Вспоминаю ноне, что всю службу в Кармадоне я думал

Вспоминаю ноне, что всю службу в Кармадоне я думал о доме, что на Доне.
И чем суровее становились скалы, чем глубже звенела тишина ущелий, тем явственнее слышался мне тихий, ровный гул донской степи — будто сама земля шептала сквозь километры: «Я здесь, я жду».
Кармадон — место, где природа говорит громко: камнепады, резкие ветры, обрывы и ледяные ручьи. Там человек особенно остро чувствует свою малость перед величием гор.
Но именно эта малость рождает великую потребность в опоре.
И опорой становилось воспоминание — не просто картинка, а живой, тёплый мир, где всё знакомо до последней тропинки. Дом на Дону был не просто точкой на карте, а центром моего внутреннего компаса.
Донская земля — особая.
В её ветрах — память поколений, в шелесте ковыля — тихая песня предков, в тёплом воздухе над рекой — ощущение, что ты на своём месте.
И когда в Кармадоне ночами не спалось от гула ветра и от тяжести службы, я мысленно возвращался туда: к рассвету над рекой, к запаху нагретой травы, к тишине, которая не давит, а обнимает.
Эта тишина была моим убежищем.
Поэт, как мне кажется, и есть тот, кто умеет хранить такие воспоминания и превращать их в слова.
 Не для того, чтобы украсить, а чтобы удержать.
Чтобы не дать ветру времени унести самое дорогое.
 Поэта суть — очистить жизни муть, и порой самый чистый свет пробивается сквозь тоску по дому.
 Тоску, которая не разъедает, а собирает человека по крупицам, напоминая, кто он и откуда.
И теперь, оглядываясь назад, я понимаю: служба в Кармадоне не только закалила характер, но и научила ценить тишину.
 Ту самую, донскую, в которой слышно, как бьётся сердце Родины.
И каждый раз, когда хочется остановиться и перевести дух, я снова мысленно возвращаюсь туда — к дому на Дону, к истоку, к началу себя.