моисухумскиечудики. Русалочка

Рассказ.
Просыпалась я всегда ни свет ни заря — вместе с первыми петухами и  нетерпеливыми ласточками. И первым делом  бежала осматривать свой сад. Южный рассвет в Абхазии — это вам не просто начало дня. Это розово-золотой туман, прохладный  воздух, насквозь пропитанный запахом моря, и глубокое ощущение бесконечного счастья. Мне всегда казалось, что утро таит в себе много  загадок, и потому я до сих пор люблю рассветы куда больше закатов. Закаты — это финал, а рассвет — это обещание.
       Это было время моего страстного, но, слава богу, короткого увлечения садоводством. Накануне мы с отцом, вдохновленные аграрным зудом, купили саженцы: персики, китайский финик (унаби), малину и смородину. Мне хотелось, чтобы наш сад ничем не уступал соседскому, греческому. У них-то, казалось, всё не просто росло, а цвело  в каком-то безумном ботаническом экстазе!
  Можно было пастись в их зарослях с утра до вечера, объедая всё, что дотягивалось до рта. Но вот какого труда стоило заставить всё это добро прижиться, а не сдохнуть в первую же неделю, я не понимала от слова «совсем».
       Каждое утро я с инспекцией  обходила свои владения, грозно вопрошая каждый прутик: — Ну? Что выросло?
А не выросло — ничего! Вчера был сухой сучок, и сегодня сухой сучок. Выяснилось, что ждать урожая нужно годами, а «прямо сейчас» полагается только полоть, поливать и гнуть спину. Поэтому мой садовнический пыл угас  быстро .
     С тех самых пор любое копание в земле кажется мне скучнейшим  занятием.     Впрочем, когда я повзрослела, каждого гостя в нашем доме я первым делом вела к моему единственному выжившему дереву и с гордостью заявляла: — Смотрите! Этот китайский финик посадила лично я!
       Как-то раз, разглядывая старые фотографии и сравнивая их с реальностью, я с чисто детской наглостью спросила у мамы: — Мам, а как ты вообще за папу замуж вышла? Ты же говоришь, что была первой красавицей, , а он... Ну посмотри: папа же лысый и пу-за-тый! Мама всплескивала руками, театрально закатывала глаза и возмущенно парировала с неподражаемым мегрельским акцентом : — Вай, мэ, что ты понимаешь! Он таким не БИЛЬ! Он БИЛЬ стройный, как кипарис! Волос курчавИЙ, как у Аполлона, щек краснЫЙ, глаз горит!
       Я тоже закатывала глаза, пытаясь представить папу румяным, кучерявым и с горящим глазом. Картинка решительно отказывалась складываться, распадаясь на лысину и живот. Я тогда зачитывалась дамскими романами, а их утонченные герои, пахнущие мускусом и тайной, походили на моего папу меньше всего на свете.

    В школу я ходила исключительно в хорошую погоду. Это был вопрос принципа и заботы о собственном здоровье. В пасмурные дни разворачивался привычный диалог
 — Ма-а-ам! Там дождь идет? — вопрошала я из-под одеяла страдальческим голосом.
 Мама, выглядывая в окно, подыгрывала:
— Идет, Ликуша, идет! Небо хмурое, сыро...
 — Ма-а-ам... Значит, я в школу не пойду? Вдруг промокну, простужусь?
    — Не ходи, конечно! Здоровый  ребенок дороже аттестата! Вдруг заболеешь, кто меня в старости досматривать будет?

Я с облегчением укутывалась в одеяло и читала Анну и Серж Голон  взахлеб, пока мама   варила акалмыш — густую, невероятно ароматную виноградную кашу с орехами, от запаха которой можно было сойти с ума.      Если же дома становилось совсем скучно и  читать было нечего , я, так и быть, являлась на уроки — исключительно ради тусовок с друзьями на переменах.
 А когда математика начинала навевать смертельную тоску, я снова «тяжело заболевала»... прямо во время урока. Я закатывала глаза, хваталась за сердце и бледнела (силой воли!). Испуганный учитель звонил маме, и она, словно бригада «скорой помощи» с сиреной, срывалась с работы спасать свое «умирающее» чадо, которое уже через десять минут после выхода из школы бодро скакало по лужам.

Но праздник абсолютной анархии и симуляции длился ровно до того момента, пока домой после учебы в столице  не вернулась моя старшая сестра .
       Света была моей иконой, моим кумиром, недосягаемым идеалом красоты и ума. Но пятнадцатилетняя разница в возрасте давала ей монопольное, практически диктаторское право на мое воспитание. О, какие черные времена настали для моего изнеженного эго! Моя обожающая любовь к ней ежедневно перемешивалась с лютой, бессильной ненавистью. Света твердо вознамерилась сделать из меня человека. 
     Она сажала меня за стол и заставляла решать уравнения. В такие минуты мой мозг, протестуя против насилия над личностью, мгновенно уходил в режим  энергосбережения, абсолютно отключаясь от алгебры. Вместо иксов и игреков я с тупым любопытством разглядывала каждую черточку сестриного лица, гадая, сколько туши у неё на ресницах. Не дождавшись от меня ни одной здравой мысли или хотя бы попытки шевельнуть извилиной, Света с тяжелым, леденящим душу вздохом забирала листок с решенными ею же заданиями и уходила, давая мне последний шанс «проявить самостоятельность».
За ней тянулся восхитительный шлейф польских духов «Может быть», а я оставалась сидеть в абсолютном разочаровании собственной тупостью.

 Где-то на десятый круг объяснений, когда Света уже начинала подозрительно тихо дышать, я сдавалась: — Ну ладно, ладно! Давай еще раз. На этот раз я тебя точно послушаю !

     И я слушала. И, о чудо, магия педагогического абьюза срабатывала — я понимала! Надо отдать Свете должное: плоды ее железной педагогики привели к отличному результату, школу я закончила не идиоткой.

Но в качестве секретного акта мести и бунта, на обороте огромной картины, висевшей у нас в зале, моим кривым детским почерком было выведено: «Света, я тебя нИнавижу». Кажется, эта надпись жива до сих пор.

Поскольку симулировала я по- прежнему,  мама иногда всё же сходила с ума от беспокойства и таскала меня по врачам и местным знахаркам. Бабки, загадочно шепча и брызгая водой, заговаривали для меня амулеты — крошечные кожаные треугольнички, наглухо прошитые толстой вощеной нитью. Их полагалось носить где-то под мышкой, ближе к сердцу, и ни в коем случае не открывать. Едва такой «оберег» попадал ко мне в руки, я, движимая научным любопытством и духом противоречия, вооружилась ножницами и проводила немедленное вскрытие. Выковыривала оттуда промасленную, пахнущую травами бумажку с таинственными закорючками, понимала, что никакой магии, золотой пыли или джинна внутри нет, и с глубоким разочарованием выбрасывала это «чудо» в унитаз. Мама потом долго ворчала, перерывая весь дом в поисках «утерянного» амулета, а я помалкивала. Я искала волшебства, мама — покоя, так и жили в состоянии   перемирия.

Главной моей сообщницей во всех темных и светлых делах была Сонечка — соседка, одноклассница и верный Санчо Панса. Мы любили гулять по Станционной улице —  тенистой, полностью спрятанной под величественными кронами старых платанов. Летом эти гиганты смыкались над головой густым зеленым шатром, спасая нас от кавказского зноя. Под ногами весело шуршала их огромная резная листва, а осенью осыпались шершавые колючие шарики-плоды, которые мы так любили самозабвенно пинать до самого дома.   
Соня была неиссякаемым генератором самых безумных и опасных идей, но при этом всегда трусливо оглядывалась на строгих родителей. А вот я, пользуясь тотальной родительской вседозволенностью и репутацией «болезненного ребенка», с радостью претворяла все ее каверзы в жизнь, беря огонь на себя. Сонина мама слушала мои бредовые, шитые белыми нитками оправдания очередного нашего пакосничества и лишь еле заметно прятала улыбку в уголках губ. Она всё понимала, но со мной Соне сходило с рук абсолютно всё.
Мы с Сонечкой не расставались: вместе в школу, вместе обратно, а потом еще три часа «провожали» друг друга от калитки к калитке под оглушительный, сводящий с ума стрекот цикад. Мы говорили обо всем на свете, спорили до хрипоты, влюблялись в литературных героев и актеров кино.
В одно абсолютно обычное, умытое южным солнцем утро Соня ждала меня у ворот. Но не одна. Рядом с ней стояла девочка. В ней не было этой нашей привычной сухумской «южности» .
   Представьте себе: густые, тяжелые, волнистые волосы цвета спелой пшеницы, в которых, казалось, запутался и застрял весь солнечный свет . Фарфоровое, белоснежное личико, которое, казалось, никогда не видело солнца, и огромные, просто бездонные глаза цвета весеннего неба. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и в её позе была странная смесь дикой грации и пугливой настороженности лесного зверька.  Она была как экзотический цветок, случайно проросший среди чернослива.
 — Привет, — поздоровалась я, завороженная. — Знакомься, это Лика! — сказала Соня, повернувшись к этому ангелу. — Скажи, скажи ей, как тебя зовут! Голос у неё, упадешь! - смеется Соня .
   — РУ-САЛ-КА, — пропел ангел тихим, густым, совсем не детским голосом.
 Голос был с хрипотцой, бархатный.
Русалка была цыганкой из Старого Поселка. Ей, как и нам, было лет двенадцать - триннадцать . Так мы стали дружить.
      Со стороны наши разговоры были похожи на допрос с пристрастием , мы засыпали ее тысячей вопросов. Нам всё было в новинку. Как живут цыгане? Правда ли, что они кочуют в кибитках (Русалка смеялась и говорила, что они живут в обычных домах)? Что они едят? Какие у них тайны, гадания и обычаи? Русалка смущенно краснела, теребила подол платья, но терпеливо и обстоятельно отвечала на все наши бесконечные «почему» и «зачем». В ней не было привычной шумливости, она была тихой, созерцательной, словно хранила какую-то древнюю тайну.
Мы невероятно привязались друг к другу. Познакомили ее с другими нашими друзьями с улицы Станционной. Показали наше потайное, штабное место — заброшенный небольшой деревянный склад в глубине дворов, где мы — дети — устроили себе вполне уютный перевалочный пункт с ящиками вместо стульев для обсуждения всего, что нас тогда волновало (от мировой революции до того, кто на кого посмотрел в классе). Русалка оказалась необыкновенной.
Она садилась на старый деревянный ящик в углу нашего штаба, поджимала под себя ноги и недолго молчала, словно настраивала внутри себя какую-то невидимую струну. А потом начинала петь.
Это не было похоже на то, как поют дети — беззаботно и звонко. Её голос, в обычных разговорах тихий и скромный, в пении вдруг наливался густым, темным бархатом. Он льнулся к деревянным стенам склада, вибрировал в прохладном воздухе и, казалось, заставлял замирать даже пылинки, кружившие в солнечных лучах.
Она пела старинные романсы — то совсем тихим, глубоким шепотом, от которого по коже бежали мурашки, то резко взмывая вверх, вытягивая такие долгие, чистые и тоскливые ноты, что у нас с Соней перехватывало дыхание. В этом пении не было фальши или детского смущения. Когда Русалка пела, её синие глаза смотрели куда-то сквозь нас, словно она видела древние степи, костры и дороги, по которым никогда не ходила сама.
Мы с Соней сидели не шевелясь, боясь даже вздохнуть или скрипнуть доской. В её голосе была какая-то взрослая, гордая и непокорная грусть — настоящая, необъяснимая магия, от которой сжималось сердце и к горлу подступал плотный, сладковато-горький ком.
Мы впервые, затаив дыхание,  слушали вживую старинные цыганские романсы. В них было столько тоски, страсти и воли, сколько мы, в своем благополучном детстве, даже представить себе не могли.
      Правда, мы — городские умницы — прагматично предполагали, что взрослые (особенно Сонины родители) могут не одобрить наши встречи с цыганкой из Поселка, и поэтому держали нашу дружбу в глубоком, строжайшем секрете. На всякий случай.
  Так незаметно пролетел    год  .
       И вот однажды Соня, бледная от волнения, протянула мне записку. На обрывке тетрадного листа в клетку кривыми, прыгающими каракулями  был написан адрес и короткий   текст. Русалка приглашала нас на свою свадьбу. Мы опешили .   Но позже   решили, что мы — её подруги  и  обязаны пойти.
      Цыганская свадьба — это не в кино сходить. Соню  за ослушание и поход к цыганам   ждал бы домашний арест до совершеннолетия .
 Поэтому мы приняли единственно верное  решение: скрыть всё от родителей.

Но на подарок невесте требовались деньги. И немалые. В Абхазии без хорошего подарка на свадьбу ходить не принято. В обед папа пришел с работы и, пообедав, по привычке лег подремать. Его пиджак привычно висел на спинке стула . Я, превратившись в   бесшумного тигра на охоте, подкралась к стулу. Моя рука скользнула в карман... Есть! Две бумажки по рублю! Целое состояние! Соня наскребла из своих сбережений, потроша копилку, еще рубль.

   Цыганская свадьба оглушила нас с самого порога, точнее, с калитки. Это было буйство красок. Всё кружилось, пело, кричало. Жгучие, черноокие парни, в шелковых рубахах, приседая на одно колено и лихо хлопая себя по  ногам , держали высоко над головой огромные подносы с бутылками  водки  и горами фруктов. Они что-то гортанно, громко и гостеприимно выкрикивали, зазывая гостей. Вокруг вихрем кружились девушки и женщины в ярких, многослойных, звенящих монистами юбках, в волосах вплетены  алые ленты.
Мы с Соней, как два испуганных, сереньких воробушка, случайно попавших на бал-маскарад в джунгли, жались друг к дружке под любопытными, но, надо признать, незлыми взглядами гостей. За огромный стол садиться побоялись — там царило слишком бурное веселье, — но стояли у стены и упорно ждали Русалку. Оглушительно гремела музыка-  скрипка , аккордеон .
      Мы стояли плечом к плечу, готовые при малейшей опасности дать дёру.
И тут появилась она. Невеста. Русалочка. Она была сказочно  красива в своем белоснежном кружевном платье, которое казалось слишком тяжелым для её хрупких плеч. А сквозь прозрачную, длинную фату, словно нимб, золотоилась ее пшеничная копна волос. На лице — густой макияж, делающий её старше . Её, словно фарфоровую статуэтку, бережно поддерживали под руки две грузные женщины в пестрых шалях. Взгляд Русалки был устремлен в пол, она казалась покорной и бесконечно усталой.
Гости, выкрикивая поздравления, начали дарить подарки, осыпая невесту деньгами и золотыми украшениями, которые тут же вешали на неё. Подошли и мы, чувствуя себя полными идиотками со своим свертком. Смущаясь, краснея, протянули нашу драгоценность — шкатулку из лакированных деревянных брусочков, пахнущую сосной и целлулоидом, — невероятную роскошь из местного Промторга.
       Увидев нас, Русалка вдруг замерла. Её фарфоровое лицо исказилось, и она горько, безутешно, по-детски разрыдалась, размазывая тушь. — Я так люблю вас... девочки мои... — шептала она сквозь слезы, сжимая нашу шкатулку так, что побелели костяшки пальцев. Для неё это был подарок не из магазина, это был кусок нашего мира, который она навсегда покидала. Женщины в шалях зашикали на неё, засуетились, утирая ей слезы и поправляя фату: не положено невесте плакать от горя на собственной свадьбе.
Мы растерялись. Ну да, свадьба, ну муж (мы его даже не видели). Но это же не конец света! Мы же будем ходить друг к другу в гости, играть в  карты  , гулять по утрам под платанами, когда  муж будет на работе...
       Детская память умеет прятать   грусть глубоко в душе, оставляя на поверхности только яркие вспышки, воспоминаний  -  запах лака и сосновых брусочков от той самой шкатулки.
  Тогда мы  ещё не знали, как легко, быстро и навсегда люди умеют исчезать из наших жизней.

... мы никогда больше с Русалочкой не встречались. Но когда я  смотрю  на платаны  под проливным дождем, я всегда вспоминаю её голос и её синие глаза, полные слез.