Мария Савина. Бенефис 1900 года

Мария Савина. Бенефис 1900 года

(Очерк из «Правительственного Вестника» № 15 от 20 января и № 23 от 29 января 1900 года)

Редактор: Андрей Меньщиков

19-го января, в Мариинском театре состоялся бенефис заслуженной артистки Императорских театров Марии Гавриловны Савиной, данный ей за двадцатипятилетнюю службу.

Высокодаровитая юбилярша появилась в разнообразных ролях своего обширного репертуара, в пьесах Гоголя, Островского, Тургенева, а именно: Марьи Антоновны («Ревизор»), Глафиры («Волки и овцы»), Тугиной («Последняя жертва») и Дарьи Ивановны («Провинциалка»).

Блестящий спектакль, прошедший с обычным для Императорских артистов ансамблем, при переполненном театре, был сплошным рядом оваций по адресу превосходной артистки, являющейся истинным украшением русской драматической сцены за последнюю четверть века.

Неофициальное чествование началось еще до начала спектакля: в 7 часов вечера товарищи-артисты устроили М. Г. торжественную встречу около уборной.

Официальное чествование на сцене, при поднятом занавесе, происходило почти в конце спектакля, после сцен из комедии Островского «Волки и овцы».

Многочисленные депутации от различных театральных обществ и от артистов всех трупп Императорских и некоторых частных театров, читавших приветственные адреса и подносивших подарки, были наглядным доказательством, как высоко ценит русское общество несравненное дарование М. Г., как велики ее заслуги в области русского драматического искусства и как прочны симпатии ее бесчисленных поклонников.

Во всех приветствиях единодушно признавалось, что чествуемая артистка — гордость русского театра, что звезда ее славы до сих пор горит немеркнущим светом, и что она первая доказала, что русское драматическое искусство стоит не только не ниже заграничного, а напротив выше — по сценической правде, простоте и естественности.


Чествование М. Г. было в полном смысле слова праздником русского театра, одной из тех светлых страниц в его истории, которые не могут и не должны забываться.

Истекшее еще 9-го апреля 1899 года двадцатипятилетие служения М. Г. родному искусству замечательно и поучительно во многих отношениях, и поэтому небезынтересно припомнить главнейшие факты из жизни и деятельности высокодаровитой премьерши Александринского театра.

С полным основанием М. Г. могла сказать: «сцена — моя жизнь».

Действительно, она родилась (30-го марта 1854 г., в Каменец-Подольске) в семье, не чуждой драматическому искусству: отец ее, Г. Н. Подраменцов, еще будучи учителем рисования в каменец-подольской гимназии, выступал на сцене местного театра, а в конце 50-х годов всецело посвятил себя драматическому искусству (под фамилией Стремлянова); мать М. Г. тоже была артисткой.

Призвание к сценической деятельности сказалось у М. Г. в очень юных годах: восьми лет она выступила в роли маленькой Флоретты в драме «Эсмеральда»; затем М. Г. исполняла роли мальчиков-подростков в комедии Чернышева «Испорченная жизнь» (в Одессе) и комедии Островского «Бедность не порок» (в Киеве).

15-ти лет она приняла, вместе с отцом, скромный ангажемент в Минск, всего за 30 рублей в месяц, с условием играть водевили и оперетки.

Следующим городом, видавшим первые шаги М. Г. на сцене, был Харьков, где она с большим успехом сыграла роль Сонечки в комедии «Капризница», и где вышла замуж за актера Савина, бывшего морского офицера.

После свадьбы молодые уехали в Калугу, а оттуда — в Нижний Новгород, где ее увидел П. М. Медведев, бывший режиссер, а ныне артист Александринского театра, сразу оценил молодое дарование и пригласил М. Г. в Казань, где в то время держал антрепризу.

Об этом подготовительном периоде своей деятельности сама М. Г. отзывается таким образом: «В Казани началась, в сущности, моя карьера; и всем успехом я обязана П. М. Медведеву и А. И. Шуберту.

Они буквально муштровали меня и нередко доводили до слез».

Первая актриса, прослужив полтора или два месяца, скрылась внезапно, не выдержав равнодушия публики, и весь репертуар до поступления Стрепетовой (в январе 1872 г.) очутился на моих плечах; приходилось играть по две роли в день — в комедии и оперетке.

Из Казани Савина уехала в Саратов, где сыграла целый ряд ответственных ролей, как, напр., Кати — в комедии «По духовному завещанию», Глаши — в «Каширской старине», Наташи — в «Приемыше», Даши — в «Мишуре».

По вторичному приглашению Медведева, М. Г. играла в Орле, а в 1872 г. опять возвратилась в Саратов, причем исполняла уже исключительно драматические роли, в 1873 г. была проездом в Москве, где сыграла роль Анны Львовны в комедии «Андрей Степанович Бука» на сцене общедоступного театра, а сезон 1873—74 года опять служила в Саратове, где была неизменной любимицей публики, сумевшей еще в то время оценить большое дарование молодой артистки.

Приехав в 1874 году, Великим постом, в Петербург, с целью посоветоваться с докторами, М. Г. выступила 17-го марта в зале Благородного собрания, в ответственной роли Елены Васильевны в драме Антропова «Блуждающие огни».

Дебют этот, устроившийся случайно, вследствие неожиданной болезни актрисы, которая должна была играть роль Елены Васильевны, решил судьбу М. Г.

На спектакле присутствовало немало заядлых театралов и артистов Императорских театров, между которыми находился и покойный Нильский, бывший в хороших отношениях с директором.

Недюжинное дарование двадцатилетней артистки сразу обратило на себя внимание знатоков дела, и М. Г. были даны три дебюта на сцене Александринского театра, чтобы, вероятно, проверить ее провинциальную известность.

Первый дебют состоялся на Александринской сцене 9-го апреля 1874 г.

М. Г. выступила в комедии В. Крылова «По духовному завещанию», в роли швейки Кати, и в одноактной пьесе Ростиславского «Она его ждет». Успех дебюта был велик и несомненен.

Автор комедии «По духовному завещанию» в одной из газет писал о дебютантке, между прочим, следующее: «Г-жа Савина — артистка еще очень молодая среднего роста, с приятным подвижным лицом и хорошим органом. К этим данным мы должны прибавить заметное старание в актрисе разработать роль, создать ее, воспользоваться своеобразно не только положением, но часто даже просто фразою, словом, жестом... Самые ошибки говорили в пользу актрисы. Если она не все выражала так, как следовало, то все-таки выражала по-своему, и заметно было, что она думала, соображала, что сделанное явилось не безделкою, случайной выходкой, а было результатом работы и мысли... Лучше всего удались артистке сцены второго действия, исполненные иногда с выдающейся грацией и мимикой».

Еще более сочувственный отзыв после первого выхода М. Г. на Императорскую сцену помещен в газете «Голос».

Приветствуя появление в Александринском театре давно уже невиданного «крупного таланта», рецензент замечал далее: «Г-жа Савина... в комедии «По духовному завещанию» художественною простотою, естественной декламацией и серьезным отношением к условиям сценического искусства произвела на всех приятное впечатление, вызвала громкие рукоплескания, сопровождавшие каждый выход даровитой дебютантки. Г-жа Савина молода, хороша собой и обладает богатыми природными средствами, — всеми данными, необходимыми для той сценической иллюзии, без которой художественное исполнение невозможно. Читает г-жа Савина внятно, раздельно... Каждое ее слово слышно и понятно, вследствие правильной интонации, соображенной с данным моментом сцены. Дебютантка держит себя непринужденно, не рисуется, не ломается, но никогда, ни в монологах, ни в репликах не забывает, что она на сцене, и твердо выдерживает роль, сосредоточивая все внимание на ход пьесы и не развлекается созерцанием партера и лож... Так как в клубах нам удалось видеть эту артистку и в драматических ролях, то после испытания, столь удачно выдержанного ею на официальной сцене Александринского театра, мы имели основание думать, что она и в этом жанре может занять видное место».

На втором дебюте, 16-го апреля 1874 г., Савина, по отзывам тогдашних газет, покорила самых холодных и равнодушных зрителей искренностью и простотою своего тона.

М. Г. выступила в роли Нади в пьесе Островского «Воспитанница». Рецензент «Голоса» писал об этом спектакле, между прочим, следующее: «Г-жа Савина ясно показала нам, что если "артисткой" в высшем значении этого слова она еще сделаться не успела, но натура у нее весьма богатая задатками и артистическое чутье редко ей изменяет. Преобладающее качество в игре г-жи Савиной — простота, еще не доведенная в отношении формы до полного художественного совершенства, но все-таки развитая настолько, что зритель невольно подкупается ею и сочувствует даровитой актрисе, тем более, что и внешние данные, как известно, говорят в ее пользу».

После третьего дебюта (роль Зины в пьесе «Ангел доброты и невинности»), М. Г., встречаемая и провожаемая единодушными рукоплесканиями, была, наконец, принята в состав труппы Александринского театра, на роли ing;nue. Контракт был заключен с нею на три года, с относительно небольшим вознаграждением.

Вскоре М. Г. показала, что она вполне сложившаяся артистка «в высшем значении этого слова», и что блестящее дарование ее растет не по дням, а по часам.

Это было 27-го сентября 1874 г., в бенефис Малышева, на первом представлении драмы Н. А. Потехина «Злоба дня». Главную роль (Елены Градобоевой) исполняла М. Г. и воочию доказала, что в лице ее Петербург приобрел серьезную драматическую артистку-художницу, одаренную творческим вдохновением. С необыкновенным искусством молодая артистка воспользовалась всеми эффектными моментами своей роли и окончательно завоевала симпатии публики; благодаря Савиной, произведение Потехина, довольно слабое с художественной точки зрения, выдержало 28 представлений подряд.

Еще более укрепилось мнение о первоклассном даровании М. Г. после ее первого бенефиса (7-го октября 1874 г.), для которого бенефициантка возобновила комедию «Мишура» А. А. Потехина. Личность Даши при новом исполнении предстала в совершенно ином свете, и образ простой девушки, всем жертвующей для любимого человека, вышел глубоко поэтичным. По словам «Хроники петербургских театров», составленной А. И. Вольфом, автор «Мишуры» был так доволен новою Дашею, что сказал: «Теперь можно опять писать для сцены».

И роль Елены Градобоевой, и роль Даши были полным торжеством таланта молодой артистки, первой серьезной победой ее в области драматического искусства, первой яркой вспышкой ее разнообразного дарования, над развитием и совершенствованием которого М. Г. неустанно работает до настоящего времени.

Насколько сильное впечатление произвела она на знатоков дела в обеих ролях, свидетельствуют только что появившиеся в журнале «Театр и Искусство» воспоминания В. А. Крылова, в которых он, между прочим, говорит: «Братья Потехины знали Савину еще в провинции; Николай Потехин готовился поставить на сцену свою пьесу «Злоба дня». Он поручил главную молодую женскую роль Савиной, и она своим исполнением захватила всю публику. Сцена, из которой девушка случайно подслушивает, как ее мать высказывается в любви к любимому ею самой молодому человеку, составляет перелом роли. Тяжелое страдание сказалось в мимике артистки, она как-то невольно дрогнула и инстинктивным движением рук как бы отстранялась от подходившей к ней соперницы, с ужасом повторяя: «Не подходите! Не подходите!» Выражение глубокого драматизма, обусловливающего всю дальнейшую судьбу девушки и ее самоубийство, вырвалось непритворным вдохновением таланта.

Вскоре после этого Савина играла пьесу другого Потехина, Алексея; в свой бенефис она поставила его комедию «Мишура». Артистка с тонким изяществом разработала роль во всех подробностях любви, колебаний, негодования, упреков. Я живо помню этот первый ее бенефис; я сидел рядом с Сувориным, и мы приветствовали артистку как что-то новое, давно неожиданное, давно желанное. Суворин потом в своей рецензии сравнил Савину с тогдашней любимицей Михайловского театра, г-жою Делапорт, что было громадной похвалой, потому что слава этой артистки, как выдающейся знаменитости, гремела в столице. Я был очень счастлив; я принимал большое участие в судьбе Савиной с первого ее шага: случалось целыми часами разговаривал с ней о ее ролях, — и этому ее успеху я радовался, как светлому празднику».

За двадцать пять лет служения русскому драматическому искусству, М. Г. выступала на образцовой сцене несколько тысяч раз, исполнив более трехсот ролей, причем наибольшею интенсивностью работы отличались первые семь сезонов: за этот промежуток времени (1874—1881) премьерша Александринского театра исполнила 112 ответственных ролей. Только немногие из записных театралов, одаренных художественным вкусом, критическим чутьем и знанием истории нашего театра, могут оценить творческую деятельность М. Г. во всем ее объеме; только видевшие высокодаровитую артистку во всех ролях ее обширного репертуара могли бы дать полную характеристику четвертьвековой напряженной, нервной работы М. Г. на подмостках нашей образцовой сцены. К сожалению, такого труда никто не предпринимал, — труда не компилятивного, не с чужих слов, не склеенного из отрывков чужих воспоминаний, а вполне самостоятельного, воодушевленного любовью к делу. Если бы такой труд был иллюстрирован художественными рисунками, наглядно изображающими М. Г. во всех ее ролях, — получилась бы высокоинтересная книга, в которой талантливое перо соперничало бы с метким, бойким карандашом или кистью. Теперь имеются только отрывочные, хотя подчас и талантливые, воспоминания о тех или других годах деятельности М. Г., о тех или других ролях, почему-либо обративших особенное внимание.

После «Злобы дня» и «Мишуры» новым торжеством таланта Савиной было появление её, 11-го января 1878 года, в роли Елены Васильевны Карминой. Это был бенефис высокодаровитой артистки, и в первый раз шла пьеса Н. Соловьева «Женитьба Белугина», до сих пор не сходящая с репертуара столичных и провинциальных сцен.

Роль Карминой М. Г. может отнести к числу лучших своих созданий. Она верно изобразила умную, добрую девушку, испорченную нелепым воспитанием и светскою праздностью. Она сумела придать ей такие типические черты, что зрителю казалось, будто он на днях еще видел Кармину на одном из петербургских журов. В том же году, во второй свой бенефис, М. Г. произвела решительный фурор и увлекла всех в «Марусе», особенно в той сцене, когда она видит отца, возвращающегося с дуэли невредимым. 1878 год закончился так же счастливо для Савиной, как и начался: в конце его она выступила в пьесе Шпажинского «Майорша». Вот что говорится по этому поводу в «Хронике петербургских театров» А. И. Вольфа: «Автор не придал Фёкле никакого определенного характера, а набросал только эскиз какого-то полудикого существа, полного цинизма и эксцентричности, доведенных почти до пределов невозможного. Ясно, что артистка, исполняющая эту роль, не имеет надобности очень заботиться о придании значения каждому слову и обдумывать роль до самых мелочных подробностей, чтобы сделать из нее что-нибудь цельное; достаточно ей воспользоваться некоторыми особенно выдающимися моментами. Такие роли вполне с руки Савиной. При ее пылкой, кипучей и страстной натуре и склонности к увлечению трудно, конечно, ставить себя в определенные рамки и подчиняться во всем требованиям автора. Зато она мастерски умеет распорядиться данным ей материалом и извлечь из него то, что ей нужно для произведения полного эффекта. Своим обширным, хотя не сильным голосом она владеет как никто, и когда требуется, в нем слышны и слезы, и рыдания. Оживленной мимикой и глазами, полными огня, она дополняет высказываемые ею слова. Наэлектризованная публика приходит в восторг и не справляется о том, так ли следовало передать сцену и выдержан ли характер лица. Из театра зритель выносит сильное впечатление, не подвергая его анализу. А критика? — Артистам и публике нет до нее никакого дела. Возвращаясь к «Майорше», скажу, что пьеса и Савина произвели фурор».

Конечно, составитель «Хроники» в последних строках погрешил против истины: артисты очень внимательно прислушиваются к отзывам печати честной, нелицеприятной; почитывают газетные рецензии о театре и публика. Что касается Савиной, то в роли Фёклы она действительно высокохудожественно выдержала характер русской натуры, полной огня, жизнерадостности и, по меткому выражению И. Л. Щеглова, написавшего к савинскому юбилею превосходный этюд-характеристику несравненной артистки, «своеобразного, предательски-неуловимого, как бы „русалочьего“ кокетства». Щеглов вспоминает, между прочим, из «Майорши» одну сцену, когда Андрей Карагин умоляет Фёклу прийти на свидание «под ракиту» на заветное место. За одну фразу — «Нет... уже лучше под ракитой!», сопровождавшуюся игрою насмешливых огоньков лукавого взора и коротким, поддразнивающе-сокрушенным вздохом, — артистку вызывали всем залом пять раз подряд. Такие вдохновенные моменты, свойственные только крупным талантам и свидетельствующие об угадывании одним штрихом общих черт всей сути сложной натуры, — яркое доказательство, насколько верно понят был М. Г., может быть, и не дорисованный автором характер «Майорши».

Редкая способность отделывать роль до мельчайших деталей, отшлифовывать и придавать ей блеск драгоценного камня, по отдельным намекам и штрихам воссоздать целый образ, возводить в «перлы создания» несовершенное, недоговоренное автором — все это в полной мере сказалось 17-го января 1879 года, когда в свой бенефис М. Г. появилась в роли Верочки в тургеневской комедии «Месяц в деревне». «Хроника» упомянула об этой роли только в двух словах, что «бенефициантка приготовила роль под руководством самого автора и он остался вполне довольным». А. И. Вольф и в этом утверждении опять погрешил против истины. Как видно из воспоминаний М. Г. о знакомстве ее с И. С. Тургеневым, недавно появившихся в журнале «Театр и Искусство», никакими указаниями автора «Месяца в деревне» М. Г. не пользовалась и познакомилась с И. С. незадолго до своего бенефиса. Появление Савиной в роли Верочки было совершенною неожиданностью для Тургенева, который сидел во время спектакля в директорской ложе. Вот как рассказывала об этом бенефисе сама М. Г.:

«Это был один из счастливейших спектаклей в моей жизни. Я священнодействовала... Мне совершенно ясно представлялось, что Верочка и я — одно лицо; что делалось в публике — невообразимо! Иван Сергеевич весь первый акт прятался в тени ложи, во втором публика его увидала, и не успел занавес опуститься, как в театре со всех сторон послышалось: „Автора!“ Я бросилась в комнату директорской ложи и, бесцеремонно схватив за рукав Ив. С., потащила его на сцену ближайшим путем. Мне так хотелось показать его всем, а то сидевшие с правой стороны не могли его видеть. Ив. С. очень решительно заявил, что выйдет на сцену, он признает себя драматическим писателем, а это ему „и во сне не снилось“, и потому он будет кланяться из ложи, что сейчас и сделал... После третьего действия (сцены Верочки с Натальей Петровной) Ив. С. пришел ко мне в уборную, взял за обе руки, подвел к газовому рожку, пристально, как будто в первый раз видел меня, стал рассматривать мое лицо и сказал: „Верочка... я даже не обращал на нее внимания, когда писал... Все дело в Наталье Петровне... Вы живая Верочка... Какой у вас большой талант!.. Я чувствую себя Верочкой“, т. е. семнадцатилетней девочкой, услыхав такие слова, ничего не могла придумать умнее, как подскочить, обнять и крепко поцеловать этого милого, чудного автора».

В. А. Крылов и И. Л. Щеглов, вспоминая об исполнении Савиной роли Верочки, которую теперь артистка, конечно, не может уже играть по весьма понятным причинам, единодушно отзываются в самых восторженных словах. Первый, например, замечает, что пред зрителем «в продолжение каких-нибудь трех часов развивается целая жизнь прелестного существа во весь его рост, начиная веселым детством, играми, пусканием бумажного змея, переходя к трепетной любви, к первым женственным импульсам девушки и далее к созревшей страсти женщины, со сценой горячей ревности и отстаивания своих женских прав». Второй признает образ Верочки одним из нежнейших образов, когда-либо созданных Савиной. «Этот трогательный образ, — вспоминает И. Л. Щеглов, — сейчас перед моими глазами, как живой: симпатичная головка с заплетенной косой и детски-наивным личиком, коротенькая, институтская блуза с белым передником, в руке бумажный змей... Но на этом тонко-выразительном детском личике в продолжение двух-трех часов, что идет пьеса, зритель мог читать, как в раскрытой книге, всю историю зарождения и развития первой девической любви, целую, так сказать, симфонию сокровеннейших и нежнейших чувств, таившихся в глубине непорочного сердца бедной Верочки...»

Играя в начале своей сценической деятельности в Александринском театре чуть ли не каждый вечер, создавая новые капитальные роли два раза в месяц, М. Г., конечно, не могла всегда оставаться на высоте строгих художественных требований. Нужно только удивляться гибкости и неутомимости дарования артистки, последовательно появлявшейся в ролях: сельской учительницы в пьесе «На пороге к делу», Маргариты Готъо — в «Как поживешь, так и прослывешь», Сашеньки — в «Искорке», Кондыревой — в «Нищих духом», Вари — в «Дикарке», Натальи — в «Нашем друге Неклюдове», Оли — в «Светит да не греет», Лизы — в «Сидоркином деле», крестницы — в «Фофане», Беатриче — в «Много шуму из ничего», Марьи Антоновны — в «Ревизоре», и проч. В памяти всех театралов особенно запечатлелись савинские воссоздания таких ролей, как Кондырева, Варя и Марья Антоновна. В «Нищих духом» М. Г. необыкновенно трогательно изобразила чистую любовь новой Маргариты Готъо к благородному юноше; в «Дикарке» — она дала совершенно своеобразное, чисто русское воплощение типа девушки-«цыганки»; в «Ревизоре» — типы жеманной провинциальной барышни, кокетничающей с приезжим петербуржцем. По верному замечанию В. А. Крылова, артистка впервые сумела из роли Марьи Антоновны создать цельный тип и соединить изящество и живописность с чертами невежества и неблаговоспитанности в сцене с матерью.

Не чувствуя склонности, по свойству своего дарования, к репертуару классическому, убедившись по нескольким пробам, что трагический стиль, всегда до некоторой степени условный, чужд её художественной натуре, Савина сосредоточила все внимание на изучении современной женщины во всех разнообразнейших и мельчайших настроениях и оттенках. Она создала целую галерею женских типов Островского, она угадывала чутьем стремление наблюдательных, но менее даровитых, чем Островский, авторов уловить и изобразить новые запросы русской женщины, новые душевные движения. Оставаясь всегда реалисткою, М. Г. одинаково хороша и в драме, и в комедии, заставив некоторых своих поклонников утверждать, что будто бы её дарование — по преимуществу комическое. Самородный талант М. Г., развитый работою и наблюдательностью, сумел перевоплощаться в самые противоположные типы, начиная с покорно-самоотверженных до крайне распущенных. Владея всеми доступными для актрисы техническими средствами, Савина должна быть названа художницей в полном смысле этого слова. Стоит, например, вспомнить, как Савина-Ранцева умирает, какой тайной мимики владеет она, чтобы изобразить последние минуты Ольги Ранцевой, с той ужасной правдой, подобной самой смерти. Стоит вспомнить сцену из комедии Островского «Трудовой хлеб», где Савина, изображающая сироту Наташу, отдает мнимому жениху Копрову последние заветные деньги. Она как бы произносит целый мимический монолог, необыкновенно ярко и художественно дорисовывающий недосказанное автором. Недаром же А. Н. Островский сказал, что «Савина при своих средствах должна сводить публику с ума». Стоит припомнить, что все наряды несравненной артистки отвечают характеру данного лица, общему колориту, а нередко и настроению известного акта. Стоит, наконец, припомнить, как М. Г. умеет какою-нибудь пустою мелочью в наряде подчеркнуть самую сущность характера героини пьесы. Все это, конечно, бывает продиктовано глубоким пониманием изображаемого лица в соединении с тонким художественным тактом.

Серебряный юбилей застал М. Г. в полном расцвете ее первоклассного дарования. Если годы не позволяют ей исполнять наивных девочек, вроде Верочки и Вари, то для нее доступно еще множество женских ролей, в которых она то по-прежнему чарует прелестною грацией, то потрясает душу проникновенным драматизмом. Поражая знатоков артистическою законченностью отделки, М. Г. в таких, например, пьесах, как «Вторая жена» или «Идиот», может считаться образцом сценической виртуозности. Заставив говорить о себе за границей, убедительно доказав, что русское драматическое искусство стоит на степени, равной с искусством других цивилизованных народов, М. Г. никогда не погрешила против того художественного реализма, провозвестниками которого в нашей литературе были Пушкин и Гоголь. В ней нет искусственного пафоса, в ней всё жизненно, просто, искренно, её чарующая прелесть — в простоте и правде, её игра — поэзия правды, и в этом таится обаяние её таланта, который, несомненно, ещё долгие годы будет пожинать заслуженные лавры.