Рыбы, которым мы снимся

Первым я поймала сома.

Он был нормальным.

Это важно.

Обычный молодой сом — килограмма на три, не больше. Тяжёлый, скользкий, с тупой усатой мордой и белым брюхом. Он извивался у меня в руках, будто пытался вспомнить, в какую сторону у него позвоночник, и несколько раз едва не ушёл обратно в воду.

— Ну уж нет, — сказала я. — Я ради тебя в четыре утра встала.

Сом ударил хвостом по сапогу.

Я сняла его с крючка и опустила в садок. Он сразу ушёл на дно, подняв облако ила. Вода успокоилась. Поплавок снова лёг на чёрную поверхность озера, и всё стало таким, каким должно быть.

Камыш шуршал.

Комары ели меня живьём.

На другом берегу кто-то кашлянул, хотя, когда я приехала, ни одной машины возле озера не было.

Рыбачить меня научил отец. Он считал, что у человека обязательно должно быть занятие, во время которого никто не имеет права с ним разговаривать. Поэтому мы ездили на озеро вдвоём и по шесть часов не произносили ни слова.

После его смерти я продолжила ездить одна.

Наверное, потому, что молчать с умершим оказалось почти так же удобно.

Карп клюнул, когда начало светать.

Поплавок не дёрнулся, а медленно ушёл под воду, будто кто-то осторожно взял его пальцами и потянул вниз. Леска натянулась. Удилище согнулось сразу до второй секции.

Я подсекла.

Рыба пошла в сторону камышей. Пришлось зайти в воду почти по колено, удерживая катушку ладонью. Несколько минут я видела только тяжёлые круги на поверхности и серую спину, которая то появлялась, то снова пропадала.

Потом карп устал.

Я подвела его к берегу, подхватила подсаком и вытащила на мокрую траву.

Только тогда я увидела лицо.

Оно не было прилеплено к рыбе вместо головы. Наверное, это напугало бы меньше. Лицо росло из неё естественно, как будто чешуя, жабры и человеческая кожа всегда составляли одну анатомию.

Над верхней губой начиналась золотистая чешуя. Под подбородком мягко открывались жаберные щели. Щёки были широкими, влажными и бледными. Из уголка рта торчал мой крючок.

Это было лицо мужчины лет тридцати.

Незнакомого.

Глаза его были закрыты.

Я выпустила удилище. Оно упало рядом, катушка продолжала медленно вращаться.

Карп лежал на боку и хватал воздух человеческими губами.

— Господи, — сказала я.

Лицо поморщилось.

— Потише, — попросил карп. — Я только уснул.

Голос был тихим. Не потому, что рыба задыхалась. Так разговаривают люди, когда боятся разбудить кого-то рядом.

Я попятилась, споткнулась о складной стул и села прямо в траву.

— Ты кто?

— Антон.

— Какой ещё Антон?

— Ковалёв. Если это важно.

Карп открыл глаза.

Они были серыми, воспалёнными от недосыпа и совершенно человеческими. Он посмотрел сначала на меня, потом на озеро.

— Это опять вода, — произнёс он.

— Что значит «опять»?

— Мне часто она снится. Только раньше я был глубже.

Он дёрнулся, и крючок потянул уголок губы. Я увидела кровь — красную, не рыбью и не человеческую, просто кровь.

— Не двигайся.

Я сама не поняла, зачем сказала это. Наверное, потому, что передо мной было существо с проколотым ртом. Всё остальное мозг пока отложил на потом.

Я придвинулась, взяла карпа под голову и попыталась вытащить крючок. Его кожа была холодной, но под моей ладонью бился частый пульс.

— Где ты сейчас? — спросила я.

— Дома.

— Ты лежишь дома и одновременно лежишь здесь?

— Нет. Дома лежит Антон. Здесь лежу я.

— А ты тогда кто?

Карп моргнул.

— Не знаю. Я ещё не до конца проснулся.

Крючок вышел. Я отбросила его в сторону и прижала к губе рыбы край рукава. Антон смотрел на меня спокойно. Так спокойно, что страшнее становилось мне одной.

— Мне это снится? — спросила я.

— Вы всегда начинаете с этого вопроса.

— Кто — вы?

— Люди.

— А ты не человек?

— Сейчас нет.

В садке что-то ударилось о металлический обруч.

Я обернулась.

Сом метался у берега. Вода над ним пузырилась, садок ходил ходуном. Сквозь сетку я увидела белое брюхо, усы и раскрытый рот.

А потом — закрытые глаза моей матери.

Я узнала её сразу, хотя лицо растянулось по широкой сомовьей голове. Тот же маленький шрам над бровью. Те же опущенные уголки губ. Даже складка между бровями, которая появлялась у неё во сне, когда она слишком поздно ложилась.

Я бросилась к воде.

— Мама!

Сом открыл её глаза.

— Не ори, — сказала мама. — Я только после смены легла.

У меня перестали слушаться руки. Я дёргала застёжку садка и не попадала пальцами в петлю.

— Ты меня слышишь?

— К сожалению.

— Ты дома?

— А где мне ещё быть?

— Мама, проснись.

Сом забился сильнее.

— Не надо, — сказал Антон с берега.

— Заткнись!

— Не будите её резко.

— Почему?

Он не ответил.

Застёжка наконец поддалась. Я вывернула садок, и сом выскользнул в мелкую воду. Несколько секунд он лежал между моими сапогами. Материнское лицо жадно открывало рот.

Я подхватила его под брюхо и толкнула туда, где было глубже.

Сом взмахнул хвостом. Лицо матери исчезло под водой.

— Мам!

На поверхности осталось несколько пузырей.

Я достала телефон. Связи почти не было. Вызов оборвался дважды, на третий раз пошли гудки.

Мать ответила не сразу.

— Ты чего? — спросила она сонным голосом.

Я села прямо в воду.

— Ничего.

— У тебя всё нормально?

— Да. Я тебя разбудила?

— Мне снилась какая-то ***ня. Будто я под водой, а ты сверху орёшь.

Я посмотрела на карпа.

Он всё ещё лежал на траве.

— Ложись дальше, — сказала я.

— Вот для этого звонила?

— Да.

Мать выругалась и отключилась.

Я положила телефон экраном вниз.

— Объясняй.

— Я не умею, — сказал Антон. — В моём сне рыбы не разговаривают.

— Это не твой сон.

— Конечно, нет.

— Тогда чей?

Карп пошевелил хвостом. Его жабры открывались всё медленнее.

— Рыбы спят с открытыми глазами, — сказал он. — Поэтому вы никогда не замечаете, когда это начинается.

— Что начинается?

— Вы.

В озере что-то изменилось.

Сначала мне показалось, что взошло солнце и я наконец вижу дно. Потом я поняла: свет шёл не сверху.

Под водой открывались лица.

Их были десятки. Сотни.

Они проступали на карасях, щуках, окунях, маленьких серебристых рыбках, названий которых я не знала. Мужчины и женщины. Старики. Дети. Знакомые и чужие. Все лежали под поверхностью с закрытыми глазами, а рыбьи тела медленно двигались в глубине.

Я увидела продавщицу из магазина возле дома. Учителя физкультуры. Мужчину, который каждое утро выгуливал у моего подъезда белого шпица. Девочку из автобуса, всегда державшую рюкзак на коленях.

Никто из них не утонул.

Все они сейчас спали.

— Это рыбы видят нас во сне? — спросила я.

— Не совсем, — ответил Антон. — Сон обычно заканчивается, когда просыпается тот, кому он снится. А вы почему-то решили, что заканчиваетесь сами.

— Что будет, если рыба умрёт?

Он снова закрыл глаза.

— У Антона остановится сердце. Или он не проснётся. Или попадёт под машину через неделю. Сон умеет придумывать причины, чтобы не заметить пробуждения.

Я посмотрела на озеро.

Каждая рыба была чьей-то жизнью.

Каждый поплавок — будильником.

На другом берегу снова кашлянули.

Потом раздался плеск и короткий радостный возглас:

— Есть!

Среди лиц под водой началось движение. Они проходили одно сквозь другое, исчезали в иле, возвращались. Рыбы шарахались от натянутой лески.

И тогда я увидела себя.

Моё лицо было у маленького зеркального карпа. Он стоял в воде почти вертикально, удерживаемый крючком. Леска тянулась от его рта через всё озеро — к невидимому рыбаку на противоположном берегу.

Мои глаза на рыбьей голове были закрыты.

Рот беззвучно шевелился.

Я почувствовала металл у себя за щекой.

Не боль. Пока только холод.

— Нет, — сказала я.

Карп с лицом Антона дёрнулся на траве.

— Отпустите меня.

Я схватила его и бросила в озеро. Он вошёл в воду тяжело, подняв золотые брызги. Лицо мужчины мелькнуло ещё раз, уже спокойное, и ушло в глубину.

На другом берегу катушка затрещала.

Рыба с моим лицом поднималась к поверхности.

Я шагнула в воду.

Потом ещё раз.

Дно резко ушло из-под ног. Сапоги наполнились, куртка потянула вниз. Я поплыла к натянутой леске, хотя до другого берега было метров двести и я с самого начала знала, что не успею.

Холод во рту превратился в боль.

Крючок вошёл глубже.

Я попыталась закричать и захлебнулась.

Над водой кто-то смеялся, тащил меня к себе и говорил, что такой поклёвки у него ещё не было.

Берег отдалялся.

Озеро становилось небом.

А подо мной — или уже надо мной — медленно плыли человеческие лица, и каждое спало свою единственную жизнь.

Я успела подумать, что всё поняла неправильно.

Не я держала рыбу.

Рыба держала меня — все тридцать три года, обеими половинами своего маленького мозга.

Потом она проснулась.

Воздух закончился мгновенно.

Я открыла глаза на мокрой траве.

Надо мной стоял мужчина в зелёной куртке. Одной рукой он держал удилище, другой прижимал меня к земле. Его лицо было огромным и счастливым.

— Гляньте сюда! — закричал он. — Карп-то какой!

К нему подошла женщина. Наклонилась и отшатнулась.

— Господи. У него лицо человеческое.

Мужчина перестал улыбаться.

Я хотела попросить их не будить меня окончательно.

Но в этой жизни мне полагались жабры.