Отец

(часть третья)
Потихоньку Надюша привыкала к своей «новой» маме. Поначалу было сложно называть эту женщину «мама», ведь до этого момента она так называла бабушку Женю. Часто, лежа в кровати и погружаясь в сонные размышления, она пыталась прислушаться к своим чувствам и не понимала, почему внутри пусто.  Картинки, которые она рисовала себе в мечтах о матери, ничего не имели общего с той реальностью, которая складывалась. Нет, конечно, мама относилась к ней хорошо, но ниточки, которые связывают мать и дитя с рождения, так истончились за эти восемь лет, что стали почти невесомыми, как паутинки. Надя хотела проявить любовь к матери, но не всегда знала как это сделать, и из-за этого испытывала неловкость.  Иногда ей казалось, что и мать не чувствует особой нежности к ней. От этого девочке становилось не по себе, но изменить уже ничего было нельзя. Такие мысли часто ее посещали перед сном, от того он был беспокойным и чутким; каждый раз, просыпаясь утром, девочка говорила себе: «Сегодня всё будет по-другому». Но ничего не менялось, и теплоты в отношениях с матерью не появлялось. 
            
Комната, в которой они жили, была одна из самых больших в квартире: два окна, которые выходили во двор и на Неву, делали ее светлой и еще более уютной. Иногда, подставив зеркальце под лучи и поймав «солнечного зайчика», Наденька пускала его плясать по потолку, стенам, дверцам буфета и по полу — это была ее любимая забава.  На стенах висело несколько фотографий, она не знала этих людей, а может, просто не узнавала в пожелтевших ликах своих маму и бабушку. Но одна фотография всегда привлекала ее внимание: на ней был высокий ясноглазый мужчина в пиджаке, светлой рубашке и галстуке. Иногда «солнечный зайчик» замирал именно на этой фотографии, освещал лицо мужчины, которое Наденька внимательно рассматривала.

Однажды девочка не удержалась и спросила: «А кто это?» В это время мать сидела за столом, она как раз перешивала свое платье для Надюши; старушка «Singer» стрекотала, и из-под точеной немецкой иглы медленно выползала ткань. Закончив строчку, мать тяжело вздохнула: «Это твой отец». Наденьке показалось, что мать не хочет говорить на эту тему, и она замолчала. Однако мысль об отце не давала ей покоя: что с ним случилось? Он погиб? А может, он пропал без вести?


Как-то раз Наденька сидела за столом и рисовала картинку, мама накрывала на второй половине стола обед. Тут вдруг в коридоре прозвенел звонок, кто-то из коридора крикнул: «Тома, это к тебе». Мать вышла в коридор и долго не возвращалась, любопытная Надюша осторожно выглянула за дверь. В темноте коридора, рядом с матерью, едва можно было различить фигуру высокого мужчины; он был в плаще и шляпе, а в руках держал какую-то коробку — в ней смутно угадывалась кукла. Голоса матери и незнакомца звучали приглушенно, девочка напрягла слух: ей было интересно, что за человек и почему мама не приглашает его в комнату?
— Зачем ты приехал?
— Тома, нам надо поговорить, она ведь моя дочь, и я хочу ее увидеть. Она, наверное, так выросла? — голос незнакомца звучал глубоко и немного хрипло, будто он был простужен.
— Не надо морочить голову девочке и мне. Ты свой выбор сделал еще тогда.
— Тома, ну пойми, война... Ну всякое могло случиться.
— Вот и случилось, с медсестрой, — горькая ирония прозвучала в словах матери, — все, уходи и не приходи больше, не надо нам ничего от тебя.
— Куклу, на вот, возьми, пусть играет.
— Не надо, уходи, прошу.


    Мать повернулась в сторону комнаты. Надюша, испугавшись, отскочила от двери, быстро села за стол и принялась снова рисовать в тетрадке. Сердце ее стучало сильно-сильно, а пальцы до боли сжали карандаш. «Почему мама не разрешила мне увидеть папу? Ведь он приехал к нам, почему не позвала меня?» Она еще раз взглянула на фотографию на стене, и в этот момент в комнату вошла мать. Увидев устремленный взгляд девочки на стену с фотографией отца, она быстро подошла и резким движением сдернула ее, потом открыла ящик буфета и грубо швырнула туда фотокарточку. Все это происходило в полной тишине; на глазах девочки выступили слезы: «Мама, зачем?» Мать, стоя спиной к Наденьке, даже не повернувшись, сказала: «Нет у тебя отца». Девочка выбежала из комнаты, но куда идти, где можно предаться своему безраздельному горю? Это же коммунальная квартира, и здесь не спрячешься. Она дошла по коридору до вешалки; именно здесь, зарывшись в пальто —мамы и соседей, Надюша дала волю слезам.


Больше никогда они с матерью не обсуждали случившееся, но в душе Наденьки поселилась боль, которую она пронесла через всю свою жизнь.
Вскоре к ним по вечерам стал захаживать дядя Саша — невысокий, щуплый, с редкими жиденькими волосами, зачесанными назад; на обветренном загорелом лице блестели внимательные карие глаза. Он очень хорошо играл на гитаре и балалайке.


Иногда, по воскресеньям, приходили соседи, подолгу сидели за столом, пели песни, разговаривали, шутили. Каждый приносил что-нибудь из еды на стол — в то время было принято ходить в гости друг к другу и обязательно с «гостинцем». Надюша любила такие вечера: во-первых, ее всегда угощали сладостями, а во-вторых, было интересно слушать разговоры взрослых. Но больше всего ей нравилось, когда мать брала гитару и начинала петь:
«Ох, судьба моя, судьбинушка.
 Доля девичья моя,
Полюбила я красивого,
Да не любит он меня…»
Голос у мамы был глубокий, грудной, и она так пела, что действительно становилось жаль эту молодую девушку с ее безответной любовью. А потом в руки брал балалайку дядя Саша, начинал наигрывать и петь частушки, другие тоже подхватывали, и начиналось такое соревнование, кто самую смешную частушку споет — это было весело.


Дядя Саша работал в рыболовецкой артели, хорошо зарабатывал, и на столе часто стала появляться рыба: миноги, палтус, судак… Мама вкусно готовила разнообразные блюда из рыбы, но особенно любила готовить «рыбник» — это такой пирог с начинкой из разных сортов рыбы. Наденька терпеть его не могла, но под суровым взглядом матери приходилось есть. Вообще дядя Саша был веселым, щедрым, только любил выпить, и тогда он начинал громко рассуждать и даже иногда стучал по столу ладонью, таким образом доказывая свою правоту. Это не очень нравилось Наденьке, она молчала, вздрагивая при каждом таком ударе. Мать пыталась утихомирить его: «Ну всё, перестань, ребенка пугаешь». Тогда он садился на край кровати к Наденьке и говорил: «Не бойся, дуреха, я вас не обижу».


А потом дядя Саша пришел с небольшим коричневым чемоданом, и остался жить уже навсегда — с мамой и Наденькой. Вскоре табличку на входной двери под звонком поменяли, и стала Надя Егоровой — по фамилии дяди Саши. Впрочем, он уже был и не дядя, а стал «папой»: мама сказала так его называть.