Прочнее стали

 
(Безмолвный свидетель огромной силы  волн разбушевавшегося   
моря Лаптевых. Иллюминатор с гидрографического судна
«Хронометр», выброшенного штормом  на мыс Буор-Хая в
сентябре !937 года. Фотография автора.)



     Набежавшая на берег волна добавила ещё немного пены в белую ленту, окаймлявшую низменный, уже слегка подтопленный неспокойным морем берег и отхлынула за новой порцией. Я шёл вдоль побережья полуострова Меркушина Стрелка на запад. Шёл к точке с координатами 145 градусов восточной долготы и 72 градуса 35 минут северной широты. Начальной точкой моего маршрута был радиомаяк Меркушина Стрелка, на котором мы с Борисом работали, надо сказать, не покладая рук, уже две недели. На моей лоцмейстерской карте были обозначены все навигационные объекты нашего участка СевМорПути на Новосибирских островах и по берегам моря Лаптевых и Восточно-Сибирского моря от дельты реки Лена до дельты реки Индигирка. На карте были отмечены не только наши навигационные объекты, но и известные мне места, связанные с давней историей освоения этих суровых северных мест. Так вот эта точка, к которой я сейчас шёл, находилась в районе нашего навигационного знака Поварня. Надо сказать, что побережье Меркушиной Стрелки в восточном направлении от радиомаяка до берега Омуляхской губы к этому дню я уже обошёл.

     Правильнее сказать, я иду уже больше двух часов к этому навигационному знаку, который стоит в точке 144 градуса 59 минут восточной долготы и 72 градуса 34 минуты северной широты. Иду потому, что точка с координатами 145 градусов восточной долготы и 72 градуса 35 минут северной широты находится рядом с ним, но она находится в море. К ней надо было, по-хорошему, подойти по воде согласно моему плану.

     Но когда два дня назад в надежде найти хоть что-нибудь стоящее, что можно было забросить в печку, и согреть нашу холодную палатку перед очередной морозной ночью, я шёл в эту сторону, то наткнулся на неожиданную для меня находку и решил добавить в свой план еще и сухопутную часть. Каждый раз при высадке в этом удивительно суровом даже по меркам Крайнего Севера месте мои надежды, что очередной сильный шторм обязательно выбросит плавник, который в изобилии громоздится практически везде по берегам здешних северных морей, опять не оправдались. Ночевать в палатке, когда за её стенами гуляет сильный северный ветер в обнимку с морозом больше десяти градусов, было не очень комфортно. Надо было бы, конечно, прилететь сюда попозже, когда температура в этом суровом месте станет однозначно плюсовой. Однако опасения, что снег в таком случае быстро растает, и мы можем оказаться на этом просоленном насквозь кусочке тундры, постоянно заливаемой морской нагонной водой, без пресной воды, сыграли решающую роль. Я шёл по берегу моря, повторяя изгибы его белой пенной границы. Свежий холодный ветер, проносящийся над большим куском ледового поля, загнанного северными ветрами на прибрежную мель, был в эту минуту мне непрошенным и неприятным попутчиком.

     Искать дрова здесь, особенно летом, когда снег в тундре растает, довольно легко. Легко потому, что их здесь вообще-то нет от слова «совсем». Мелкие пропитанные водой веточки, замытые илом, под определение «дрова» явно не подходили. Но всё равно идёшь и думаешь –– а вдруг сегодня тебе, дураку, повезёт. Смотришь вдаль, на горизонт, вытянувшийся перед тобой в абсолютно ровную зелёную линию на краю совершенно плоской поверхности тундры, раскинувшейся перед тобой с торчащей из неё редкой щетиной из тонких травинок в лучшем случае сантиметров десять высотой. Любой предмет на горизонте, превышающий эту величину, сразу же бросается в глаза и превращается на фоне такой тщедушной низкорослой растительности в невероятно большой объект.

     Вспомнил с улыбкой в этот момент свой первый прилёт на радиомаяк Меркушина Стрелка. Хорошо запомнил, какое тогда большое разочарование я испытал, когда переполненный до краёв мечтой, что в увиденной на горизонте приземистой охотничьей избушке я точно найду соль, оставленную в ней охотником-промысловиком. Плотное резиновое мясо варёной утки-турпана ––– единственного на то время нашего продукта питания –– уже сильно надоело, к тому же без соли казалось совершенно невкусным. Так вот, когда после длинной и трудной дороги я наконец подошёл близко к избушке и с изумлением обнаружил вместо неё короткий толстый обрубок бревна, лежащий на земле, я понял, какую горькую шутку сыграла с моими надеждами эта зловредная Меркушина Стрелка. Ничего подобного этому куску дерева я здесь больше не находил. И надо сказать, что это был далеко не последний случай, когда эта стрелка ловко вводила меня в заблуждение, потому что часто увиденное на горизонте живое существо или какой-либо предмет невозможно было правильно оценить в связи с полным отсутствием на многие километры вокруг него объекта, размеры которого были бы тебе хорошо известны и с которым можно было сравнить увиденное.

     И когда эту абсолютно ровную линию горизонта после очередного шага внезапно нарушило что-то тёмное, неожиданно выросшее, как небоскрёб, в пустыне на фоне голубого безоблачного неба, я очень обрадовался. Похоже, что я наконец нашёл что-то стоящее, что может сделать температуру в нашей палатке более приемлемой для ночёвки. Не придётся опять залезать в два спальника и закрывать лицо от морозного воздуха полой верхнего мехового спальника, длинные волосы которого нахально лезли в нос и щекотали его и лицо во время сна. Я ускорил свои шаги в той мере, которую позволяла хватающая за ноги липкая грязь, сочно чавкающая под высокими резиновыми сапогами, и с надеждой на долгожданную находку устремился вперёд. Похоже, сегодня удача шла со мною рядом. Я подумал, как обрадуется Борис, когда я приволоку этот кусок дерева на нашу стоянку.

     Передо мной из земли торчал толстый, изъеденный морской водой и временем, сильно потрескавшийся плавно изогнутый довольно длинный кусок деревянного бруса. Я с трудом вытащил его из крепко державшего его липкого илистого грунта. И когда он весь оказался на свободе, я увидел большой ржавый болт, проходящий его насквозь и сильно объеденную ржавчиной гайку на нём с другой стороны. «Странно»–– подумал я. Откуда здесь эта толстая деревяшка с болтом? Мне сразу же вспомнилась Колыма. И затон Лобуя. В 1932 году это было местом базирования речного флота Колымо-Индигирского управления речного транспорта. И как напоминание о тех далёких очень не простых временах, по берегам реки остались длинные скелеты старых деревянных барж, шпангоуты которых были скреплены от носа до кормы продольными изогнутыми балками-стрингерами. Я непроизвольно посмотрел в сторону моря, откуда явно приплыл этот деревянный обломок, и у меня возникла мысль, что я, похоже, нашёл безмолвного свидетеля трагедии, разыгравшейся в этих местах много лет назад.

     Возможно, это было когда-то частью корпуса баржи ленско-колымского каравана, которые шторм посадил на мель в районе Меркушиной Стрелки. Тогда одну из барж, груженную пиломатериалами, разбушевавшееся море разломало пополам. Это были баржи Лено-Колымской экспедиции, вышедшей вечером 14 августа 1933 года из бухты Тикси, в составе ледокольного буксира «Ленин», буксиро-пассажирского колесного парохода «Революционный» и четырёх колесных буксиров «ДС-1», «ДС-2», «Леонгард» и «Колхозник» с шестью груженными баржами на буксире.

     Прошлым летом, когда мы готовились к выходу в море, наше лоцмейстерское судно «Дмитрий Стерлегов» стояло на рейде в бухте Тикси. И я тогда обратил внимание, что оно практически находилось на том же месте, где на старой фотографии 1933 года стоял караван Лено-Колымской экспедиции.

     Я бросил взгляд на большое ледовое поле, почти вплотную примыкавшее к берегу. В голове всплыли строки из судового журнала «Утром 18 августа начался шторм со снегопадом. Караван в это время находился у Меркушиной стрелки. В 19 часов на горизонте заметили стамуху — ледяную гору, стоящую на мели, и пошли к ней, чтобы укрыться под ее защитой от шторма, который разыгрался к этому времени до 8-9 баллов».

     Координаты точки, обозначенной на моей карте и в направлении которой я сейчас шёл, были указаны в телеграмме, ушедшей с борта парохода «Революционный» 20 августа 1933 года в 21час 30 минут. «Революционный» тонет. Находится долготе 145, широте 72°35;. Много пассажиров. До последнего момента буду информировать подробностях…».

     Что такое шторм девять баллов в море Лаптевых? Ты выходишь из каюты, по полу которой шумно носится, врезаясь в стены, с громким стуком взбесившаяся свора из своевременно незакрепленных тобой предметов. Огромные волны со звоном, как кувалда, с размаху бьют по корпусу и надстройкам корабля, стараясь превратить палубу под твоими ногами в пытающегося сбросить тебя на землю вздыбившегося коня. А в это время с трудом вскарабкавшееся на гребень огромной волны судно уже падает в образовавшееся перед ним водяное ущелье. И в эту минуту твой желудок зависает в тошнотворной невесомости. Это практически то же, когда самолёт проваливается в воздушную яму, но там ты сидишь, крепко пристёгнутый к креслу ремнём. А здесь тебе надо хвататься за что-нибудь надёжное, чтобы удержаться на ногах. И эта ситуация, как под копирку, повторится опять через несколько минут. Но, как говорится, это только цветочки. К тошноте быстро добавляется постоянная тяжёлая головная боль, затем сильная слабость и затуманенное сознание. Такой шторм сильно выматывает экипаж судна и, конечно, ещё больше совершенно неподготовленных к такой неожиданной проверке их вестибулярного аппарата пассажиров корабля. Через сутки такой дикой болтанки хорошо, если половина экипажа судна ещё могла стоять на вахте. И это я говорю об экипаже морского судна, а что говорить о моряках речного флота Лено-Колымской экспедиции, для которых девятибалльный шторм был, конечно, довольно редким явлением. И уже понятно, в каком состоянии были пассажиры женщины и дети, которые находились на борту этих речных плоскодонных судов, которые испытывали особенно резкую и сильную боровую качку, вызванную обрушившимся на них грозным норд-вестом.

     Из судового журнала: «На некоторых судах запас угля стал подходить к концу. Но бункеровка с барж была невозможна. Большую часть людей укачало, и они ни на какие работы не были способны».

     И это вам не шторм в тёплом Индийском океане, а шторм в северном заполярном Восточно- Сибирском море. С очередной нахлынувшей волной в борт корабля может врезаться массивный кусок плавающей льдины. К сильному ветру и огромным волнам часто добавляется густой снег. Несущийся практически параллельно воде густой белый снежный поток засыпает палубу и надстройки корабля, полностью закрывает видимость впереди корабля. Мощная корабельная сирена, ревущая во всю свою большую глотку над головой через равные промежутки, тоже совсем не добавляет позитивных ощущений в этот момент. И, ради Бога, не надо ругать море за это безобразие, а то оно осерчает и добавит к этому букету сильный мороз и мигом превратит корабль в большую неповоротливую ледяную сосульку. Да и густой туман может подкинуть для разнообразия.

     И это я говорю о том, как переносится такой шторм на борту современного гидрографического судна, такого как «Дмитрий Стерлегов». Судна усиленного ледового класса, в машинном отделении которого в эту минуту на предельной мощности работает главный двигатель –– табун из 1998 «лошадей» (1470 квт), заключенный в нём, упирается всеми своими копытами, чтобы справиться с очередной злобной выходкой северного моря. А что уж говорить о судах, предназначенных для плавания по рекам –– так называемых в народе «велосипедах»? Колёсные буксиры «Дальстрой-1» и «Дальстрой-2» имели машины мощностью 150 л/с. Буксиро-пассажирский колесный пароход «Революционный» был не намного мощнее –– 240 л/с. Самым подготовленным к такому плаванию был ледокольный буксир «Ленин», имевший прочный ледовый корпус и машину мощностью 500 л/с. Но даже и он не смог преодолеть ветер и огромные волны и вовремя подойти и оказать помощь «Революционному».

     Помощь тонущему судну оказал буксир «Дальстрой 1». Раз за разом рвались швартовы, связывающие корабли. И суда раз за разом взбесившееся море отбрасывало друг от друга. Вообще рвущийся, натянутый, как струна прочный швартовочный канат –– это довольно страшная вещь. Не дай Бог человеку оказаться на одной линии с ним и попасть под удар этого, летящего на огромной скорости тяжёлого и жёсткого троса. Ледяной волной окатило моё сердце, когда я представил себе эту страшную картину и то, что в эту минуту испытывали люди, находящиеся на борту тонувшего парохода. Состояние женщин, которых привязывали к швартовым канатам, чтобы переправить их на борт «Дальстроя 1», стоявшего в своей последней попытке спасения людей в 15 метрах от парохода «Революционный». Что чувствовали совсем маленькие дети, когда захлопывались крышки чемоданов, в которых их переправляли, и они оказывались в кромешной темноте, подвешенные на тросе над бушующим морем?

     Не знаю, смог ли этот явно старый кусок дерева сохраниться с тех далёких времён. Хотя как знать, если он был сделан из сибирской лиственницы, то наверное, это возможно. Ведь вон тот же «Хронометр» лежит на мысе Буор-Хая с 1937 года, а его деревянная мачта, закрепленная  металлическими пластинами и скреплённая у основания большим кованным болтом очень даже хорошо сохранилась. Я проверил состояние этой древесины своим острым охотничьим ножом и убедился, что она удивительно твёрдая. Словно северные ветра, постоянно дующие над песчаной косой, на котором лежит корабль, закалили и придали дополнительную твёрдость старому дереву.

     Вспомнил «Хронометр» и словно холодом пахнуло на меня из его тёмного заполненного ледяной водой трюма. Тогда совсем неожиданно для себя я свалился в до отказа заполненный водой глубокий трюм этого старого выброшенного штормом на косу Буор-Хая гидрографического судна. Камнем рухнул в угольно чёрную трюмную воду в толстом тёплом костюме на верблюжьей шерсти и по поразительно скользкому крутому ледяному склону, намерзшему под водой по правому металлическому борту судна, стремительно скатился в тёмную глубину трюма. Песок, наметенный на правый бок корабля, уже давно превратился в твёрдую, как бетон, песчано-ледяную мерзлоту и с другой стороны уже внутри судна наморозил крутой подводный склон изо льда, по которому я с большой скоростью пронёсся и погрузился с головой во весь свой немаленький рост. Волна страха накрыла меня не от того, что я сорвался с проржавевшей ненадёжной опоры, внезапно подломавшейся под ногами, а потому, что в тот момент, когда я вынырнул из воды, в трюме неожиданно стало темно и раздался оглушительный металлический звон, гулко разнёсшийся по закрытому внутреннему металлическому пространству. Я в этот момент был абсолютно уверен, что от сильного порыва ветра упала тяжёлая металлическая крышка трюма корабля. Рухнула и обломала деревянную поперечину, на которой висела лестница, по которой я спустился в трюм и похоронила меня в этой старой металлической посудине. И надо сказать, что она была сделана на совесть. Пролежав десятки лет на берегу со дня своей катастрофы в сентябре 1937 года, она осталась совершенно герметичной и дождевая, да и, наверное, штормовая морская вода, заполнившая её трюм полностью, через открытый верхний люк так и не нашла слабого места в корпусе, чтобы покинуть его. Однако ледяная вода, в которую я с головой окунулся, быстро привела меня в чувство. И я понял по падающему на тёмную воду вокруг меня густому белому снегу, что это не крышка трюма захлопнулась, а просто порыв сильного ветра покатил и ударил о борт судна пустую бочку. А внезапно повисшее над палубой корабля низкое свинцово-чёрное небо, обрушившее на палубу судна сильный и плотный снежный заряд, мгновенно погасило светлый квадрат трюмного люка над моей головой. Да и люк трюма был, похоже, уже был давно потерян в тот последний роковой для судна шторм. Тогда та первая попытка снять с борта корабля позеленевший от времени бронзовый иллюминатор, пока корабль ещё не превратился в груду металла, и не исчез засыпанный песками мыса Буор-Хая, чуть не закончилась для меня очень печально.

     Команда парохода «Революционный» до последних минут боролась за живучесть судна и спасение пассажиров судна. На борту парохода находилось много женщин и детей. Я думаю, что это в основном были жёны и дети моряков, которые вместе с судами уходили на своё новое место работы и жительства на реке Колыма. Среди них была и молодая жена капитана «Революционного» Василия Таленкова –– Александра. Зимой 1933 года они с Василием сыграли свою свадьбу. Говорили, что это была очень красивая пара. К сожалению, их семейное счастье было совсем недолгим.

     Я даже близко себе не могу представить тот ужас, который испытали жёны и дети, когда на их глазах ушёл под воду корабль с их самыми близкими и родными людьми. Молодой 28 летний капитан Таленков по старой морской традиции, по которой последним с тонущего судна сходит капитан, до последней минуты оставался на мостике своего корабля и вместе с 15 членами экипажа и 13 пассажирами мужчинами на борту ушёл под воду. 20 августа в семь часов утра

     Все женщины и дети, находившиеся на судне, были спасены самоотверженными моряками «Революционного» и «Дальстроя 1». Всего было переправлено на борт «Дальстрой 1» 48 человек –– в их числе были двадцать одна женщина и четырнадцать детей. Последнюю женщину перетащили по воде, привязав её к тонкому линю, при помощи которого швартовы подаются на причал или другой корабль. Моряки «Революционного» до последней минуты своей жизни в ледяной воде пытались закрыть течи, пробитые обломками льда в корпусе судна, и спасти корабль от гибели. Но схватка с штормовым морем была явно неравной. Разбушевавшееся море вырвало кнехты, разрушило помещение носовой кают компании, да и многие надстройки на корабле уже к этому времени были сильно повреждены. Вода, хлынувшая в пробоины, забила мелкой ледяной крошкой помпы, откачивавшие воду, и судьба его была предрешена.

     Последняя телеграмма, посланная с борта тонущего парохода радистом Лаур: «Вода дошла до пола рубки… заливает рубку… сейчас вода дойдёт до аккумуляторов… прощайте, товарищи!».

     Надо сказать, когда вода быстро заполняет коридоры тонущего судна, то под её огромным давлением деформируются внутренние перегородки и дверные проёмы и открыть двери человеку, не успевшему своевременно покинуть свою каюту, практически невозможно.

     20 августа в семь часов утра пароход «Революционный» ушёл под воду и плотное покрывало из обломков разбитого льда сомкнулось над местом его гибели.
 
     Мысль попробовать найти затонувший пароход «Революционный» у меня возникла уже давно. Это можно было сделать во время проведения лоцмейстерских работ в этом районе. Спустить с борта лоцмейстерского судна на воду промерный катер и пройтись сначала над 145 меридианом в этом районе. Оставалась сущая мелочь –– уговорить Бориса, начальника лоцмейстерского отряда. Опыт проведения работ по поиску затонувшего судна у нас с ним уже был. И, кстати, совсем недалеко отсюда –– в Янском заливе. Думаю, у нас был реальный шанс обнаружить пароход, рассчитанный на 340 пассажиров длиной 47,25метров и шириной 7,63 метра. Правда, ил на дне моря в этом районе мог основательно замыть корабль и осложнить наши поиски. Но если координаты, указанные в телеграмме, полученной с тонущего парохода, верны, то он лежит в двух километрах на север от навигационного знака. Поварня на глубине порядка шести метров. Если же опираться на координаты, которые сообщили жёны погибших моряков –– 72 градуса 30 минут северной широты и 147 градусов 40 минут восточной долготы, то он находится почти прямо напротив радиомаяка Меркушина Стрелка, в 46 километрах от берега на глубине около 8 метров согласно промерной сетке морского дна на моей карте. Надо будет как-нибудь в удобное для этого время показать свои расчёты Борису. Пусть проверит и поправит меня, если я ошибся.

     Но как назло, пазл всё никак не складывался. Борис на лоцмейстерском судне уходил на восток в близкий к этим двум точкам район дельты рек Яны и Индигирки выставлять плавучие средства навигационного ограждения, а я в это время надолго застревал, взятый в плен тяжёлым густым туманом на западе, на острове Аэросъёмка или острове Куба в дельте реки Лена.

     Порывы холодного ветра становились всё сильнее. Борис утром предупредил меня, чтобы я далеко не уходил. Прогноз обещал усиление северного ветра. Надо сказать, осмотр прибрежной тундры и всё больше негодующего моря в сильный морской бинокль не принёс никаких результатов. Если что и было выброшено тогда морем на берег, им же было утащено опять назад в море или заброшено большой нагонной водой, которая здесь является довольно частым явлением, далеко в тундру. Да и сегодня это подтверждала морская вода, медленно наползавшая на берег и постепенно закрывавшая чёрную илистую береговую полосу, по которой я шёл. Надо сказать, что эти места совсем не для гуляний. Если ветер усилится до штормового, я могу очень сильно влипнуть. Придётся шлёпать по воде, заливающей прибережную тундру, что сделает мой обратный путь намного труднее. Любителям погулять в этих местах рекомендую сначала зайти в нашу радиомаячную будку и посмотреть на тёмную отметку на её внутренних стенах и на тяжёлый блок радиомаяка, сброшенный разгулявшимся морем на пол помещения. Эта тревожная тёмная отметка на светлых деревянных стенах помещения зафиксировала подъём морской воды в результате пронёсшегося здесь недавно урагана на уровне полтора метра.

     Надо было поворачивать назад к радиомаяку. Рядом с высоким прочным навигационным знаком, сложенным из толстого бруса, у которого мы разбили свою палатку, будет значительно  спокойнее. В случае чего забросим свои вещи на его первый ярус.

     На обратном пути я дошёл до своей находки. Оттащил её подальше от уреза воды на берег большого озера. Утопил длинный болт в вязкую почву, чтобы нагонная волна не утащила его в море или не занесла вглубь тундры. Сбросил рядом с ней на мокрую землю рюкзак и присел на него. Тяжёлая вязкая дорога уже сильно вымотала меня. Смотрел на свою находку. На длинный болт, уже сильно истончённый ржавчиной. И она для меня уже не была просто куском дерева. Сидел и думал –– хорошо бы найти затонувший пароход. Поднять его якорь и установить здесь на берегу на этом роковом для его моряков 145 меридиане с закреплённой на его цевье памятной табличкой с именами и фамилиями всех ушедших с кораблём в другой мир людей. Списка погибших в открытом доступе я, к сожалению, так и не нашёл. Не нравятся мне совсем эти слова известной песни «Отряд не заметил потери бойца». Не должно быть такого.

     Думаю, этому памятнику будут не страшны ураганные северные ветра, бушующие здесь, и высокая нагонная волна. Конечно, со временем солёная морская вода источит и железо якоря. Но это будет очень не скоро. К счастью, есть более прочный и долговечный, чем камень, железо и сталь, материал для такого памятника. И этот материал называется Человеческая Память.