Притча. Время ещё есть

Жил-был человек.

В детстве он был обычным ребёнком, как все. Он смеялся над солнечными зайчиками, радовался снегу и умел быть счастливым просто так — оттого, что живёт.

Но однажды он остался сильно недоволен. У друга появилась дорогая игрушка, а у него — нет. И в душе его случилось нечто странное: будто трещинка появилась и в неё просочилось недовольство.

Потом он стал недоволен уроками в школе. Потом учителями — и родителями заодно. Потом научился испытывать недовольство одноклассниками, потом однокурсниками. К тридцати годам он стал виртуозом недовольства: он был недоволен начальством, женой, детьми, родным городом, погодой, ценами и всем мироустройством в целом. А под конец — и собственной жизнью.

Он не заметил, как недовольство стало его родным языком. Он говорил на нём свободно, без словаря. Он просыпался с ним и засыпал с ним. И ему казалось, что это не привычка, а мудрость: ведь только дураки всем довольны.

В то утро жена, улыбаясь, поставила рядом с ним чашку с чаем и ласково коснулась его плеча — а он, не оборачиваясь, процедил: «Не мешай». Жена торопливо убрала руку.

А потом случилось непредвиденное.

Переходя дорогу и ворча на что-то (он и сам потом толком не мог вспомнить, на что — кажется, на лужи), он не услышал гудка. Удар. Темнота. И он, будто выскользнув из тесного рукава, вылетел из тела.

Человек оказался в странном пространстве. Не было ни верха, ни низа, ни холода, ни тепла — только бескрайняя тихая звенящая пустота. С одной стороны сидел странный старец — древний, с лицом, похожим на выветренный камень, чьи глаза светились глубже, чем все звёзды вместе. На коленях у него лежал инструмент, похожий на гусли, но струны его были сплетены из света. С другой стороны висела планета Земля.

Старец ударил по струнам — и человек ахнул.

Земля вдруг предстала во всей красе: свежая, голубая, искрящаяся чистыми энергиями, словно капля росы на рассвете. Она дышала, как живое сердце, в такт струнам. Человек раскрыл рот от восхищения.

Старец ударил по струнам ещё раз — и на планете появились люди. А вместе с людьми появилось и нечто странное: тёмные, вязкие, как слизь, образования. Сначала — едва заметные капли, потом — струйки, потом тёмные склизкие щупальца мало-помалу опутывали всю планету.

— Что это? — спросил человек, показывая на неприятные щупальца.

— Это людское недовольство, — ответил старец.

— Разве так бывает?

— Именно только так и бывает. Великое зло редко, а недовольство рождается каждое мгновение. Каждое «мало», каждое «не так», каждое «почему у меня хуже, чем у других» — капля этой слизи.

Старец ударил по струнам с новой силой.

Планета стала совсем тёмной. Лишь редкие искорки света пробивались сквозь тьму склизкой субстанции — маленькие, упрямые, живые. Планета кряхтела, сотрясалась, расширялась, пытаясь избавиться от этого мерзкого покрова, — и вдруг… взорвалась с неимоверной силой и разлетелась во все стороны мелкими кусочками.

— А это то, что с ней скоро случится, — печально произнёс старец.

Человек стоял оглушённый. Куски планеты ещё кружились в пустоте, словно угольки догорающего костра.

— Но я же… — прошептал он. — Я же просто ворчал. Я никого не убил, ничего не украл. Я просто был недоволен. Разве я виноват?

Старец ничего не ответил. Он лишь тронул одну струну.

И человек увидел себя. Вот ему шесть лет, и он держит игрушку — чужую — и впервые чувствует, что его жизнь какая-то «не такая». Вот он, подросток, хлопает дверью перед носом матери: «Да что вы понимаете!» Вот он ворчит на жену, на двойку сына, на дождь, на машину соседа, на новости, на страну. И с каждым ворчанием из его груди сочилась — едва видная, но настоящая — тёмная, противная, слизкая капля. И стекала вниз, к земле.

Он смотрел на свою жизнь — и видел не красивые и яркие картинки из своего прошлого, а речку. Маленькую, мутную речку, впадающую в океан слизи.

— Каждый из вас сочится по капле, — тихо сказал старец. — Недовольство одного — всего лишь капля. Но вас — миллиарды. И капли ваши сливаются в ручьи, ручьи — в реки, а реки — в тот покров, под которым планета уже задыхается.

— Но подожди! Без недовольства ничего бы не менялось! — вдруг вспылил человек, будто ухватившись за последнюю опору. — Люди строят, лечат, идут вперёд, потому что недовольны! Ты предлагаешь мне стать всем абсолютно довольным?
Старец покачал головой.

— Недовольство бывает двух родов. Одно, наполненное энергией света, видит стену и действует во благо — строит в ней дверь. Другое, наполненное тёмной субстанцией, проклинает дождь. Первое — созидает. Второе — сочится мерзкой слизью. Сорок лет ты сочился.

— Но искорки! — воскликнул человек. — Что за искорки пробивались сквозь эту слизь?

Старец впервые улыбнулся. Он тронул струны — и картина изменилась: планета всё ещё была объята мерзкими щупальцами, но искорок на ней стало больше.

— Это благодарность, — сказал старец. — Искреннее «спасибо». Восхищение. Радость просто так. Миг, когда человек останавливается и говорит: «Как же хорошо». Смех. Нежность. Любовь. Искорки благодарности хоть и малы, но живы — они горят. И пока они горят — планета ещё держится.

Человек вглядывался в искорки. И вдруг в одной из них он узнал… себя. Маленького мальчика, который смеётся над солнечным зайчиком.

— Это… я?

— И ты. И в тебе были искорки. Но ты обменял их на капли слизи — и не заметил.
Тишина звенела. Человек чувствовал то, чего не чувствовал очень давно: он ощутил лёгкий ветерок, свежий и тёплый, как в детстве. Нечто похожее на чувство радости.

— Можно ли… изменить это? — спросил он, не оборачиваясь. — Этот взрыв. Это судьба?

— Судьба — это то, что случается, если никто не меняется, — ответил старец. — Струны ещё звучат. Пока они звучат — есть время.

— Но что мне делать? Я один. Моя капля — что она решит?

— Капля не решает, — перебил старец. — Но один человек, который перестал быть вечно всем недоволен, — как искра в сухой траве. Люди видят свет и вспоминают, что и в них он есть.

Старец снял руки со струн и посмотрел человеку прямо в глаза.

— У тебя есть выбор. Остаться здесь и смотреть, как всё кончится. Или вернуться. Но знай: ты вернёшься в ту же жизнь, которой был недоволен. К той же жене, к тому же начальнику, к тому же дождю и к тем же лужам. Снаружи не изменится ничего.
— Тогда какой смысл? — в отчаянии воскликнул человек.

— Смысл в том, — мягко сказал старец, — что изменишься ты. Ты увидишь то, что отказывался видеть сорок лет. Увидишь, что лужи блестят. Что рука жены — тёплая. Что сын смеётся, как ты в детстве. Ты научишься обменивать капли на искорки. Это трудно. Труднее, чем быть недоволен. Недовольным быть легко — особых усилий не надо. А вот благодарность — это работа. Но это та работа, которая сохраняет свет в душе и уничтожает эту мерзкую слизь.

Старец ударил по струнам в последний раз — и человек полетел вниз.

Он очнулся от писка приборов. Боль. Белый потолок. Больничный запах. И первая, родная, привычная мысль уже начала было подниматься изнутри: «Ну вот, допрыгался. И угораздило же, да ещё в этой дыре…»

И вдруг он вспомнил. Старец. Струны. Планета, покрытая мерзкой слизью. Искорка — маленький мальчик, смеющийся над солнечным зайчиком.

Человек остановил мысль на полпути. Как останавливают качели.

Сквозь щель в занавеске пробивался луч света — тонкий, пыльный, живой. На стуле у кровати сидела жена и держала его за руку, седая от трёх бессонных ночей. А за окном, за стёклами, был его город. И лил дождь. Тот самый, который он частенько ругал.

Он сжал руку жены. Рука её была тёплой. Он совсем забыл, как тёплой, — и прошептал хрипло:

— Спасибо.

И далеко-далеко, в пространстве, где нет ни верха, ни низа, старый старец улыбнулся и тронул струну. На тёмной планете, в том самом месте, где человек только что научился видеть свет, вспыхнула новая искорка — маленькая, упрямая, живая.

Струны звучали. Время ещё было.