Степан

Долговязый Степан продолжал упорно вглядываться в мутную гладь пруда, хотя солнце уже давно скрылось за верхушками старых сосен, оставив после себя лишь рваные клочья фиолетово-розовых сумерек.

Его длинные, как у цапли, ноги, обутые в тяжелые кирзовые сапоги, глубоко увязли в прибрежном иле. Степан не шевелился. Он ждал. В деревне его считали чудаковатым: мол, человек, который может часами стоять неподвижно, глядя в воду, либо святой, либо у него не все дома. Но Степан знал то, чего не знали другие.

Он продолжал держать в руках старую, обмотанную изолентой удочку, хотя леска давно запуталась в кувшинках. Его интересовала не рыба.

Где-то в глубине, там, где вода казалась чернильной и густой, как деготь, что-то шевельнулось. Степан едва заметно улыбнулся. Он продолжал верить в легенду, которую нашептала ему покойная бабка: раз в семь лет, когда луна становится похожей на надкушенное яблоко, из омута поднимается нечто, способное вернуть то, что было безвозвратно утрачено.

Степан продолжал сжимать в кармане старую, потемневшую от времени медную пуговицу — единственное, что осталось у него от отца, пропавшего в этих местах тридцать лет назад.

Вода вдруг пошла кругами. Тишину вечера разорвал странный, утробный звук, похожий на вздох огромного зверя. Степан сделал шаг вперед, чувствуя, как холодная жижа просачивается через голенища сапог. Он продолжал идти, не боясь глубины, не боясь того, что дно может уйти из-под ног.

— Я здесь, — прошептал он, и голос его, обычно тихий и невнятный, вдруг обрел стальную твердость.

На поверхности воды показалось бледное, почти светящееся пятно. Степан продолжал смотреть, не моргая, даже когда ледяная вода сомкнулась у него на груди. Он знал: чтобы получить ответ, нужно самому стать частью тишины.

Степан продолжал идти вглубь, пока вода не скрыла его с головой. А на берегу осталась лежать лишь только брошенная удочка, которая вдруг сама собой дернулась, словно на крючок попалось что-то невероятно тяжелое.

Деревня спала. Никто не видел, как над прудом на мгновение вспыхнул яркий, почти ослепительный свет, а потом всё стихло. Утром на берегу нашли только пуговицу, лежащую на самом краю мостков. Степана больше не было, но в деревне с того дня перестали бояться омута — вода в нем стала прозрачной, как слеза, и в ней, если присмотреться, можно было увидеть отражение себя, счастливого и довольного жизнью, или человека, который наконец-то нашел то, что искал всю свою долгую, нескладную жизнь.