы участвуем в чемпионате по скоростному чтению, и рванула вперёд, перелистывая страницы быстрее, чем продавщица в гастрономе в час пик отсчитывает сдачу по копейкам.

— Стой! Стой! Переверни назад.  Я ещё не дочитала!
— завопила я, положив растопыренную пятерню на разворот журнала.

Я сделала это специально, чтобы Эльза не начала листать дальше. Иначе я бы точно не успела.

— Надо успевать! — высокомерно возразила Эльза, крепко вцепившись в края журнала и не давая мне перевернуть страницу. Не, ну согласитесь, разве это не свинство?

— Чего тебе, жалко, что ли? —  шумно засопела  я носом.

— Представь себе, очень даже жалко! — съехидничала сестра, ткнув меня при этом локтём. — Мне уже стало жарко, иди на свою полку.

— Это ты иди на другую полку! — начала отбиваться я. — Сейчас моя очередь тут лежать. И вообще, возьми себе другой журнал, а этот мой!

— Ага, щас! С чего это он твой?! Он такой же твой, как и мой! Ты что, его сама напечатала, что ли? На типографии стояла, бумагу крутила? — буркнула Эльза и снова ткнула меня в бок — ну прямо профессиональный боксёр, а не сестра. 

— Ах так?! — взвыв от обиды и боли, я начала тыкать в неё всеми своими острыми частями.

Пф! Уж этого добра мне было не занимать. Зуб даю, честное-пречестное! У меня всё было острое: локти, коленки и даже плечи. Самое то, для тыканья в пухлые бока сестры.

— Я выписала этот журнал себе! И вообще, это моя полка!

— Нет моя! Это ты уходи на свою полку!

Солнце нещадно палило сквозь окна вагона, превращая его  в раскалённую духовку. Залетающий в узкую оконную щель, горячий казахстанский ветер, доставался лишь одному счастливчику. Тому, кто лежал на верхней полке справа, лицом по ходу поезда. Потому, несмотря на две верхние полки в купе, именно эта, желанная, становилась между нами  яблоком раздора.

Эльза пихалась так энергично, будто тренировалась в сборной по толканию сестёр, а я, взвизгивая, отбрыкивалась с артистизмом цирковой гимнастки. Эта эпическая битва длилась ровно до тех пор, пока мама не шикнула на нас — и не подняла сжатую в кулак ладонь.

Драка замерла.

— Вот видишь, всё из-за тебя! — прошипела Эльза, вперив в меня взгляд, колючий от досады взгляд. — Я же говорила: уходи на своё место!

— С чего это? — возмутилась я. — Сейчас моя очередь!

— Нет, моя!

И снова в ход пошли толчки, пинки и виртуозные отбрыкивания.

Мама, похоже, к этому моменту исчерпала весь свой родительский лимит терпения. Она вскочила, раздала нам пару увесистых шлепков — строго по делу, без лишней драмы — и скомандовала:

— Прекратите сейчас же, кому сказала! Быстро спускайтесь вниз!

Она махнула рукой в сторону нижней полки, будто дирижировала оркестром, где инструментами были наши обиженные чувства.

Мы, оскорблённые до глубины души и крайне недовольные таким поворотом событий, расползлись по разным углам купе. Сидели, обхватив колени руками, и время от времени бросали друг на друга обиженные взгляды — а потом демонстративно отворачивались, будто видели что-то более интересное.

Так, дерясь, споря и гордо храня молчание, мы дружной семьёй ехали в Россию.










Фотография сделана мной. Среднеазиатский пейзаж.