4. Дядя Лёша

     1 июля 1980 года я был назначен на должность старшего инженера – разработчика. Материальное благосостояние улучшилось весьма значительно – оклад на уровне командира полка, категория подполковник (я в то время был капитаном), квартальная премия. В первое время рядовые гражданские инженеры на прикомандированных косились, что вполне понятно. Наш доход был почти вдвое больше чем у них (за счет военных надбавок). Поэтому авторитет пришлось завоевывать за счет взятия на себя большего объема работ. Постепенно все пришло в норму.
     Первые два года в основном я занимался написанием НИР и проектов.
    В середине 1982 года предприятие приступило к созданию одной из первых в СССР мобильной станции управления космическими аппаратами на базе малых компьютеров. Мне выделили группу инженеров и поручили возглавить разработку программного обеспечения станции, сформировать его облик, определить линию раздела между аппаратной и программной частями и, совместно с аппаратурщиками, довести разработку до серийного образца.
     Станция состояла из нескольких подсистем. Я взял на себя формирование архитектуры программного обеспечения станции в целом, завязку между ее подсистемами и разработку программного обеспечения основной подсистемы. Программное обеспечение остальных подсистем распределил между сотрудниками своей группы. Руководство определило, что аппаратную часть будет делать некто Плямоватый.
     Придя на следующее утро в указанную лабораторию, я увидел довольно пожилого, по моим тогдашним понятиям, человека с огромным лбом и лысиной на макушке. Когда я представился и изложил суть вопроса, то услышал в ответ: «Урен-Липа Хаимович Плямоватый». Когда я попытался записать его имя и отчество, он остановил меня: Не пиши. Все равно не запомнишь. Называй меня дядя Лёша. Я трижды еврей Советского Союза и широко известен в «узком круге ограниченных людей». В ответ на мой вопросительный взгляд пояснил: «Почему трижды? А вот почему. Во-первых, я еврей по паспорту, во-вторых, я умный как еврей, в-третьих, я предусмотрительный как еврей. Широко известен потому, что давно работаю и многое сотворил, а в узком круге ограниченных людей потому, что круг настоящих специалистов, как декабристов, узок и мы ограничены всякими инструкциями, ГОСТами и положениями».
     Дядя Лёша был прекрасным инженером-практиком, но у него была одна особенность – он ужасно не любил и не умел писать какие-либо технические бумаги. Поэтому на начальном этапе наша совместная работа осуществлялась следующим образом. Утром я приходил к нему в лабораторию, и мы обсуждали с ним варианты построения подсистемы. А после обеда я уходил к себе и излагал достигнутые договоренности на бумаге. На следующее утро мы снова встречались, уточняли договоренности по тексту и продолжали обсуждение. Так продолжалось несколько месяцев, в результате появился проект подсистемы, а я научился излагать на бумаге и свои и чужие мысли. Так дядя Лёша, сам не любя и не очень умея делать такого рода работу, научил ей меня. Может быть, и в этом было одно из проявлений его ума.
     Вне всякого сомнения, в нашей совместной работе ведущая роль была за дядей Лёшей. Он учил меня эволюционному развитию разработки, придерживал мой юношеский максимализм. «Ваши компьютеры пока хиленькие. Давай-ка сделаем на «сухих контактах» - частенько говаривал он. Хотя в те времена слово «компьютер» было не в ходу, чаще говорили -«ЭВМ».
     Такой эволюционный подход здорово помог нам во время заводских регулировок. В этом наверно проявилась предусмотрительность дяди Лёши.
     Потом были долгие отладки на заводе. Там я получил свою первую награду как разработчик. Вот как это было. Мы долгое время не могли отладить один блок. Тогда я быстренько написал небольшую программку, и блок был доведен до ума за несколько часов. «Да, твоя балалайка не совсем бесполезна» - сказал дядя Лёша и куда-то вышел. Через некоторое время он вернулся и торжественно вручил мне бутылку спирта, которую выпросил у начальника цеха. В конце дня мы эту бутылку все вместе и выпили, разбавив дистиллированной водой и охладив жидким азотом. Потом у меня было много наград, но эта наиболее памятная.
     Когда после долгих бдений нам удавалось выявить какой-нибудь «ляп», дядя Лёша любил говорить: «Как все просто. Вот если бы я был бы такой же умный до, как жена моя после…».
     На летных испытаниях, в общем-то, флегматичный дядя Лёша преображался. Когда ситуация становилась критической, дядя Лёша брал в руки микрофон и, игнорируя все условные позывные, из динамиков по всему циркуляру от Ленинграда до Камчатки неслось: «Всем слушать меня. Говорит Плямоватый…». Режимщики сходили с ума от такого нарушения дисциплины связи, но дядю Лёшу никогда не трогали, так как знали, что в противном случае работа будет сорвана.
     По мере совместной работы я все больше узнавал о деде Лёше. Оказалось, что с 43-го по 51-й годы он прослужил в армии. Во время войны летал, как он говорил «летчиком наоборот», т.е. стрелком на штурмовике Ил-2. Имеет награды. В 45-м, когда штурмовик возвращался на свой аэродром, отстегнул привязные ремни и его воздушным потоком наполовину вытянуло из кабины. Он зацепился ногами за пулемет, и самолет совершал посадку со стрелком, распластавшимся на фюзеляже.
     В разгар перестройки дочь дяди Лёши вместе со своей семьей эмигрировала в США. Дядя Лёша ехать с ней отказался. «Я же советский человек» - сказал он.
     В конце 80-х дядя Леша вышел на пенсию. Затем его здоровье резко ухудшилось, он стал терять зрение. У жены отнялась нога, и в 91-м они решили уехать к дочери. Четыре года дяде Лёше отказывали в выезде. Эти годы мы помогали ему как могли. В 95-м (я был руководителем подразделения, в которое входила бывшая лаборатория дяди Лёши, меня вызвал директор и сказал, что из компетентных органов пришел запрос о возможности его выезда, но для разрешения на выезд надо подписать что-то вроде поручительства. Я подписал.
     Четыре месяца спустя мы провожали дядю Лёшу. На прощанье он обнял меня и сказал: «Я вынужден уехать, но я советский человек».
     В 98-м в командировке у меня был 6-ти часовой зазор между самолетами в Чикаго, и я заскочил к дяде Лёше. У него было все нормально. И его и жену подлечили, дочка с семьей была хорошо устроена и помогала родителям. На мой вопрос: «Как дела, - дядя Лёша погрустнел и, задумавшись, ответил: «Все хорошо… Но все-таки я советский человек».
     С тех пор мы не виделись. В начале нового века дядя Лёша умер в Чикаго. Там и лежит…
     Сейчас мне много больше лет, чем было дяде Лёше, когда мы познакомились. Работаю все в той же области. И, иногда, на испытаниях, когда становится особенно трудно, так хочется услышать из динамика циркуляра знакомый хрипловатый голос: «Всем слушать меня. Говорит Плямоватый…». И до сих пор мы из «узкого круга ограниченных людей», разобравшись с трудом в каком-нибудь «ляпе», повторяем любимую фразу дяди Лёши: «Как все просто. Вот если бы я был бы такой же умный до, как жена моя после…».
     Я благодарен дяде Лёше за годы работы с ними считаю его своим учителем.
В 87-м мы собрали на заводе станцию в целом и приступили к комплексной отладке. Здесь не обошлось без неприятностей. Станция была собрана в климатической камере – это было наиболее удобное место (подведено электропитание, кондионирование и все необходимое обеспечение). Никто не собирался морозить станцию, но случилось непредвиденное. Придя как-то утром, мы обнаружили, что вся аппаратура покрыта инеем. Оказалось, что кто-то случайно включил режим «мороз» в камере. Две недели ушло на ликвидацию последствий.
     В конце 87-го года станцию смонтировали на автомобили и в январе 88-го мы выехали на подмосковный полигон для предварительных испытаний.
     Станция размещалась на трех автомобилях подобных тем, на которых сейчас смонтированы «Искандеры» - это передвижная электростанция, низкочастотная часть (моя) и высокочастотная часть с антенной.
     Разместили машины в большом неотапливаемом ангаре. Температура воздуха была ниже -20°С. Все работы по низкой частоте проводились в ангаре, а работы с выходом в эфир на улице. При этом у нас было расписание пролетов спутников «супостата» и все работы на улице проводились в «окнах» между пролетами вне зависимости от времени суток.
     К середине марта работа была завершена и техника была перевезена для зачетных испытаний на пункт в Прикарпатье.
     Зачетные испытания прошли без эксцессов, и работа была завершена.
     Несколько месяцев назад прочитал, что на базе этого пункта Украина разместила американский центр радиотехнической разведки, и наши нанесли по нему ракетный удар.
     По завершению этой темы я был назначен начальником отдела. По технике я был уже достаточно компетентен, а вот в плане управления большим коллективом пришлось учиться. В это время на предприятии ввели внутренний хозрасчет – все работы оценивались в деньгах и примерно 50% зарплаты ставились в зависимость от денежного эквивалента выполненных работ. При этом все решения по этой части зарплаты надо было согласовывать с советом трудового коллектива отдела. Начались свары. Для решения этой проблемы я разработал соответствующие правила, согласовал их с советом трудового коллектива и написал соответствующую компьютерную программу. С тех пор зарплаты рассчитывались автоматически и свары прекратились.
     17 августа 91-го приказом Министра обороны маршала Язова мне было присвоено звание полковника, а 18 августа произошли известные события. Так я стал последним полковником полноценного Советского Союза.
     В августе 92-го в связи с ликвидацией Минобщемаша пришел приказ о возвращении прикомандированных офицеров в распоряжение Министерства обороны.
     Сдав дела я в начале сентября прибыл в отдел кадров главного управления. Начинался новый этап в жизни.