7 стр

                7

   в белом пиджаке и в новых джинсах появился попустительствующий моей скуке Доминик с заговорщически прижатой к боку кожаной сумкой. Я маловерно понадеялся, что там была не базука, впрочем, не собирался вникать в его доминиканские дела — не люблю безыдейных убийц.

   «Когда начинаем?»  — спросил он своим красивым голосом. «В четыре утра начинаем, заведи будильник, если сможешь уснуть в этом гадюшнике». «Бывало и хуже». Бывало. Профессиональная беспечность напарника успокаивала, тем более не он являлся главным действующим лицом; парень был практически обречён, не понимал этого, и мне было его немного жаль, как того наимудрейшего, с развесистыми усами, таракана, брюхо которого он придавил безжалостным каблуком дорогого ботинка.

   Жертва порождает жертвы, косная логическая цепочка замыкается петлёй Мёбиуса… Что за дребедень лезет в мою неиндульгированную голову? Лет через 100 ничто, кроме неинтересных архивов и десятка пра;правнуков, не будут напоминать обо мне, как и обо всех нас, принуждённых совместно жить в это время на обречённой планете, обречённой не в космологическом смысле, но в другом, который я понял и  сочувствую нерождённым пока прапотомкам.

  Не хотелось бы, чтобы у кого;нибудь из них проявилась глумливая извилистость моих нейронных связей. Счастье в простоте, ну, или в здоровой прострате, наконец. Ведь есть же счастливые, боящиеся смерти люди? В Камышине, на Фолклендах, в Самаре, ёшкин кот. Ибо зачем я и моя невидимая пупсидеятельность? Хранить и Достигать — хотел я выколоть когда;то на плече, но татушки слишком уязвимая примета для неаполетанского хлыща и колумбийского карикатуриста.

   По хусеевной улице прогрохотал русского происхождения танк, окружённый сопричастной детворой, счастливой и не боящейся смерти — вот оно!..

   На теплоходе, — люблю эти самоубийственно самоуверенные создания с несмываемыми какашками в клозетах, — я долго отмывался от тараканьего помёта, возможных клопов и прочего зуда, от которого уже отвыкло моё скорбное тело. Тщательнейшая дезинфекция скудного скарба, предусмотрительно внедрённая в тамошнюю, суеверно боящуюся эболу и вшей, пароходную кампанию, окончательно успокоили мои расшатанные нервы, которым было два воробьиных скачка до по;настоящему вульгарного срыва.

   Но я забегаю вперёд лошади, ведь случились те 4 утренние часа -- почёсывание подбородков, пистолетная тяжесть под поясным ремнём, взорванная мечеть и машина, превратившая в пыль и хлам христианское надворье, где погиб грек;сторож, каким;то х;ем занесённый в убогий анклав своей веры (но как всё предусмотришь, наступая на расплывающийся тысячью и одним ужасом исламский муравейник, где мне опять предлагали тепличного мальчика и жирную суку с необъятными ляжками).

   Удивляются невежи или совестливые мудрецы. Давно ничему не удивляюсь. Поэтому меня произвели, сделали одолжение… Моё самолюбие дремлет, чувствуя подвохи , юго;западные в основном, мне неуютно и смешно.

   Да, грек;сторож и ушлый Доминик, прикончивший напоследок сколько;то правоверных в закоулистом дамаскском пригороде и встретивший там быструю, надеюсь, смерть. Угроза от головы главы была отнесена на неопределённо короткое время, через которое потребуются новые добровольцы и, -- шантажом и обманом, -- притянутые к разруливанию дворцовых интриг люди.

след. стр. 8