Соколов ЗК

Глоток над бездной

Есть вещи, которые нельзя прочитать — их можно только вдохнуть. Как озон после грозы, когда воздух внезапно становится хрупким, звенящим на изломе, и каждое лёгкое с благодарностью принимает эту чистоту, уже почти забытую, почти невозможную. Книга, о которой пойдёт речь, называется «Глоток озона» — и в этом названии слышится не просто метафора. Это крик, переходящий в шёпот, и шёпот, набирающий силу вопреки всему, что десятилетиями сжимало горло.

Её автор родился в твёрдом, неласковом краю, в городке с певучим именем Лихославль, в 1927 году. Юность его была предопределена тем жестоким веком: институт стали и сплавов — и вдруг армейская казарма, а затем, в сорок восьмом, — казённый коридор, вечерний допрос, и статья, которая ставила крест не на свободе, а на самом праве дышать. Десять лет Воркутлага. Потом амнистия, Донбасс, — и снова десятка, снова срок, снова зона, и в семидесятом — новый виток, уже без надежды на перерыв. А в конце — психушка, инфаркт, и тишина, которой система добивалась так упорно, словно боялась не самого человека, а того воздуха, что он носил в своих стихах.

Тридцать пять лет из пятидесяти пяти. Если вычесть из жизни часы, когда он не был заключённым, останется лишь тонкая полоска свободы — та самая щель между дверью и косяком, в которую едва проходит свет. И всё же именно в этой щели, между бетонными плитами и колючей проволокой, он умудрился сохранить в себе остров, как он сам писал о себе: «Я остров надежды в море уныния». Заметим: не берег, не скала, а именно остров — отделённый, окружённый, но не затопленный.

Стихи его — словно осколки зеркала, разбитого о решётку. В них нет привычной столбцовой стройности, нет концевых рифм, которыми так легко усыпить слух. Они зарифмованы изнутри — на ассонансах, на дыхательных паузах, на том внутреннем пульсе, который не подчиняется метроному, а сам диктует время. Строки нагромождаются, сталкиваются, почти хаотичны — но в этом хаосе слышна та высшая дисциплина, какую может дать только жизнь, поставленная на карту. И когда он пишет: «Всё, что написано, – проба. / И лишь с высоты креста / Можно принять тебя, небо, / Хлебом Насущным у рта», — мы понимаем, что для него поэзия была не ремеслом и не утешением, а единственным способом сохранить вертикаль в мире, где всё сплющено до горизонтали.

Он не искал снисхождения и не просил пощады. Гордость его, которую иные могли принять за спесь, была всего лишь осознанием цены: каждое слово оплачено годами, каждый звук — потерей дыхания. Но именно эта дороговизна делает его строки такими чистыми, такими озонными — без примеси фальши, без дешёвого пафоса. Он был врагом системы не потому, что ненавидел, а потому, что не мог не видеть лжи; а ложь для него была не этической категорией, а эстетической — как фальшивая нота в камерной симфонии.

Книга вышла через двенадцать лет после его смерти. Её составили по клочкам — из обрывков, сохранённых в памяти друзей, из полустёртых карандашных строк на газетных полях, из того, что не успел выжечь лагерный пепел. И вот она лежит перед нами — тонкая, почти невесомая, но в ней больше веса, чем во многих многотомных собраниях. Она — памятник, но не из гранита, а из того самого газа, который не видишь, но без которого задыхаешься.

И сегодня, когда мы открываем её наугад, мы делаем не просто чтение. Мы совершаем тот самый глоток — медленный, глубокий, почти болезненный, — который возвращает нам ощущение, что воздух свободы существует. Даже если вокруг стены. Даже если время сжато до сантиметра. Даже если голос, произносящий стихи, давно замолк. Он остался в этих строчках, как след крыла на запотевшем стекле, — и пока мы вглядываемся в этот след, мы дышим. А значит, ничто не кончено. И озон — всё ещё здесь, всё ещё чист, всё ещё обещает грозу.

(Из будущей книги)

Ссылка на ТГ канал  https://t.me/Musat71