Идеально

Всё же настало время, наконец, учредить Всемирную Международную Комиссию Идеальности. И возглавить её должен, разумеется, идеальный. Разумеется, я. Разумеется, идеально.

(Тут я поймал себя, что подумал «разумеется» три раза подряд. Это уже некая закономерность, и, следовательно, не разумеется, а системно. Поправка: разумеется системно.)

Прежде чем возглавить, разумеется, следует к возглавлению идеально подготовиться. Ибо неидеальное возглавление идеальной Комиссии — не что иное, как катастрофа мирового масштаба. Мимо! Не для того трудились мы, ища идеал, чтобы в решающий миг оступиться.

Составим план. План должен быть идеальным.

Пункт первый: встать утром с постели идеально.

*

Утро. Просыпаюсь идеально: ровно за секунду до звонка будильника, чтобы не быть застигнутым врасплох звуком, вносящим суетливость в первый миг сознания. Открываю глаза. Одновременно. Не сначала левый, потом правый, как делают простые смертные. Одновременно.

Свешиваю с постели левую ногу. Согласно классической схеме, встать положено с правой, но у меня своя эстетика, а поскольку эстетика идеального перфекциониста — идеальна, то и левая нога — тоже идеальна. Не сомневайтесь.

Нога касается пола.

Возникает вопрос: касается ли она пола идеально перпендикулярно?

Достаю из-под подушки транспортир (всегда держу под рукой; идеальный человек предусматривает), беру ступню в руку, замеряю угол между голенью и полом. Восемьдесят семь градусов. Три градуса недостаёт до идеала.

Ложусь обратно. Обдумываю.

*

Проблема, оказывается, глубже, чем виделась. Транспортир изготовлен на фабрике «Учпромтовары» в 1987 году. Никаких гарантий его калибровки относительно эталонного метра, хранящегося в Международном бюро мер и весов в Севре, у меня нет. Следовательно, замер угла в восемьдесят семь градусов, возможно, есть результат неточности прибора, а не ноги. Возможно, нога-то идеальна, а транспортир — нет.

(Ах! А если нога — идеальна?! Как я вообще позволил себе усомниться в собственной идеальности, я, идеальный?! И это — на первой минуте дня. Ставлю себе первый минус за день. За идеализм в обратном направлении.)

Транспортир нужно откалибровать. Пишу первое утреннее письмо: в Международное бюро мер и весов, Севр, Париж. Прошу выслать эталон для сверки. Прилагаю подробное описание нужд.

(Уточню — прилагаю подробнейшее описание нужд, ибо просто подробное — это уже некая приблизительность, а мы, идеальные, приблизительностей себе не позволяем.)

Часы показывают шесть тридцать семь. День начался.

Я всё ещё в постели.

*

К девяти утра встать не удаётся. Возникают новые обстоятельства, требующие внимания. Простыня подо мной сбилась в трёх местах. Идеальный человек не встаёт с идеально помятой простыни, ибо это создаёт неопределённость: то ли он идеально спал (и следы идеальны), то ли он неидеально ворочался (и следы — обвинение). Провожу сорок минут, разглаживая простыню изнутри, не вставая. Достигаю определённого прогресса, но обнаруживаю, что разглаживание одной части сминает другую, и наоборот. Формулирую — мысленно, поскольку идеальному перфекционисту не пристало жестикулировать в одиночестве, — формулирую "закон сохранения смятости".

Приятное открытие. Значит, день не пропал.

Пишу второе утреннее письмо: в Академию наук. Прошу верифицировать закон.

Часы показывают девять сорок пять. Пора завтракать.

Но сначала — план завтрака. Идеальный.

*

Яичница, разумеется. Классика. Проверенное решение.

Но — достижима ли идеальная яичница в принципе? Аристотель говорил (он говорил, разумеется, не именно так, а нечто более пространное, что позволяет, впрочем, интерпретировать в интересующем нас ключе), — Аристотель говорил, что всякая вещь стремится к своей энтелехии, то есть к идеальному состоянию своей формы. Яйцо стремится стать курицей. Курица стремится… ах, вот тут-то и загвоздка. К чему стремится курица? К идеальной курице? Или, быть может, к идеальной яичнице?

Философский тупик.

Далее: идеальная яичница требует идеального яйца. Идеальное яйцо — идеальной курицы. Идеальная курица — идеального петуха и идеальных условий содержания. Идеальные условия — идеальной птицефабрики. Идеальная птицефабрика — идеального управления. Идеальное управление — идеального министерства сельского хозяйства.

Пишу третье утреннее письмо: в Министерство сельского хозяйства. С копиями в ООН, ФАО и Международную ассоциацию яйцепроизводителей.

(Такой ассоциации, возможно, не существует. Но её отсутствие — само по себе неидеально. Пишу четвёртое письмо: в ООН, о необходимости создания такой ассоциации. Прилагаю проект устава.)

Часы показывают четверть двенадцатого. Обеда не будет — некогда. За завтрак же можно взяться позднее, когда придут ответы. Пока — пить чай. И д е а л ь н ы й. Который тоже требует…

О, боги. Только не сейчас. Только не про чай.

Ложусь обратно.

*

К пяти часам пополудни решаюсь встать. Ложился идеально, поднимаюсь тоже идеально — тем же самым движением, только в обратном порядке. Ноги на пол. Восемьдесят семь градусов. Транспортир по-прежнему не откалиброван, но я уже готов действовать в условиях неопределённости, ибо идеальный человек умеет принимать решения, невзирая на несовершенство приборов.

Пора произнести речь. О том, что я учреждаю Комиссию.

Речь — вещь ответственная. Слово, произнесённое перед аудиторией, есть акт, влияющий на мироздание. Поэтому каждое слово должно быть идеальным.

Открываю словарь синонимов Абрамова. Ищу глагол «учреждаю».

*

«Учреждаю» — казённо. Отзвучивает канцелярией девятнадцатого века, чиновником в мундире с медными пуговицами. Не то.

«Основываю» — слишком по-мужски. В этом слове слышится размах, топор, замах. Идеальная Комиссия не рубится топором.

«Открываю» — по-магазинному. Открываю магазин. Открываю сезон. Открываю купальный. Не то.

«Создаю» — присваиваю себе божественную функцию. Гордыня. Не то.

«Инициирую» — латинизм, отдаёт бюрократией Евросоюза. Не то.

«Провозглашаю» — театр. Не то.

«Объявляю» — базар. Не то.

Возможно, идеального слова здесь вовсе не существует, и это как раз указывает на неидеальность самой процедуры. Комиссию, быть может, не следует учреждать словом. Её следует учреждать молчанием.

(Идея любопытная. Записываю в отдельный файл, для дальнейшей проработки.)

Пока — беру «учреждаю» как временное, до нахождения идеального.

Пишу первый вариант речи:

«Уважаемые сограждане! Я учреждаю Всемирную Международную Комиссию Идеальности…»

Стоп. «Всемирная» и «Международная» — синонимы. Плеоназм. Неидеально.

Убираю «Международная».

«Уважаемые сограждане! Я учреждаю Всемирную Комиссию Идеальности…»

Стоп. «Всемирная» — прилагательное, привязывающее Комиссию к конкретному миру. А если миров несколько? Мультивселенная, о которой пишут физики. Прилагательное «всемирная» ограничивает область действия Комиссии одним нашим миром, что для идеальной Комиссии неприемлемо.

Убираю «Всемирную». Ставлю «Всемультивселенную».

«Уважаемые сограждане! Я учреждаю Всемультивселенную Комиссию Идеальности…»

Стоп. Если Комиссия действует во всех вселенных, то к каким согражданам я обращаюсь? У меня нет граждан в других вселенных. Я не знаю, есть ли там граждане вообще.

Убираю «Уважаемые сограждане».

«Я учреждаю Всемультивселенную Комиссию Идеальности…»

Стоп. Я — кто я? Идеальный человек не имеет права на местоимение первого лица единственного числа, так как «я» — форма обособления, ограничивающая идеал масштабом одной особи.

Убираю «Я».

«Учреждаю Всемультивселенную Комиссию Идеальности…»

Стоп. Кто учреждает?

*

Кто-то стучит в дверь кабинета.

(Записываю в отдельный файл: разобраться позднее с вопросом о том, идеально ли отвлекаться от речи на стук в дверь.)

Открываю. Стоит жена.

— Ты сегодня ел?

Задумываюсь. Ответ должен быть идеально точным.

— Не в полном смысле, — говорю осторожно.

— То есть?

— В смысле, что процесс не был завершён идеально.

Она смотрит на меня внимательно. У неё серые глаза, которые я всегда любил, ибо в них присутствует непойманный оттенок.

— А в неидеальном смысле?

— В неидеальном я не ел.

— То есть просто не ел.

— Нет, не просто. Я готовился.

— К чему?

— К тому, чтобы поесть идеально.

Она стоит, не отвечает. Я жду. Она — тоже. Пауза становится идеальной по продолжительности, но, продлеваясь, теряет идеальность и превращается в неловкую.

— Слушай, — говорит она, — ты знаешь, что у нас сегодня годовщина?

Замираю.

Годовщина, разумеется, идеальная вещь. Отмечать её нужно, разумеется, идеально. К этому, разумеется, необходимо идеально подготовиться. Времени на подготовку требуется, разумеется, много. Времени, разумеется, у меня нет, ибо я готовлюсь к завтраку и к речи.

— Я готовлюсь, — говорю.

— К годовщине?

— В целом. К жизни.

Она молчит. Долго. Потом говорит очень тихо, но идеально ровно:

— Знаешь, а я в ней уже.

Разворачивается. Уходит.

*

Возвращаюсь к речи.

«Учреждаю Всемультивселенную Комиссию Идеальности…»

Стоп. Кто учреждает?

*

Комиссия, как ни странно, заработала.

Никто не заметил, в какой момент. Возможно, её и не нужно было учреждать словом — она учредилась сама, из общей потребности. Оказалось, что желающих служить идеалу — очередь. Люди шли и шли, и у каждого в глазах стояло то самое выражение: наконец-то. Наконец-то будет порядок. Наконец-то будет как надо.

Работа пошла споро.

Первым делом Комиссия занялась детьми, ибо дети — будущее, а будущее обязано быть идеальным. Была разработана Шкала Соответствия. Ребёнок, читающий в четыре года, соответствовал. Ребёнок, в четыре года зарывающий в песочнице ложку, чтобы посмотреть, вырастет ли ложковое дерево, — не соответствовал. Родителям несоответствующих высылалось Уведомление с рекомендациями. Родители плакали и благодарили. Плакали — от несоответствия. Благодарили — потому что наконец-то кто-то сказал им, как надо.

(Ложковое дерево, разумеется, не вырастет. Это установлено экспертизой. Экспертиза длилась четыре месяца и была проведена идеально.)

Затем Комиссия перешла к деревьям. Деревья росли неправильно. Ветви искривлялись без всякой системы, стволы отклонялись от вертикали на градусы, не предусмотренные никаким регламентом. Была объявлена Программа Выпрямления. Старые платаны, не поддающиеся выпрямлению, признавались безнадёжными и подлежали замене на саженцы утверждённой геометрии.

Один человек — из посторонних, случайный, в плаще не по сезону — спросил на слушаниях: а зачем дереву быть прямым?

Комиссия объяснила. Прямое дерево оптимально распределяет нагрузку. Прямое дерево эстетически предсказуемо. Прямое дерево, наконец, идеально, а идеальное не нуждается в обосновании, ибо обоснования нужны лишь несовершенному.

Человек в плаще сказал: но под кривым платаном я в детстве целовался, у него ветка шла над самой землёй, на ней можно было сидеть вдвоём.

Комиссия занесла ветку в протокол как фактор, способствующий нерегламентированному сидению.

Человека в плаще занесли туда же.

*

Дела шли всё лучше. Показатели соответствия росли. Несоответствие пряталось, мимикрировало, но Комиссия совершенствовала методы. Появились добровольные помощники — из самых страстных. Они выявляли неидеальное с таким рвением, с каким никогда ничего не делали в собственной жизни, и это понятно: собственная жизнь — материал сырой, тяжёлый, а чужое несоответствие — материал благодарный, летучий, сгорает сразу и даёт тепло.

Ко мне, как к основателю, стекались отчёты. Я читал их по ночам и испытывал странное чувство, которое долго не мог идентифицировать, а идентифицировав — записал в отдельный файл: чувство было похоже на голод. Чем больше идеального мы производили, тем сильнее хотелось ещё. Совершенство не насыщало. Это следовало бы обдумать, но обдумывать было некогда — утром предстояло заседание по вопросу слёз.

Вопрос о слезах назрел давно. Слёзы портили статистику. Люди, приведённые в соответствие, почему-то плакали, и плакали больше прежнего. Комиссия рассмотрела вопрос со всей строгостью и постановила считать слёзы жидкостью, выделяемой в процессе адаптации к совершенству. Явление временное. Погрешность перехода.

Против голосовал один — новенький, из недавних. Он встал и сказал: у меня дочь перестала рисовать. Она рисовала маму в платье с жёлтыми горошинами, у мамы такого платья нет, и по Шкале это фантазирование с отрывом от реальности, и ей выдали рекомендацию рисовать с натуры, и она теперь не рисует совсем. Совсем, — повторил он, будто это слово было последним, которое у него осталось.

Комиссия выслушала идеально: не перебивая.

Затем я — ибо кто, как не я, — я объяснил ему. Мягко. С той особой мягкостью, которой научаешься, когда прав. Я говорил о временных издержках всякого великого перехода. О том, что дорога к совершенству не бывает устлана одними розами. О том, что его дочь потом — потом! — скажет спасибо. Я говорил, и слова шли легко, накатанно, они выстраивались сами, свободные от трения, как всё, что повторялось много раз; и на середине этой лёгкости я вдруг услышал себя со стороны.

Не понял — услышал. Это разные вещи.

Я услышал интонацию. Она была знакомая. Я не сразу вспомнил откуда, а вспомнив, предпочёл бы не вспоминать: этой интонацией говорила комиссия постарше нашей, из моего собственного детства, — та, что объяснила моей матери, что мальчик развит негармонично, перекошен в сторону мечтательности, и это следует исправить, пока не поздно. Мать плакала и благодарила. Мальчика исправили. Мальчик вырос идеальным. Настолько идеальным, что сорок лет спустя не смог позавтракать.

*

Заседание я закрыл, сославшись на неидеальность вентиляции.

Шёл домой пешком, длинной дорогой. По длинной дороге рос платан из числа безнадёжных — кривой, с веткой над самой землёй. Ветка была отполирована до блеска: на ней сидели. Поколениями, судя по блеску. Я остановился и смотрел на эту ветку, и во мне со скрипом, с сопротивлением, с остервенелым визгом всей моей внутренней канцелярии проворачивалась одна простая мысль.

Ветка была совершенна.

Она была совершенна не вопреки кривизне, а кривизной: именно этот изгиб, неповторимый, не предусмотренный никаким регламентом, сделал её веткой, на которой сидят. Прямая ветка на её месте была бы идеальна — и пуста. Никто бы не сидел. Никто бы не целовался. Блеска бы не было.

Идеал, понял я, никуда не делся. Вот же он — я узнал его мгновенно, всем существом, как узнают своё. Только он, оказывается, живёт не там, где я его прописал. Он живёт в единичном. В этой ветке. В ложке, зарытой ради дерева. В жёлтых горошинах на платье, которого нет. Идеал живёт в живом — а я сорок лет пытался прописать его по месту жительства в регламенте, и по этому адресу он не проживал никогда. По этому адресу проживал каток.

И каток — это тоже был я.

*

Комиссию я не распустил. Распустить Комиссию — идеальный жест, а я стал осторожен с идеальными жестами. Я просто перестал приходить, и она, лишённая основателя, занялась вопросом об идеальной процедуре установления его отсутствия. Насколько мне известно, вопрос рассматривается до сих пор. Погрешность перехода.

А я учусь жарить яичницу. Она выходит то с подгаром, то с недоливом, всякий раз с перекосом в чью-то сторону, всякий раз — единственная в своём роде.

Сегодняшняя не удалась особенно. Совершенно не удалась.

Совершенно.