Глава 95, -О Санта-Барбаре в русской литературе

Тургенев мало того, что от природы был робок, его ещё Пушкин с Гоголем совсем затюкали! Проснётся ночью и кричит: «Мама!» Особенно под старость.
Даниил Хармс


Ладно бы в детстве, но и во вполне взрослом состоянии мама Тургенева сыночка постоянно била. Справедливости ради, Варвара Петровна била не только его, а всех подряд, считая это частью столь необходимого в русском традиционном доме воспитательного процесса.
Тургеневу это не очень нравилось, но он терпел — во-первых, мама, всё ж таки, во-вторых, финансовая составляющая: будешь выёживаться, могут перестать давать денежки на жизнь, а то и наследства лишить. В-третьих, когда он подрос, это не было так уж больно — Иван Сергеевич росточек имел за метр девяносто, чтобы ударить как следует, Варваре Петровне нужно было подпрыгнуть, а с годами это перестало у неё хорошо получаться, удар выходил смазанный, невнятный, лишённый той истовости, что была характерна для этой дамы в период расцвета материнских чувств.
Хотя иногда Варвара Петровна, чтобы врезать уже взрослому Тургеневу, подходила к нему со стулом или табуреткой, тогда удар выходил намного лучше.
Вообще, рука у Варвары Петровны была хорошо набита на многочисленной дворовой и домашней челяди. Особенно удачно у неё получалось воспитывать белого кухаря — это повар, который готовил для господ. Била она его нещадно, яйцо там чуток переварил, кашка не мажется, аки маслице, короче, всегда было за что. Он у неё постоянно с синей мордой от побоев ходил — ну что делать, судьба такая.
А дворовых девок могла велеть выпороть просто за то, что мимо пробежала, поклонилась, но не так глубоко, или глубоко, но неискренне. Или искренне, но без страсти поклонилась, без почитания, зенки свои, например, в другую сторону направила, или, чего хуже, наоборот, снизу на барыню уставилась, ну вы все понимаете.
Надо сказать, там не только сам Тургенев и дворня — всё Спасское-Лутовиново от Варвары Петровны стонало.
Иван Сергеевич частенько называл мамочку Салтычихой, была такая московская барыня в екатерининские времена, тоже любившая разобраться с крепостными с помощью доступных средств. Салтычиха, кстати, сильно наехала на своего бойфренда — дедушку поэта Тютчева. Никаким крепостным Николай Тютчев не был, что Салтычиху в конечном счёте и подвело - дело дошло до матушки Екатерины, сбрендившую ревнивицу упекли в острог.
Хотя, конечно, сравнивать маму с Салтычихой — явное преувеличение.
Саму Варвару Петровну в детстве воспитывал и колотил отчим, она от него таки сбежала к дяде, который её приютил, дал образование и умер, подавившись абрикосовой косточкой.
Дядюшка, после истории с косточкой, оставил огромное состояние — «только в орловских имениях насчитывалось 5 тысяч душ крепостных крестьян, а кроме Орловской, были деревни ещё и в Калужской, Тульской, Тамбовской, Курской губерниях. Одной серебряной посуды в Спасском оказалось 60 пудов, а скопленного Иваном Ивановичем чистого капитала — 600 тысяч рублей!».
Варенька была страшненькая, как жизнь вашего автора, но твёрдо решила мужа себе купить — понравился ей как-то бравый гусар Муромцев из расквартированного в Орле полка. Она подманила его в своё Спасское-Лутовиново, устроила там концерт с танцами и дала купчую на пятьсот крестьян, с селом, разумеется. Гусар так перепугался, что сбежал ночью в одних панталонах, о чём, между прочим, потом пожалел в своих мемуарах, — да, девушка возрастная, двадцать шесть — не шестнадцать, сколиоз и кожа шершавенькая, но пятьсот душ есть пятьсот душ, не каждый день такое предлагают.
Тем не менее, вода дырочку нашла, тяга к военным сохранилась. Следующим в очереди оказался Сергей Николаевич Тургенев — красавец, поручик, на десять лет моложе, двадцать два года парнишке; денег — не копья, но никуда не делся, женился, как мурзик.
Не успел оглянуться, а церковный хор уже пел: «Гряди, голубица!» — на Варваре Петровне белое подвенечное платье, на Сергее Николаевиче — парадный гвардейский мундир.
Варвара Петровна стала Тургеневой и быстренько, не откладывая, родила трёх мальчиков, средненький и был, собственно, Иван Сергеевич.
Супруг вёл себя не так уж чтобы идеально, погуливал, знаете ли, ну а что вы хотели, при такой внешности и супруге второй свежести? К тому же ни к деньгам, ни к управлению имениями любимая его не допускала — а как иначе бороться с меланхолией прикажете?
Как-то он заболел и в дом пригласили доктора — Андрея Берса. Уж не знаю, как доктор был насчёт лечебных навыков, но Варвара Петровна от него забеременела — а что вы хотели, доктор оказался красив и на двадцать два года моложе, всё, как она любила.
Времена были тёмные, беременеть при живом муже от красивых докторов ещё не стало так принято, как сейчас, поэтому ехать рожать пришлось за границу.
Девочку она тоже назвала Варварой, чтоб не путаться, привезла домой, как «сироту-воспитанницу», и дала фамилию, кажется, ни в чём не повинного соседского помещика Богдановича.
Пока она занималась родильным туризмом, не долеченный доктором Берсом муж Сергей Николаевич таки умер, но Варвара Петровна решила надгробие ему не делать, как она говорила: «Ему уже не надо, а нам — хлопоты и убытки». В общем, разлюбила красавца окончательно.
Так что сестрица Варенька росла вместе с Иваном Сергеевичем под видом воспитанницы, но по какой-то причине мама Варвара Петровна относилась к ней лучше, чем, например, к будущему классику русской литературы, сыну Ивану, — меньше била и не так экономила на одежде.
Папа Вареньки — доктор Берс — вместо того, чтобы жениться на вдовице, отрастил окладистую бороду, приобрёл дорогое пенсне и стал биологическим отцом будущего вождя русского, да и не только русского анархизма, Петра Кропоткина. На этот раз, понятно, не удержалась княгиня Екатерина Николаевна Кропоткина.
Романы с пациентками в те, уже отдалившиеся от нас, времена слабенького феминизма и отсутствия движения #MeToo ещё не подвергались такому жёсткому общественному остракизму, как сегодня.

Вообще, заметим, доктор Берс неплохо пожил. В конце концов, подустав от бесконечной череды связей с пациентками, он женился. Супругу нашёл на двадцать лет моложе себя — пятнадцатилетнюю Любу Иславину, кстати, его тоже пригласили всего-навсего посмотреть простуду.
Люба Иславина была очаровательным, правда, тоже внебрачным ребёнком княгини Козловской и Александра Исленьева, поэтому и фамилию слегка изменили. Впрочем, я чувствую, вы уже к этим внебрачным детям потихоньку начали привыкать.
Александр Исленьев, папа Любы — известнейший любитель женщин, охоты и карт, близкий друг легендарного бретёра и авантюриста Фёдора Толстого-Американца. Княгиня Козловская ушла к Исленьеву от мужа, графа Козловского, нарожав к обычным, классическим, от Козловского, ещё и внебрачных детей, в том числе нашу Любу Иславину, будущую жену доктора Берса.
Кстати, граф Козловский тоже был ни разу не простой человек, но о нём как-нибудь в следующий раз, а то мы совсем вширь уйдём.
Да, пока не забыл. У Андрея Берса был брат, Александр, тоже Берс. У брата дома водились лебеди. Чайковский, увидев там лебедя со слегка повреждённым крылом, задумал балет «Лебединое озеро», в исполнении которого по телевизору теперь опять все так нуждаются.
Люба Иславина, в противоположность своей маме Козловской, в дополнение к внебрачным детям супруга — доктора Берса, нарожала ему для разнообразия законных, видимо, чувствовала, что станет тёщей Льва Толстого.
Папа Льва Николаевича Толстого соседствовал по имению с Исленьевыми, и гений русской словесности был по малолетству влюблён в свою будущую юную тёщу — Любу Иславину.
Если вы потеряли нить, то ещё раз: Люба Иславина — это пятнадцатилетняя внебрачная дочь графини Козловской и картёжника Александра Исленьева, вышедшая замуж за большого любителя своих пациенток доктора Андрея Берса.
Вот только не надо удивляться, с чего это Лев Николаевич влюбился в будущую тёщу — они были почти ровесники, когда Берс женился на своём четвёртом десятке, ей как раз исполнилось пятнадцать — время было такое, тяжёлое было время.
У Любы и Андрея Берса родилось восемь детей, из которых три девочки.
Знаете, детские сексуальные впечатления — есть детские сексуальные впечатления. Лев Николаевич вбил себе в голову, что раз уж был влюблён в маму, то должен жениться, хоть трава не расти, на одной из трёх дочерей Берсов — Елизавете, Софье или Татьяне. Ходил к ним, как на работу, в итоге выбрал среднюю, Сонечку, хотя Лиза была и поумнее, и посимпатичнее, но писатель её побаивался — видимо, слишком увлекался «Гордостью и предубеждением» Джейн Остин.
Таким образом, Тургенев и Толстой, как выразился прокурор, мэтр Кокнар из «Трёх мушкетёров», «стали родственниками по женской линии»: у жены Льва Николаевича Толстого Софьи Андреевны и сестры Ивана Сергеевича Тургенева Варвары был один папа — доктор Андрей Берс.
Но у девушек, по линии их неугомонного папы, был, как мы помним, ещё и братик — анархист Пётр Кропоткин, именем которого в дальнейшем почему-то назовут в Москве кучу всего, включая станцию метро, а потом забудут переименовать. Кстати, брат Петра Кропоткина, правда, двоюродный, трудился губернатором города Харькова — крупнейшего тогда в империи, ну что делать, анархия анархией, а службу ненавистному царскому режиму никто не отменял.
Но знаменитый роман Тургенева с Татьяной Бакуниной, сестрой другого не менее известного анархиста — Михаила Бакунина, окончательно запутал анархистское направление русского освободительного движения.
А Иван Сергеевич после тихих отношений с белошвейкой Дуней в мамином имении, родившей ему дочь Пелагею, любил женщин кротких и ненавязчивых. Дочь Пелагею он потом переименовал в Полинетт, привёз во Францию и подсунул на воспитание к своей Полине Виардо и её мужу Луи, плюс два балла ему в карму.
Певица Полина Виардо с мужем — любовь всей жизни Тургенева. Как запал в юности, так и обожал всю жизнь, что не мешало, надо сказать, некоторым лёгким и изредка тяжёлым, но всегда несколько запутанным романам.
Вот, к примеру, та же начитавшаяся стихов, революционной литературы и наслушавшаяся братика-анархиста Татьяна Бакунина так перегрузила писателя своей неуёмной страстью, что он, зажав уши, прятался от неё в своём Спасском-Лутовиново и, пока всё не улеглось, ходил с ружьишком по имению, постреливал ворон — боялся оттуда высунуться.

Если Толстой неравнодушно дышал к девушкам Берсам, то Тургенева тянуло к семье Льва Николаевича — он завёл мощный роман с сестрой Льва Толстого Марией, перед этим, правда, немного отдохнув в отношениях со своей очень симпатичной кузиной Ольгой Тургеневой.
Мария — любимая сестрица Льва Николаевича — сидела спокойно в своём Покровском с мужем и четырьмя детьми, всё было чин чинарём, муж Валериан, конечно, погуливал с дворовыми девками, они бесконечно рожали от него детей, но не без трудностей, как говорится; у самого Льва Николаевича с этим, кстати, тоже всё было поставлено — когда он привёз домой молодую жену, первое, что она увидела, — бегающего по Ясной Поляне туда-сюда сынишку супруга Тимофея от красавицы-крестьянки Аксиньи Базыкиной.
И тут, значит, в счастливую семью Марии приезжает фактурный такой, красивый Тургенев. Маша решительно сбегает от мужа и пытается сломать Тургенева на совместный отъезд в Баден-Баден, написав письмо братику Лёве об этом чудесном плане и уходе от любимого Валериана.
Братик Лёва, Лев Николаевич Толстой, именно в этот момент, в июле 1857 года, и именно в Баден-Бадене, в пух и прах проигрался в рулетку. Нашла, как говорится, «время и место тебе написать». «Не вовремя, однако…», как сказали бы мои коллеги, чукотские писатели.

Тем временем, узнав о брошенном супруге Валериане, Иван Сергеевич опять страшно перепугался и моментально охладел к девушке, потеряв к ней всякий интерес — одно дело просто любовница, а другое — когда дело движется к семейным радостям. Намучившийся от страсти роковой Тани Бакуниной, Тургенев такое полностью разлюбил — он ещё после страстных криков сестры анархиста не оклемался, только-только начал минералкой источника Феттквелле отпаиваться.
Променять всю эту красоту и истовость на тихие семейные вечера со своей Полиной Виардо и её мужем Луи — зачем? К тому же Виардо родила от Тургенева сыночка Поля, плюс три балла в карму Луи, — семья как семья, а не вот это вот всё, с заламыванием рук и бросаниями под железнодорожный транспорт.
И вообще, Ивана Сергеевича можно понять — в юности он натерпелся не только от маминых побоев. Влюбился без памяти в обворожительную соседку — княжну Шаховскую и обнаружил, что она папина любовница. Не каждый такое переживёт — мама лупит, рожает детей от доктора, папа спит с очаровательной юной соседкой… И если бы только с ней.

Но вот Лев Николаевич тогда очень сердился на всю эту ситуацию, сорвался из Баден-Бадена, даже не стал отыгрываться и написал в дневничке: «Тургенев поступает с Машей дурно, мерзавец».

Вот, кстати, если не в курсе, это и был сюжет для «Анны Карениной».

Правда, сестрица Маша Толстая после Тургенева окончательно развязалась, поехала на курорт Экс-ле-Бен, познакомилась там со шведским виконтом Гектором де Кленом, рванула с ним в Алжир, забыв про толпу законных детей от Валериана, и уже там, в романтике колониальной Франции, насладившись закатами над Сахарой, благополучно от Гектора забеременела. По проторенной мамой Тургенева Варварой Петровной дорожке она в Швейцарии рожает внебрачную дочь Елену. Виконт же жениться категорически отказался, ребёнка не признал и уехал в свою Швецию к невесте — у него она таки, как выяснилось, была. Принял, так сказать, непростое, но верное решение. С тех пор, кстати, ехать рожать внебрачных детей в Швейцарию стало старинной русской традицией, наподобие купания в проруби и свадьбы с цыганами.
Но у Марии, в отличие от «Анны Карениной», имелся, как мы все помним, брат — Лев Толстой. Он и занялся судьбой внебрачной Леночки. Её оставили в Швейцарии в пансионе, а потом уже, шестнадцатилетней, привезли в Москву, выдав за воспитанницу, — привычный вывих, как говорят травматологи. Леночка ни слова не знала по-русски, но кого, спрашивается, в семье классика русской литературы этим можно было удивить?
С возрастом у сестрицы Льва Толстого — Марии Николаевны — развилась биполярка, она жаловалась, что видит чертей, кстати, не удивительно с её приключениями, и в конце концов приняла постриг в Шамординском монастыре. Именно к ней, в Шамордино, бежал из дома отчаявшийся Толстой, когда его окончательно достала жена — Софья Андреевна, но по дороге простудился и умер.

Намучившись с сёстрами Толстого и Кропоткина, Тургенев вёл довольно размеренную семейную жизнь с Виардо и её мужем Луи, старался им не изменять, если, разумеется, не считать небольшие романы с актрисами, не мешающими, а скорее помогающими тихой семейной жизни.
Но с исполнительницей роли Верочки в «Месяце в деревне» Машей Савиной вышла незадача — чудная девочка, младше на тридцать шесть лет, всё при ней. Тонка, игрива, прекрасно играет на гитаре. Тургенев решил на старости лет уйти к ней от Виардо и мужа Луи — влюбился, не остановить. Цветы, поездки вместе на гастроли, конфеты от Филиппова, бутылки «Шато-Марго», шампанское от вдовушки Клико…
Верной Виардо с мужем едва удалось привести в чувство русского классика, слава Б-гу, остался в семье. Уговаривали Ивана Сергеевича не ломать чудесный тройственный семейный очаг с детьми буквально все — Павел Анненков, Лев Толстой, друзья, знакомые…

По-моему, пора заканчивать. Да, так к чему сегодня вся эта «Санта-Барбара» русской классической литературы и философской мысли?

Почудилось что-то… Бессонница, знаете ли.

Элита, аккуратненько так, вырезана скальпелем, а те, кто сегодня считает себя элитой, не в состоянии не то что написать «Анну Каренину» или «Отцы и дети», они не могут даже их прочитать.
Язык вместе с обществом упростился до сокращённого мата с таджикским акцентом, а от русской культуры остались только Ксения Анатольевна Собчак и Анастасия Юрьевна Волочкова. Шпагат у Анастасии Юрьевны не сравнится, конечно, с интервью Ксении Анатольевны, хотя жанровую общность у этих достойных дам ваш любимый автор давно наблюдает.

У меня довольно часто спрашивают, на кого можно опереться в истории русской философской мысли. И почему все эти люди так далеки от нравственного идеала, а их жизненные истории больше похожи на желтенькие статейки из легендарной «СПИД-Инфо». Ответ, наверное, простой — они жили. Если бы биографии Тургенева, Толстого, Герцена, Пушкина выглядели бы так: родился — женился — умер, что они смогли бы написать?

А мы бы, наверное, не стали их читать, правда?