Выборы

В курилке было тесно, как в коробке из-под обуви: три жестяные урны, бетонная стена с облупившейся краской и два мужика, прятавших в ладонях окурки от ветра. Над городом висела серая муть, будто кто-то забыл снять мокрую простыню.
- Ты пойдёшь голосовать? - спросил Игорь, стряхивая пепел так, будто хотел сбить с сигареты лишний смысл.
Вадим затянулся, выпустил дым в сторону, будто отгонял вопрос.
- Нет.
- Почему? - Игорь даже не удивился, просто спросил, как спрашивают «сколько времени», когда часы не видно.
- Потому что мне не нравится меню, - глухо ответил Вадим. - Смотри: дают два блюда. Одно - пересоленное, второе - протухшее. А я хочу тарелку, где вообще нет этой кухни.
Игорь хмыкнул, но не спорил. Он привык, что Вадим всё выворачивает наизнанку.
- Это не про кухню, — сказал он. - Это про участие. Про то, что ты часть системы.
- Вот именно, - кивнул Вадим. - Я и не хочу быть частью. Я хочу стоять рядом и смотреть, кто эту кухню построил, кто закупает продукты и кому достаются объедки. А мне подсовывают: «Выбери, какой кусок гнили тебе ближе».
- А если не выбирать - значит, ты сдался.
- Не сдался, - отрезал Вадим. - Просто я не играю в их игру.
Игорь помолчал, разглядывая фильтр сигареты, будто там был напечатан правильный ответ.
- Люди говорят, если не ходить - это всё равно что согласиться.
Ветер швырнул в лицо обрывок газеты — угол с фотографией кандидата и жирным заголовком: «Выбор за вами». Вадим смял окурок в урне с такой силой, будто хотел выдавить из него всю эту иллюзию.
- Выбор, - повторил он, глядя не на Игоря, а куда-то сквозь стену, туда, где город тянулся дальше, в серость и бетон. - Они так красиво это называют. А по мне – это всё та же туфта про Бога.
- Чего?
- Слушай, ты думаешь, это про Бога и Сатану? Это про доску. Про тех, кто её держит. Им не нужен твой выбор. Им нужно, чтобы ты вообще не видел, что выбор есть. Ты кричишь: «Я за добро!», а добро уже расписано по сметам. Ты орёшь: «Я против зла!», а зло уже сидит в совете директоров. И пока ты делишься на «своих» и «чужих», они считают прибыль. Вот и вся религия. Вот и вся политика. Вот и всё твоё «я выбираю». Когда-то человеку было трудно понять, почему мир устроен так, а не иначе. Он видел жизнь и смерть, удачу и несчастье, рождение и разрушение. Одно помогало ему жить, другое причиняло боль. И человек начал давать происходящему имена. Вот это, например, хорошо, а это плохо. Это добро, а это зло. Постепенно слова стали важнее того, что они обозначали. Добро стало чем-то большим, чем человеческая оценка. Ему нашли источник - Бога. Злу тоже нашли источник - Сатану. Так появились две стороны и две партии. Бог и Сатана. Добро и зло. Свет и тьма. И человек привык смотреть на мир через противоположности. Так легче и удобней. Ему казалось, что если есть одно, то должно существовать и другое. Если есть Бог, должен быть враг Бога. Если есть порядок, должен быть и тот, кто хочет его разрушить. И вот здесь возник первый вопрос: «Если Бог создал всё существующее, откуда тогда взялся Сатана? Разве Люцифер не творение божие»?. Ведь если Сатана существует вне Бога, значит, есть что-то, что не принадлежит Богу. Тогда Бог уже не абсолютен. Значит, он и не Бог вовсе. Но если Сатана принадлежит Богу, то он не внешний враг. Он сын его и часть той же системы. Иначе получается странная картина: одна часть целого объявляет войну другой части, а человек должен выбрать, за кого он будет сражаться. Как будто левая рука пошла против правой. Но ведь по сути обеими руками всегда управляет одна голова.
Он замолчал, и в этой тишине стало слышно, как где-то вдалеке гудит трансформатор - ровно, монотонно, будто отсчитывает секунды чужой жизни.
- Ну, ты и загнул, - Вадим усмехнулся без веселья.
- Возможно, проблема начинается ещё раньше, – продолжил, не обращая внимания, Вадим. - В природе нет табличек «добро» и «зло». Волк убивает оленя. Для оленя это плохо. Для волка - это жизнь. Дерево падает, освобождая место для нового роста. Один организм умирает, другой получает пищу. Природа не спрашивает: «Кто здесь хороший?» Это спрашивает человек. Он берёт сложный процесс и разрезает его на две части: Хорошо и Плохо. Потом даёт этим частям имена. А потом забывает, что когда-то сам дал им эти имена. Так абстракция превращается в реальность. Сначала человек говорит: «Мне это причиняет вред». Потом: «Это зло». Затем: «Зло существует». И в конце: «У зла есть хозяин». Так и появился Сатана. Но на этом человек не остановился. Если есть Сатана, значит, есть и те, кто стоит на его стороне. И вот теперь появляется самое важное слово: ВРАГ. Человеку недостаточно знать, что другой человек отличается от него. Различие само по себе ещё ничего не значит. Но если различию дать название, всё меняется. Не человек, который думает иначе, а еретик. Не человек с другими интересами, а предатель. Не сосед, который верит в другого Бога, а неверный. Не политический противник, а враг народа. Название превращает человека в категорию. Категория превращается в сторону, а сторона превращается во врага. И тогда появляется необходимость выбрать: Ты с нами или с ними? И третьего уже нет.
- И что тогда делать? - тихо спросил Игорь.
- Представим человека, который пришёл на площадь. Перед ним стоят два напёрстка. Под одним шарик. Человек должен угадать.
- Под левым!
- Нет, - говорит шулер.
- Тогда под правым!
Толпа смеётся и спорит. Одни кричат: Левый! Другие: Правый! Они начинают ругаться, потом драться. Кто-то уже не помнит, зачем пришёл. Кто-то забыл про шарик. Но мошенник продолжает игру. Левый. Правый. Левый. Правый. Но тот человек спросил: «А почему я вообще должен выбирать между этими двумя напёрстками?». Вопрос становится неудобным, но шулер видит, что он разрушает игру, и прогоняет его
- «Потому что ты лох!», – скажут ему, - отреагировал Игорь и засмеялся.
- Так же можно посмотреть и на религию, - кивнул Вадим. - Бог против Сатаны. Добро против зла. Истина против ереси. Выбери сторону. Но если Бог и Сатана находятся внутри одного космоса, если Сатана действует только внутри созданного Богом мира, если его существование не может быть независимым от Бога, тогда перед нами уже не война двух самостоятельных начал. Перед нами мошенничество. Два персонажа внутри одной картины. Вот одна рука, а вот другая. Но один организм. Потом та же конструкция выходит за пределы религии. Меняются слова. Бог становится государством. Церковь становится институтом. Царь становится президентом. А Сатана превращается в еретика, врага государства, врага народа, коммуниста, террориста, или предателя. Но принцип остаётся знакомым. Нужно два полюса. Потому что два полюса позволяют человеку не задавать третий вопрос. Не: «Кто из них прав?», а: «Почему именно эти двое решают, между чем я должен выбирать?». Так же и в политике. Одна партия говорит: «Если победят они, страна погибнет». Другая отвечает: «Если победим не мы, погибнет свобода». И человек выбирает. Потом другая партия приходит к власти. Проходят годы, и снова усаживается у кормушки первая. Люди спорят, ненавидят друг друга, голосуют, празднуют победу и оплакивают поражение. Но за пределами этого спектакля остаётся другой вопрос: кто владеет землёй? Кто владеет капиталом? Кто контролирует ресурсы? Кто имеет возможность передавать власть и богатство своим детям? Если эти вещи меняются гораздо медленнее, чем правительства, то возникает странная картина. На сцене всё время меняются актёры, но сцена остаётся той же. Можно спорить, насколько справедливо называть современный мир продолжением феодализма. Формы власти действительно изменились, но сама проблема никуда не исчезла: кто распоряжается ресурсом, тот получает огромную власть над теми, кто от ресурса зависит.
- Ну, так-то конечно…
- Когда-то это была земля. Земля давала пищу. Земля давала доход. Земля давала положение в обществе. Поэтому тот, кто владел землёй, обладал властью. Потом появились промышленность, банки, корпорации, финансовый капитал. Форма изменилась. Но вопрос остался: кто контролирует то, без чего другие не могут жить и действовать самостоятельно? И тогда становится возможна иллюзия перемен. Людям говорят: «Теперь власть у вас». И они голосуют. Они выбирают одного управляющего вместо другого. Они радуются победе своей стороны. Но если фундаментальные отношения собственности и доступа к власти остаются почти неизменными, то человек может десятилетиями участвовать в смене правительств, не меняя самой структуры. Напёрстки меняются местами, и игра с лохом продолжается. А чтобы люди продолжали играть, нужен противник. В религии это Сатана. В политике это может быть другая партия. В государстве - внешний враг. В идеологии - носитель неправильной идеи. Название может быть любым. Главное, чтобы люди согласились его принять, потому что враг объединяет. Если есть враг, можно сказать: «Сейчас не время спорить о системе. Сейчас нужно объединиться». И люди объединяются. Они перестают спрашивать, кому принадлежит система. Они спрашивают: «Кто победит - мы или они?» Так конфликт интересов превращается в борьбу идентичностей. А борьба идентичностей превращается в войну. Причём первоначальная причина войны может быть совершенно другой. Земля, ресурсы, деньги, влияние, власть. Но людям дают другую историю по телевизору: «Мы защищаем добро от зла». И человек идёт воевать уже не за чужой ресурс и не за чужой интерес, а за так называемых «своих». Где наши «товарищи», нам совсем не товарищи. Вот почему образ Сатаны настолько силён. Не потому, что обязательно существует рогатое существо где-то за пределами мира. А потому, что Сатана - идеальная форма абсолютного врага. Его невозможно убедить или примирить с Богом. Он не просто имеет другие интересы, он истинное зло. А если противник является абсолютным злом, борьба с ним превращается в добро. И вот тогда война получает моральное оправдание. Но что произойдёт, если человек перестанет выбирать? Если он вдруг скажет:
- Я не хочу выбирать между Богом и Сатаной.
Конечно же, ему ответят:
- Тогда ты прислужник Сатаны.
- Но я не хочу выбирать между левыми и правыми, - объяснит он.
- Значит, ты пособник и конформист.
- Вы не понимаете! Я не хочу выбирать между двумя этими партиями.
- Ты сам не понимаешь. Кто не с нами, тот против нас.
И тогда человек впервые замечает самое странное. Ему всё время предлагают занять позицию и выбрать сторону, но почти никогда не предлагают поставить под вопрос саму доску. Может быть, поэтому самый опасный вопрос звучит не: «Кто хороший - Бог или Сатана?». И даже не: «Кто прав - левые или правые?». А гораздо проще: «Почему я должен выбирать именно между ними? Разве нет других кандидатов?». Потому что как только человек задаёт этот вопрос, два полюса перестают быть всем миром. Он начинает видеть не две стороны, а саму систему, которая создала только эти две стороны, не пуская к себе других. И тогда становится видно то, чего не было видно изнутри борьбы: левая рука и правая рука могут драться друг с другом, но обе принадлежат одному телу. Можно сменить Бога на народ, царя на президента, церковь на партию, еретика на политического врага, Сатану на любого другого вредителя, но механизм останется прежним. Названия меняются. Миф меняется. Флаги меняются. Но сама система будет той же самой. Создай два полюса. Заставь человека выбрать один. Займи его борьбой между полюсами. И пока он сражается с противоположной стороной, структура, внутри которой возникло это противостояние, продолжает самодовольно процветать. Возможно, настоящая свобода начинается не тогда, когда человек, наконец, выбирает правильную сторону, а тогда, когда он впервые спрашивает:
- А что, если сторон вообще не две?
И, может быть, это был первый вопрос, который человек должен был задать ещё тогда, когда впервые услышал о войне Бога и Сатаны. Не «кто из них победит?» и не «на чьей ты стороне?», а: «Кому выгодно, чтобы я вообще выбирал из того, что мне предлагают?».

Игорь хотел что-то возразить, но слова застряли где-то между горлом и привычкой соглашаться. Вместо этого он просто кивнул, будто признал: да, напёрстки. Да, развод. Но всё равно надо как-то жить.
- И что тогда делать? - спросил он тихо.
Вадим пожал плечами.
- Для начала - не врать себе, что это выбор. Потом… потом посмотрим. Может, придумаем свою доску. Или просто уйдём с этой.
Он шагнул из курилки, оставив Игоря одного с дымом, пеплом и ощущением, что только что услышал что-то неудобное - такое, после чего уже нельзя спокойно вернуться к работе и делать вид, что ничего не было. Вадим не оглядывался. Он шёл по серому коридору, мимо охранников, мимо турникетов, мимо людей, которые спешили, потому что так надо. У выхода он остановился на секунду, посмотрел на табличку «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён» и хмыкнул. «Посторонние - это как раз те, кто всё понимает», - подумал он. И вышел на улицу, где ветер тут же попытался сорвать с него привычное «я такой как все».