Пиранья хвалебная ода

Сатирическая проза / Аллегорическая притча / Магический реализм

Пиранья (хвалебная ода)
(Или жизнеописание одной рыбёшки, настолько надеющейся, насколько хватит сил, чтобы, не проронив как-нибудь достоинства и не потеряв чувства меры, к тому же не обойти хотя бы одной маковой росинки чуда…)


Я пиранья.
Но если предположить, что я пиранья «по привычке» или там, может, ещё на каких иных паритетах, то это значит — ничего не предположить. Даже допустить мысль, что я пиранья «в душе» — уже фантастично.
Я пиранья натуралистическая, естественная и, к тому же, имею точку опоры.
Но прежде чем обзавестись «точкою», я обзавелась, наконец, службой. Да, я служу с рождения, служу, ещё будучи мальком, в одной широко известной в небезызвестном нашем городе «акваканцелярии». Меня наградила мать-природа тем, чем по обыкновению одаривала моих предшественников уж тысячу лет кряду: лёгкостью движений, гибкостью стана, подвижностью плавника и шеи. Но дорогая мать не забыла и средство, отличительную черту, индикатор… так сказать, «лакмусовую бумажку» всей моей жизни — это мои стальные зубки.
Я так давно обитаю в достопочтенной «акваканцелярии», что, наконец, достигла и пенсионного возраста. А вместе с ним и пенсионного права: я, например, могу переплывать теперь с одного места на другое без особых препятствий, не цепляясь и не колясь брюшком об условности.
Немного об устройстве нашей службы.
«Акваканцелярия» — это вместилище того случайного, непоправимого, а вместе с тем и счастливого досуга, раз попав в который, остаёшься невольно и навеки не то чтобы с носом, а даже целым организмом по любви…
Устройство её таково: аквариум разделён на три этажа, которые служат одновременно нам и тремя отдельными купальнями. Заходя в них, мы, утомившиеся и «измокшие» после трудовых будней, окунаемся, наконец, в «государственную» постель. Не сказать, конечно, что сильно поскрипывают наши «тумбы для ночлега», но, мне кажется, прародителям следовало бы предусмотреть все нюансы, в том числе и всю разраставшуюся нашу численность…
Главная же идея всего нашего «предприятия» — это идея создания «многоярусной системы». Прежде, говорят, — впрочем, это по слухам, — не было никакого разделения на этажи: сказать по правде, все жили как селёдки в бочке, то есть скрючившись, съёжившись и не без известных фенолов. Но все были довольны, а главное тому, что администрация не администрировала и не била по хвостам, а посещать «место чистки» разрешала добровольно. Раз в год, разве, могла взыскать. Впрочем, говорят, пиранья и без того не жалует ни одного «общественного душа», во всяком случае, не было исключений. А жалует одни только «термы-бани».
Главенствующий же орган ширился, разрастался, и потому главных пираний, и уже с погонами, решили перевести в самую башню. Но так как мелкие рыбёшки толкались, а икра в своих уютных гнёздышках билась неимоверно, то и решили вырыть отдельный, так сказать, «резервный подпол». Я долго проработала сидючи в нём и, как помнится, «сослужила службу», на горбу пронеся все тяготы и лишения нашего канцелярского досуга…
Вспоминаю случай из практики: сидим мы парой, две рыбёшки, так сказать, в два рыльца — а мы тогда ещё были смешными архивариусятками, — и к нам вдруг навстречу целая делегация. Такие два седенькие старичка, примыкающие к самой большой, главной и «располагающей» рыбке; затем уж все остальные. Все гуськом и по старшинству.
Мы были буквально зачарованы: во-первых, неожиданностью встречи, во-вторых, тем, оказывается, что это чуть ли не та самая дальняя родственница того самого праотца великой «Шинели», которому посвящено столько восторженных возгласов и монументов и у которого теперь, кстати, юбилей. А третье, и главное, — с нами в первый раз заговорили:
— Что-де вы выносите отсюда? — спрашивает среди них самая главная.
Мы только рты раскрыли, но я всё-таки вызвалась:
— Выносим опыт, — говорю.
— А почему, — продолжала начальствующая рыбка, — вы выносите опыт за теннисным столом?
— Он обширнее, — отвечаю.
И, уходя, как бы в раздумье, она вдруг обернулась — уже действительно как будто расположенная к нам… всей своею «широкою» натурою. Мягко покачиваясь на месте и как будто лукаво нас осматривая — хотя это лишь на первый взгляд, — она ещё с большим участием спросила:
— А как вы полагаете, милые рыбки, как нужно смотреть на наши «дела», чтобы не потонуть в их количестве и сущности?
— С беспримерной философией, — отчеканила я.
Но она, обведя нас всех своим добродушным и таинственным взглядом, уж больше не отвечала, дав молчаливо нам понять своими чёрными как смоль бровями, что она настолько ценит наш ответ, что не решится «погубить его излишними перифразами»…
Итак, начала работать я ещё маленькой девочкой. Помнится, там и все были девочки моего возраста, чуть разве старше. Одна мне, помню, с первого, так сказать, заплыва пришлась по духу. У неё роскошные волосы и красивые глаза… Я следила за её походкою, мимикой, жестами и всякий раз влюблялась… до покраснения… Впрочем, и у той рыбки всякий раз по моём приходе начинали «свеколиться» щёчки… Мы стали душиться одними духами, и она с присущей ей неотразимой лёгкостью однажды пожала мне ручку. Впрочем, я уж так стара и беспамятна, что мне и вредно вспоминать: чувствительность и слёзы спирают дыхание. А ведь начальство строго выписало регламент: никакой излишней воды, а то пойдут волны и как-нибудь лопнет «предприятие». Так что никаких законов и уж тем более дисциплины не выпишешь.
Если говорить честно и растворить настежь двери — я пиранья с хитринкой. Имея зубки, я, в отличие от всех моих сверстниц, «успокоенных судьбою под зелёною водою», обладала к тому же и «беспокойною впечатлительностью». Прямым следствием которой и явился мой «вдохновенный романтизм». Эти «тончайшие ниточки», вынашиваемые мною во всё это время «в глубине и под левым плавником», подсказали, наконец, всей моей наружности страстность и неистощимую энергию.
Дело в том, что к нашему аквариуму по соседству примыкал — правда, касаясь лишь в часы наводнений — так сказать, смежный «резервуар», прозванный среди наших, отчасти лестно, отчасти по привычке, «либерально-общественным» сценическим. Туда, впрочем, редко заглядывали, в период разве «выброса мостов» и крупных праздников, да и то сплошь одно начальство.
Но я хоть и не обладала «исключительным правом», всё-таки знала дни. Подкупив часового и обведя плавником подчаска, я, наконец, достигла цели. Всему моему чудаковатому воображению и представиться не могла такая картина. Это было точно во сне, а я, словно зимой, катила с горки в волшебную и фантастическую пропасть. Это было точно во сне: высокие, прекрасной архитектуры стены, играющие и переливающиеся на солнце ярким, лилово-пурпурным пламенем; изредка пробегающие в виде редких полосок, точно на свободе, игристые малахитовые тени; этажерки с выставленными на них свежими цветами — как будто для того, чтобы только привлечь внимание и нисколько не обжечь своим «резвым дыханием».
Наконец я вошла. И мне, вошедшей, уж ничто более не препятствовало. Во-первых, протекали будни, и всякое руководство и нижестоящие аппараты по обыкновению сидели в своих конторках, поджав хвосты; за письменными же столиками кипела жизнь и «варилось» делопроизводство; вертелась круговерть событий, и, казалось, вот-вот возникнет чудо.
Но чудо по случаю открылось мне. Резервуар с «либеральною» рыбёшкою оказался не столь уж либеральным, сколь изысканным и классичным. Настоящим образом — так, что мне дух захватило! Не успела я войти, как меня за оба плавника подхватили и повели куда-то две рыбины-скрипачки к третьей, сидящей у рояля. Не успела я и как следует открыть челюсти, как из моей гортани внезапно, помимо воли, начали возникать и с огромною, почти внепираньей силою стали разрастаться звуки, подобные тем, что иногда издаёт человек в ванной, — то есть задушевные и душеспасительные звуки, природа которых ещё не была постигнута пираньей сущностью и до сих пор остаётся под грифом секретности.
Все рыбины как будто были мне знакомы — точно из моего племени. Одна, деликатно раскрыв губы маленькой трубочкой, напоминающей звуки лесной флейты, подозвала меня поближе и, сделав реверанс, вручила палочки для дирижирования. И я неведомо почему оказалась в центре событий. Музыканты и все прочие члены общества расступились и, выпростав руки из карманов, прижали свои смычки. Мужчины сняли колпачки и втиснули меня на сцену (надо заметить, если говорить в скобках, что я ничуть не удивлялась этому в первую минуту; во вторую же постепенно открывала рот, так что на третьей мне вдруг пришла в голову мысль, что они помнят, как я, ещё будучи несмышлёной девочкой, играла в театре среди школьников и школьниц, и, может, поэтому только с такой лёгкостью и счастьем впустили меня поглядеть на мир… Столь противоположный в своих убеждениях и взглядах тому, в котором пребывала я минуту прежде). И я, наконец, запела.
Моё длительное, протяжное пение разрасталось, как буря, и как будто не могло остановиться.
И вдруг, откуда ни возьмись, возникла благодарная публика — блестящие серые, голубые глаза и горячие красные ладони, готовые сейчас, в одну минуту, всплеснуть и обдать меня всей полнотой своей нереальной прелести и дружеским, ласковым светом. И я невольно уже не принадлежала себе и тихонько-тихонько… Словно тоненькая речка, растворяясь, потихоньку заполняла все тёмные и светлые уголки этого шумного зала.
Я была на истинной свободе и парила, как птица. Впервые в жизни мне открылось какое-то откровение, правда и чистый родник жизни. И я готова была плескаться в нём, как будто в целебном источнике или в бурлящем джакузи, и не расставаться с ним вовеки веков!
Но, наконец, всё умолкло. И я проснулась. То был лишь сон, волшебный сон. Однако ж тот незначительный побег, так стремительно и неповторимо засевший у меня где-то между грудных рёбер, навеки остался в моём маленьком, но горячем сердечке…
Резюме
…Чеканя эти строки, хотя так и не словив ни золотой рыбки, ни щучки, я всё-таки капельку надеялась. На что — загадка. Для меня — вдвойне. Но не в силах колыхаться в канцелярских «водах» более без, так сказать, определения этих вод, без разумного обоснования причины колыханий и биений о каменья их, о действительность, я не могла прожить и минуты. Моя страстная, пусть и изрядно поседевшая наружность, как бы для того и готовилась, чтобы, измокнув, наконец встретить истину.
И, встречая её то в бесконечной нити коридоров, то в аромате свежих роз, бравших своё начало откуда-то сверху, то в бесчисленном рое «кабинок для занятий делопроизводством», которые, как приветливые туристы в солнечную, жаркую пору, прячутся под тентом под предлогом чаепития, я, наконец, стала забываться и потихоньку обретать покой.
Обретя покой с одними, я тут же находила счастье в других, и, уважая и собственную рыбью честь, и начальство, я всё же не могла иногда налюбоваться на жизнь и более «простого сословия»… И не иначе как по любви дарила улыбки, а они, как свет от радуги летом, возвращались ко мне с удесятерённою силою каким-то сверхлетучим бумерангом…
Увлекшись разговором и рыбкою «высшего пошиба», я невольно спускалась этажом ниже и находила прелесть беседы с простыми, мудрыми и всегда забовыми уборщицами и сородичами по делу… рыбёшками-архивариусятками…
Сердце моё, наконец, успокоилось. Мысли улеглись. Так что не снились уж больше ночами ни необычайные привидения из замков, ни выговоры «по делу» от начальства, ни даже та… незабвенно-волшебная сказка с заманчивым роялем и причудливыми скрипачами, которые поначалу так мучили меня своими нереально возвышенными сентенциями!
Словом, полнота и довольство разлились во мне, как в каком-то океане.… И я, глубоко и чутко прислушиваясь к голосам друзей и подруг, невольно почувствовала всем своим неукротимым пираньим сердцем, что и я здесь не лишняя, что и мне здесь есть место, и что именно здесь, а ни в каком другом уголке на планете, точно так же, как и в несуществующем, нереальном мире, но ещё более того, и с большей силою меня точно так же помнят и ценят, любят и ждут! И что когда бы я ни пришла, в какой бы час ни за взглянула… Меня всегда… В ту же самую минуту обдаст такая же свежая волна светлых надежд, мечтаний и любви, которым имя — счастье, которым слово — «Ты»…
О, Ты — моя пиранья жизнь!
Не найдя предлог для брани,
В океане или в бане,
Остаюсь заранее с вами,
Ваша нежная пиранья!..
Март — декабрь 2009 года, Великие Луки