11 стр

                11

   Моё любимое место среди берёз в беседке, на скорую руку выстроенной из смолянистых брёвен, привезённых, как водится, из Финляндии в наше безлесное Подмосковье...

   Хорошо, из Коми, из Ухты, везите откуда угодно, лишь бы выгодно. Откуда коттеджи и «Феррари» — из глубин выгоды, из глубин чисел четвёртой степени и решения задачи Дирека относительно относительного… Она дрожит от неисполненного супружеского долга и многих абортов, среди которых был близняшковый — смеху;то, — от чего;то ещё кроваво;женского. Я хочу достать…

   Ей противен мой член, потом она начинает пожирать мою ширинку тягучим женским… Поднимаемся на второй этаж, где происходит почти шекспировское соитие из трёх гласных и бессогласных; я бурно кончаю — накопившееся льётся мерещемися ей дочерьми — сходи к Галине, лучший гинеколог…

   Первый мой запомнившийся сон был христианским кошмаром, вийевская чепухня в церквушке происходила наяву, в горячке детской ангины, я — 100 лет спустя — помню каждую секунду…

   «Днестр, будет бойня… Спецназ и воздушный коридор… Румыны втянутся … Похрен, терять нечего… Казус белли»… Век назад в Сербии… Родись я век назад, в некую скользкую минуту, кем бы я был? Кем ты была бы? Кажется, излом случился тогда, но он происходит сейчас, «нет у революции конца», есть франко;брежневское настоящее, ломаемое из подворотни вылезшими мессиями…

   Ты заскучала, я тоже. Прерву эту главку, она ни о чём… или нет. Минуты, истираемые временем в мельчайшую пыль, рисунком остающиеся на памятном граните.  Время, материя и сила притяжения создают и разрушают вселенную.

   Эй, Эйнштейн, при чём тут твоя квадратная скорость света? Но куда мне тягаться с квантовым нобелиантом и бессмертным сионистом. «Бог не играет со вселенной в кости». Что он хотел этим сказать?.. Что проку от мировых знаний, которые не способен вместить человеческий ум? Но я пользуюсь их плодами… Жена Эйнштейна была сербкой… Марица?

   Развести кроликов, жрать их заячье мясо и спать на шерстяной перине… Ибо. Любой человек, в сущности, примитивен, если бы не отклонения от среднестатистической нормальности. Отвлечения. Мы такие разные, такие ненормальные. Прелесть какая.

   Примитивизм, если он в искусстве, — ар;брют, он тоже своего рода «сдинутость». Чёрные квадраты, белые глаза, мудак играет на балалайке… Но, главное, мне нечего сказать, ну, разве что жизнь — это игра слов, действий, мимики и жестов, калейдоскоп отражённостей — меняются зеркала, ракурсы, цвет неба, но в сущности ничего не меняется.

   Игра остаётся видимой и невидимой сутью жизни; показуха, престиж, деньги, тоже семейное счастье — всё игра, игра. Только сумасшедший не вписывается в этот всемирный театр, ведь он и есть настоящий Наполеон, и его не оставят в покое, его примут в свои руки люди, играющие в психиатров…

   Сумасшедствие — как его ни назови — не есть ли это единственно верная эманация свободного человеческого духа без рамок и корысти…

   Договорился… Кончились сигареты, кофе есть, но куда;то спряталось, в голове каша, по двору лёгким шагом пробежал подсолнечный дождь, турецкого вида птица пасётся около смородиновых кустов: серая с белым и красным, — не пойму, что за пеликан такой.

   Рыже;пегий кот с ошейником высматривает, чтобы справорить. Лови пеликанов, раздолбай. Жизнь ручейком течёт по Средне;русской равнине меж баптистериев и погостов (от крещения до склепа жизнь проносится нелепо)…

   Есть приятное и глупое занятие — мечтание. Мечты, даже если они сбываются, всегда с подвохом, и алмаз оказывается грифелем сломанного карандаша. Но как прожить без иллюзий? Невозможно. Жизнь превратится в серый цепкий кошмар. Обострённая, утончённая, грубая и несбыточная надежда.

след. стр. 12