Финальная кода волтона

       Непроницаемое стекло пропускного тамбура со светящейся надписью «Не двигаться!» пристально изучало мою физиономию. Чтобы занять себя и не мешать умной автоматике, я, как обычно, разглядывал заклёпки на раме турникета. Пусть смотрит — не жалко. В свои двадцать семь я, по-моему, выглядел не старше двадцати пяти. Не рохля какой-нибудь. Осанка опять же... Надпись погасла. Клац! Щелчок электронного замка дал понять, что система потеряла ко мне интерес. Пока потеряла. Что ж, вперёд! В смысле, на хрен отсюда.
       Солнце скрылось за крышами ведомственного квартала Конгломерации, когда две трети дороги остались позади. Я продолжал спокойно бежать посередине широкой жёлтой полосы. Разметка под ногами обозначала маршрут, отклоняться от которого нежелательно. Каждый день, одиннадцать лет к ряду — туда-сюда, туда-сюда. Я давно мог бы бегать этим путём с закрытыми глазами, но любое изменение будничных действий сразу привлечёт внимание. А этого не надо! К таким второсортным субъектам, как я, отношение здесь подозрительное.
       Самый простой способ сносно выживать — быть предсказуемым и незаметным: надевать штатный комбинезон, бегать одной дорогой, мыть полы в помещениях по порядку и в определённое время, на обеденной прогулке ходить по часовой стрелке и никогда никуда не опаздывать. Со временем система перестанет воспринимать тебя как потенциальную угрозу и позволит слиться с досадной, но неизбежной погрешностью. Так учил меня отец.
       Жёлтая полоса сворачивает за угол и тянется вдоль торца здания мимо моей остановки — неприметного технического проёма в стене. Тут я привычно ныряю вбок и оказываюсь на узкой железной лестнице, ведущей вниз. Спускаюсь в темноте. Шесть пролётов вниз, потом полсотни шагов направо по тоннелю, и вот он — дом, милый дом.
       Закрыв дверь на засов, встряхиваю пару стеклянных банок с жирными светляками. В слабом зеленоватом свете видна заправленная кровать, рядом два ящика — стол и стул, в углу тревожный рюкзак. Умиротворяющая атмосфера родного жилища даёт заслуженную передышку мозгам, и я с удовольствием растягиваюсь на одеяле.
       В который раз убеждаюсь в правильности выбора, предложенного отцом. Тогда, по его совету, я не стал оставаться на белковых фермах восточного сектора Конгломерации и завербовался простым уборщиком на север — поближе к периметру.
Как мы и надеялись, местная команда мойщиков и полотёров приняла новичка без энтузиазма. Мало того, по заверению старожилов здешняя Администрация не слишком интересовалась внеслужебными делами низших работников. Я мгновенно воспользовался такими подарками и скромно отказался от служебного койко-места. Чтобы закрепить успех, жалобно проблеял что-то о детских страхах открытых мест и, получив согласие бригадира, перебрался подальше от чужих глаз — в технические тоннели.
       После недели скитаний по инженерным коллекторам (во внерабочее время, разумеется) мне повезло снова. В одном из тупиков нашлась шикарная подсобка: не меньше восьми квадратных метров. К тому же недалеко от неё оказалась старая, но ещё крепкая лестница наверх.
       Поначалу, когда я только обживал новые хоромы, стены в ржавых потёках нещадно давили на мозги. Проблема решилась не сразу: пришлось помотаться по заброшенным водосточным сетям в поисках подходящего материала. В итоге наткнулся на кучу обломков старинных зданий, по всей видимости, собранных при расчистке завалов и сваленных сюда через здоровенную вентшахту. В основном там был мусор, но, усердно порывшись, я нашёл остатки каменной облицовки чего-то явно культового. Плоские грубые камни излучали мягкие, тихие волны — то, что надо! Потратив ещё несколько дней, мне удалось выложить из них поверх моих мерзких стен что-то вроде защитного экрана с нейтральным звучанием. С тех пор я наконец стал просыпаться отдохнувшим.
       Я зевнул, потянулся на кровати и ещё раз оглядел свою берлогу. Да... Будет жаль расстаться с таким удачным местом. Но нельзя же всю жизнь просидеть в этой норе! Прогоняя наваждение, я бодро встал и достал из тайника в стене свои сокровища: самодельные спички и свечной огарок. Затем накрыл тряпкой банки со светляками и чиркнул спичкой о шлифованный кусок камня.
Десять минут смотрю на огонёк свечи и не могу оторваться. Конечно, я помню, что живой огонь — запретное удовольствие и неслыханная роскошь, помню, что это последний парафиновый огарок и осталось всего полтора сантиметра. Помню! Но сегодня — плевать. Сегодня мне нужен отец.
       Я не верю в духов, в порталы в другие миры, в восставших мертвецов и прочую дребедень. Тут, похоже, дело в моих, так сказать, скрытых возможностях. Неважно! Отец неизменно приходит на свет этой свечки, и мне всё равно, как это работает. Однажды по чистой случайности у меня получилось вернуться в наш последний разговор, и с тех пор я беззастенчиво этим пользуюсь. К чему голову ломать — раз получается. Жизнь среди Холодных быстро отучает от бестолковой суеты.
       Холодные... Хм... Кто, интересно, первым назвал их Холодными? Не могу удержаться от усмешки: как же ловко подмечено! С виду они такие же, как мы, только ни чувств, ни эмоций. Думаю, там генетики поколдовали, а может, таблетки специальные глотают. Чёрт их знает... Одно ясно — они хозяева нашего мира, здесь не поспоришь. Ресурсы, технологии, вообще всё, что осталось после Отражения под их контролем и управлением. Кстати, вот ещё слово дурацкое: «отражение». Что мы там семьдесят лет назад отражали? Кто на нас нападал? Толком никто не знает. Холодным по фигу — у них вопросы задавать не принято. А с нами — Слюнями, — какой идиот будет что-то обсуждать? Для нас здесь даже имена не предусмотрены! Слюни — они слюни и есть. Обидно, конечно, но Холодные нас точно окрестили, вернее некуда.
       Давным-давно мои чувствительные предки профукали своё место под солнцем, оказавшись в числе пресловутой богемы.
       Перед самым Отражением без малого триста человек — вся тогдашняя «творческая элита» этого райского места была тайно укрыта в специальном убежище под городом. Среди избранных оказались два престарелых волтона, несколько ведущих прогноз-стратегов, а ещё музыканты, философы, художники. Причём со всем скарбом, книгами и инструментами, даже арфу сумели затащить! А после... Да никто не знает, что случилось после. Наши доморощенные историки сошлись на том, что информация об этой секретной операции погибла вместе с носителями. Одним словом, когда наверху всё кончилось, о куче спрятанных белоручек уже никто не знал! Если верить легендам, лишь несколько лет спустя, оставшиеся в живых и научившиеся выживать под землёй эстеты-гуманитарии, отважились высунуть нос на поверхность.
Открывшееся зрелище потрясло бедолаг. На безлюдных улицах стояла могильная тишина. От города, который они помнили, осталось лишь полтора квартала — жалкий островок старого изящества, окружённый неширокой, метров сто, полосой из полуразрушенных домов. Вокруг, по всему периметру развалин, высилось серое бетонное уродство — строения с гладкими стенами, бесконечными прямыми углами и острыми гранями. Бездушные коробки хмуро смотрели непроницаемыми окнами на пёструю толпу оборванцев, давая понять, что они лишние в здешней новой реальности.
        Свеча начала коптить, и я аккуратно укоротил фитилёк. Похоже, ещё пять минут прошло. Вот, чёрт! Даже не заметил, как на наши слюнявые истории потянуло. Под настоящий огонёк всегда мысли душещипательные лезут, думаю, поэтому живое пламя у Холодных под запретом. Ладно, минут на пятнадцать огарка хватит, а больше и не надо. Глубоко вздыхаю и закрываю глаза.
        Тишина. Хорошая тишина, мирная. Прошла минута — что-то он долго в этот раз... Наконец, издалека начинает доноситься голос. Как же я по нему соскучился! Голос приближается, звучит всё яснее и отчётливее. Открываю глаза — передо мной сидит отец. То есть он сидит напротив меня шестнадцатилетнего. Настоящего меня они не замечают, потому что я выпал на время из этой реальности, стал для них привидением и жадно смотрю теперь откуда-то сверху на нашу последнюю встречу одиннадцать лет назад. 
        Таким я и помню отца: седой ёжик жёстких волос, щетина на впалых щеках, добрые уставшие глаза. На нём зелёная байковая рубашка в красную клетку, рукава закатаны. Он наклоняется и треплет меня по волосам:
        — Ну-ну, улыбнись. Мир со мной не кончится. Ты достаточно взрослый и опытный, чтобы выжить.
        — К-как же я без тебя? — запинаюсь я.
        Забавно видеть себя прежним, уже зная, как пройдут следующие одиннадцать лет. Кстати, это наш четвёртый «последний» разговор и, судя по свечке, уж точно последний.
        — Уверен, ты сможешь, — бодро кивает отец, — выше нос. И помни, кто ты.
        — Может мне вернуться к своим? Мои способности наверняка бы пригодились.
        — Нет! — Он возбуждённо мотает головой. — По крайней мере, ближайшие одиннадцать лет! Сейчас живущие под городом люди растеряны, и намертво вцепятся в тебя. Они решат, что ты сможешь разминировать улицы, снять ловушки и открыть дома.
        — А я могу?
        — Можешь, но Холодные мгновенно узнают о массовом выходе на поверхность, и перемирию придёт конец. — Отец вздыхает и неохотно продолжает: — Однажды, около тридцати лет назад, наши уже пытались самовольно занять часть города, вслепую наступая на мины. Потери были страшными.
        — А волтоны как же?! Почему не помогли?
        — К тому времени они стали историей. Оба старика умерли, не дожив даже до первого выхода. Оказалось, что волтоны не могут жить под землёй постоянно. Солнце для вашего брата... В общем, без него совсем никак.
        — Поэтому ты решил оставить бункер и уйти к Холодным?
        — Да. Хотя сначала я не был уверен. До пяти лет ты рос обычным сорванцом. Конечно, абсолютный слух был уже тогда, но это не аномалия. А вот после... после начались резкие изменения: на тебя начали давить стены.
        — Помню, как в первый раз накрыло. Испугался очень: думал, рёбра треснут, и голову расплющит.
        — Вот-вот. Неизвестно, сколько ты ещё мог находиться в бункере — в таком, ужасно звучащем, замкнутом пространстве. Когда я, наконец, понял, кем ты становишься, оставаться было глупо. И опасно. В колонии задолго до тебя начали ходить слухи о появлении нового волтона. Дар, как ты знаешь, проявляется не сразу, поэтому за каждым мальчишкой до семи лет приглядывают. За нами уже следили, когда ты начал меняться. Одним словом, пришлось бросать всё и уходить... — Он морщится и вздыхает: — Жизнь среди Холодных, конечно, не сахар, зато ты в безопасности и регулярно видишь солнце.
       Мы молчим. Я смотрю на его опущенные плечи и, пытаясь отвлечь, спрашиваю с нарочитой бодростью:
       — Кстати, что случилось потом с нашими бунтарями?
       Отец горько улыбается:
       — Их просто размазали и загнали обратно вниз. Итогом восстания стал полный запрет на выход из колодцев. С тех пор в подземной колонии никто не помышлял о выходе, даже теории строили, доказывая себе, что этого делать нельзя! Не зря Холодные зовут нас Слюнями. Мы для них и есть слюни. Жидкие, липкие и бесполезные.
       — Почему тогда они не прикончат нас всех? Зачем мы им?
       — Поздравляю, — он смотрит на меня с отцовской гордостью, — вижу, что ты совсем взрослый.
       Я расправляю плечи:
       — Значит мы им нужны?
       — Уверен, у Холодных есть виды на нашу колонию. Они пока не понимают всего, но чувствуют, что мы являемся ключом к чему-то новому, прорывному. Поэтому они так ревностно сохраняют город — уцелевший кусок старого мира, вкладывают средства в его консервацию. И не дают нам сдохнуть в подземельях, негласно присматривая за колонией. Не зря же они подключили бункер к питающему кабелю и снабжают нас минимальными ресурсами. Больше того, они интересуются нашим оркестром!
       — Теперь ясно, почему спецы Холодных повесили микрофоны в главном зале. Они слушают концерты.
       — Именно! Музыка для них — неизведанная вселенная. Она будоражит их, пробуждает забытые возможности восприятия. Холодные сами себя обокрали, подчинив все силы рациональному развитию. Думаю, они достигли определённого предела, упёрлись в стену. Как муха, которая упрямо бьётся в окно, не в состоянии представить картинку мира целиком и найти другой путь.
      Правда, мне кажется, для Холодных это пока, скорее, эксперимент — каприз избранной верхушки, приятное щекотание нервов. Они движутся интуитивно — на ощупь. Но движутся верно, — он усмехнулся, — уж поверь, не зря я прогноз-стратег в третьем поколении.
      — И что дальше?
      — Мы и раньше виделись нечасто, но пришло время расстаться окончательно. Тебе надо перебраться в другую часть Конгломерации. Нас ничто не должно связывать. Ты слишком ценен не только для меня, но и для будущего тех, кто остался под городом. К тому же я подозреваю, что скоро обнаружат следы моего вмешательства в систему. Впрочем, это неважно — ты узнал путь домой.
      — Северный коридор?
      — Он самый, — кивнул отец. — Так что тренируйся постоянно, отработай маршрут до автоматизма! Зазубри каждый шаг и регулярно повторяй! От этого зависит твоя жизнь.
      Я опустил глаза и смущённо спросил:
      — Ты уверен, что схема прохода рабочая?
      — Не сомневайся! Я потратил на это восемь лет, когда драил полы в их дежурном управлении. Холодные предсказуемы, на низших должностях они вообще похожи на роботов, и, на наше счастье, живут исключительно по инструкции.
На стыке их обязанностей иногда возникают слепые зоны — крохотные участки, за которые никто не отвечает. Если грамотно всё рассчитать, можно получить крупицу нужной информации. При определённой настойчивости и последовательности вполне реально собрать достаточно данных для оценки логики конкретного алгоритма...
      Слабо затрещала свеча. Огонёк задрожал в агонии. Нет! Только не сейчас! По рубашке отца прокатилась мутная волна, съедая и размывая рисунок. Я перестал дышать. Словно сжалившись, пламя подхватило последние пары парафина и неохотно выровнялось. Пронесло.
      Отец пристально смотрит на меня, потом вздыхает:
      — За лазейку в периметре, которая появится через одиннадцать лет, я ручаюсь. К тому времени, если верить дневникам умерших волтонов, твой дар сформируется окончательно. Как почувствуешь, что готов — возвращайся. Что касается твоей сути — не говори никому. Назовись обычным абсолютником. В оркестре всегда с ними беда. Послужишь настройщиком, освоишься... Наверх выходи днём и всегда один и... Удачи, сын...
      Свет резко померк, но лицо отца всё ещё стояло перед глазами. «Прощай», — прошептал я в темноту.
      Что ж, решение принято — северный коридор. Завтра.

                *   *   *

       Бегом, только бегом! Я давно привык, с самого детства, хотя какое там детство! На поверхности — всегда бегом, как в старой слюнявой поговорке: «Беги бэби, беги!» У нас только так. Для здоровья, в смысле, для жизни полезнее. Громкий щелчок. Чёрт, пристрелочный! Звук выстрела охранной уличной системы ни с чем невозможно спутать. Опять противно щёлкнуло. Ух! В метре передо мной пуля высекает искры из двутавра, перекрывшего проезд. Умная система, на упреждение бьёт! Два прыжка влево и вдоль стены, бочком-бочком... Снова щелчок. Кусок штукатурки звонко отлетает в сантиметрах от задницы. Вот же, чтоб тебя!
       Бросок за угол — в переулок. Остаётся надеяться, что схему прохода я зазубрил правильно, иначе... Где же ты, спасительная мостовая?! Стоп! Замереть и резкий наклон. Щелчок! Простреленную шапку сносит прочь. Последний рывок. Есть, есть! Вон она начинается, родимая, за мусорным баком, метрах в десяти... пронесите, боги! Кидаюсь вперёд каким-то невообразимым собачьим прыжком.
Интересно, датчики на животных также реагируют или только нас, Слюней никчёмных, не терпят? Ещё чуть-чуть, ну! Спотыкаюсь, цепляю коленками асфальт и лечу носом вперёд к заветным булыжникам. Жёсткая посадка на брюхо! От удара на секунду темнеет в глазах, сзади бухает что-то крупнокалиберное. Ого! Знал бы, сто раз подумал. Ладно, чего уж... Замираю на животе: руки по швам, подбородок — повыше. Из носа потянулась кровавая сопля. Хрен с ней. Соберись, мать твою!
       Торопливо сканирую под собой холодную мостовую. Мин вроде нет. Хотя погоди... Вот она, зараза! — справа, совсем рядом с разбитой коленкой. Настраиваюсь, вслушиваюсь — обычная противопехотка, замаскированная под камень. По-моему, деактивирована, но кто знает... Осторожно сжимаю ноги вместе, перевожу дыхание. Теперь медленно, отработанным движением: локти плавно вверх, упереться ладонями в мостовую, выгнуть спину, подтянуть ноги (бедные коленки!) и уже с четверенек подняться в полный рост. Уф! Вот и я! Победно размазываю кровь под носом: здравствуй, город! Здравствуй, Родина!
       Однако радоваться рано. С опаской оглядываюсь назад: за спиной мёртвые улицы периметра, зажатые руинами брошенных домов — зона, простреливаемая насквозь. Кручу вокруг башкой, остальным пока лучше не шевелить. Внутри периметра автоматика на ведение огня не настроена, но мне всё равно не по себе: мины никто не отменял! Адреналин ещё долбит, мешает. Надо отвлечься. Слава богам, есть на что!
       Передо мной улица Художников! Лучшее место на нашем проклятом свете и его окрестностях. А вон и самый любимый дом — из моего детства. Ближние тоже звучат неплохо, но тот просто шедевр, уж поверьте последнему волтону! Пожалуй, стоит подобраться поближе. Посмотрим, что тут у нас с мостовой. На вид — обычные дорожные камни, лишь местами мерцают старенькие обезвреженные «лягушки». Что ж, самое время напрячься...
       Чувствую, как на голове шевельнулись и приподнялись волосы. На макушке стала набухать знакомая вязкая тяжесть. Спустя полминуты, налившись силой, она тёплыми щупальцами начинает сползать вниз по лицу; забирается под веки, щекочет глазные яблоки, заныривает в ноздри и протискивается между зубами в рот.          Наконец, вокруг меня цветной вспышкой взрывается палитра звуков, и даже запахов. Я вижу эти долбаные мины! Не допотопные «лягушки», эти посерьёзней будут. Вот они чернеют дырами в тонком кружеве простенькой мелодии мостовой — провалы на месте нот, вырванных грубо и беспорядочно. Впрочем, это для меня беспорядочно, а для Холодных инженеров-минёров очень даже порядочно. Пожалуй, можно двигать! Делаю робкий шаг, потом второй, а потом во мне вдруг просыпается малолетний хулиган, и я начинаю азартно скакать по булыжникам, словно в том аттракционе, о котором рассказывал отец. Где люди прыгали на музыкальной платформе, пытаясь попасть ногами на загорающиеся квадраты, чтобы набирать очки. Правда, тут ставки повыше будут! Хорошо хоть датчики движения пока не ставят, тогда впору летать учиться. Оп! Я — прямо напротив «моего» дома. Можно отдышаться и... послушать.
Независимо от меня, взгляд уже жадно выхватывает куски безупречного фасада, спешит объять, постичь, насытиться. Чудесная симфония цельной картины ласковой волной заполняет мой истосковавшийся мозг, вымывает раздражение и многолетнюю тревогу. Как в далёком детстве, закрываю глаза, и волшебная музыка каменного особняка окутывает, накрывает с головой, пробегая мурашками по позвоночнику. Да! Всё как в тот день, когда отец, непонятным образом договорился с Холодными и показал мне городские кварталы перед нашим уходом.
       Память услужливо подсовывает картинку: мы с отцом стоим на этой улице, и я, открыв рот, смотрю вокруг.
       — Нравится? — улыбается он.
       — Как, как красиво, — сдавленно шепчу я. По щекам сами текут слёзы. —                Откуда эта музыка, папа? Она повсюду.
       Отец улыбается, потом опускается передо мной на колено, глубоко вздыхает и нежно гладит меня по голове:
        — Мелодию камня могут слышать лишь избранные. Таких, как ты называют волтоны.
        — Почему волтоны?
        — Никто не знает, — пожимает он плечами. — Да это и неважно. Важно то, что именно они подлинные авторы этих кварталов. Само собой, строители знали толк в своём ремесле, но, как и все мы, были ограничены пятью чувствами. Камнетёсы, к примеру, выше всего ставили форму камня, плотники — прочность дерева, каменщики — ровность кладки.
        Волтон же чувствует иначе! Для него нет ничего важнее, чем место каждого блока, даже если все камни, одинаковые на вид! Он выстраивает их на фасаде в только ему известном порядке, словно ноты на нотном стане. И когда каждый камень стены, каждая колонна или пилястра, каждый карниз и подоконник встают на свои места, контур дома замыкается в гармонии, становится самодостаточным законченным произведением со своей неповторимой мелодией, которую ты слышишь.
        Волтоны способны понимать и чувствовать скрытые вибрации, улавливать неповторимое природное звучание каждого фрагмента и могут составлять из них симфонию будущего дома. Здание, построенное без волтона, внешне может быть точно таким же, как это, только вместо музыки ты будешь слышать какофонию.
Я всё ещё стоял напротив дома с закрытыми глазами, наслаждаясь мелодией, боясь пошевелиться — не хотелось, чтобы кончалась магия музыки. Но... Стоп! Появилось что-то лишнее, неприятное. Я быстро открыл глаза.
        В дверном проёме стоял человек. Холодный, причём из высших. Я видел таких однажды: высокий, стройный блондин с пронзительным властным взглядом. На нём был длинный чёрный плащ и кожаные сапоги. От его фигуры шли тугие тёмные волны. Вот гад! Он даже имел собственное звучание — низкое, насыщенное. Забавно, он знает об этом? Страха почему-то не было. Наверное оттого, что я стоял на своей земле, в своём городе.
        — Здравствуй, волтон, — улыбнулся Холодный.
Музыка, витавшая вокруг меня, разлетелась вдребезги. Буквально! Это было настолько реально, что я дёрнулся, как будто уворачивался от острых осколков. После бесконечной паузы первое, что пришло в мою пустую голову, оказался глупый вопрос: «Холодные, что, умеют улыбаться?»
        Блондин, похоже, был доволен произведённым эффектом:
        — Мы пристально наблюдали за тобой последние годы, хотя окончательной уверенности в том, что ты и есть волтон — не было. Попутно нам удалось идентифицировать твоего отца и связать твоё дело с несанкционированным дублированием закрытых данных одиннадцать лет назад. Кстати, могу сразу ответить на твой будущий вопрос. — Я вопросительно поднял бровь, но промолчал. Холодный снисходительно хмыкнул и продолжил: — Твой отец погиб. И очень своевременно прогиб, потому что спустя месяц обнаружилась утечка в цифровом хранилище и расследование предсказуемо упёрлось в его смерть. Согласно действующим протоколам, дело было закрыто. Надо признать, он оказался серьёзным противником и верно всё просчитал, отвлекая наше внимание от тебя.
       — Как, как он?.. — не выдержал я.
       — Упал с высоты. Не сомневаюсь, что это была инсценировка. Для трагической случайности слишком очевидно и публично.
       — П-почему он так поступил? — вырвалось у меня.
       — Логичное для Слюней решение, — поморщился Холодный. — Хотел выиграть время и подарить тебе возможность вернуться. Верил, что молодому волтону удастся изменить жизнь подземных неудачников. — Блондин помолчал и вернулся к мысли: — Твоему отцу удалось понять цикличность смены алгоритмов охранной системы. Он всё просчитал и в подходящий момент — через одиннадцать лет, — ты смог обойти защиту. Мы не были уверены до конца, поэтому не вмешивались. Но сегодня все сомнения отпали: я видел, как ты прыгал по заминированной улице. Такое не под силу обычному человеку. Я, например, добирался сюда полтора часа, сверяя каждый шаг с картой минных полей. Я даже подойти к тебе сейчас не могу.
       — Что вам нужно?
       — Что ж, не будем терять время, — сказал Холодный. — Для тебя, надеюсь, не секрет, что мы давно изучаем подземную общину, и всех Слюней, работающих на Конгломерацию. Мы были в курсе ваших историй о людях, способных создавать, так сказать, поющие дома. Дома, способные звучать осмысленной мелодией. Конечно, мы не слышим эту музыку, но здесь, в старом городе, её влияние неоспоримо. Поэтому он и охраняется так тщательно. Нам не нужны неконтролируемые всплески эмоций случайных посетителей.
       — Значит, вам не нужна наша музыка? — растерялся я.
       — Нет. Мы поддерживали вашу жалкую веру в оркестр, чтобы проще было собирать информацию о волтонах. Ваши архивы, воспоминания, слухи, намёки — методично проверялось всё. В итоге круг поисков сжался до одного человека, который больше двадцати лет назад неожиданно покинул колонию вместе с маленьким сыном. Тогда мы впервые допустили возможность добраться до источника настоящей силы — до тебя.
       — Вы же не думаете, что я соглашусь сотрудничать?
       Он пожал плечами:
       — Конгломерация не может тебя заставить. Есть опасение, что насильственная процедура инициации разрушит твою личность вместе с даром. Мы намерены ждать. Когда эмоции сведутся к минимуму, ты, вероятно, поймёшь, что Холодный мир — далеко не худший вариант. И не попробовав...
       — Я не брошу своих! Не брошу оркестр.
       — Ответ был предсказуем. — Блондин вытащил из кармана плаща небольшой серебристый цилиндр и бросил мне под ноги. — Это фонарь, он тебе понадобится. Справа, в десяти метрах от тебя, смотровой колодец. Спустишься по нему и окажешься в магистральном коллекторе. На стене будет белая стрелка, пойдёшь по ней. Через сорок метров — на развилке, направо. Ещё через двадцать шагов увидишь в полу открытый люк шахты. Спустишься и окажешься в родных местах рядом с бункером. Не стану предупреждать, но думаю, ты будешь разочарован. Я буду ждать тебя здесь.

                *   *   *

        Спуск прошёл без сюрпризов, в точности, как сказал Холодный. Фонарь давал мощный плотный луч, далеко пробивая темноту.
        Странное ощущение, оказаться в месте, где ты родился и провёл первые годы жизни. Смутные картинки детских воспоминаний редкими кадрами всплывали перед глазами: бетонные стены со следами опалубки, герметичная дверь с колесом посередине, полустёртая надпись: «Мес... сбора».
Постепенно нетерпеливое ожидание стало сменяться тревогой: впереди было всё ещё темно и тихо. Это была напряжённая тишина. По моим прикидкам я уже должен был увидеть свет и услышать жилую колонию: шелест голосов, гул оборудования... Но главное — звуки оркестра! Где эта неспешная сыгровка и настройка инструментов? Кроме этого, появился странный, неприятный запах.
        С тяжёлым чувством я прошёл по короткому коридору, который выходил в главный зал, где обычно репетировал оркестр. Толкнул дверь и... с трудом сдержал рвотный позыв. В нос ударил сладкий запах разложения. Щурясь от рези в глазах и еле сдерживая тошноту, я нетерпеливо провёл лучом фонаря поперёк зала. Оркестр был в полном составе. Музыканты неподвижно сидели на своих местах перед нотами. Тут луч упёрся в грязную спину дирижёрского фрака. Фигура вдруг шевельнулась и как-то мерзко поёжилась. От испуга я едва не выронил фонарь!
Слова, сначала застрявшие в горле, хрипом вывалились наружу:
       — З-здравствуйте... Я вернулся.
       — Свет! Уберите свет!
       — Ой! — вскрикнул я от неожиданности и поспешно опустил фонарь на пыльные фалды фрака. Дирижёр медленно развернулся.
На меня смотрело совершенно безумное, одержимое существо. Серое лицо, всклоченные остатки седых волос, высохшая слюна на редкой бородке и воспалённые горящие глаза.
       — Вы нам мешаете! Вон! — взвизгнул он, потом что-то глухо пробурчал, повернулся назад к пульту, постучал палочкой и крикнул в темноту зала: — Все уже в до-диез миноре, и только флейта в до мажоре! Сначала!
       Я попятился, споткнулся и невольно направил фонарь на левую часть оркестра. На меня смотрел ближний ряд первых скрипок — четыре женских фигуры. Они были мертвы, давно мертвы. Тела в старых концертных платьях, привязанные к спинкам стульев, чуть съехали в стороны, скрипки и смычки были чем-то примотаны к рукам и опирались на палки. Боги! Передо мной сидел целый оркестр мертвецов! Заворожённо, с каким-то болезненным интересом я водил лучом по лицам покойников, оскалившимся в смертной гримасе, по их привязанным телам, по подпоркам, державшим инструменты, по блестящим полоскам скотча, которыми были приклеены поднятые веки несчастных...
       — Вон! — снова заорал дирижёр и двинулся на меня.
       Я в панике бросился назад.

                *   *   *

       Наверху меня долго рвало. Холодный стоял в дверях и молча наблюдал. Через несколько минут, когда блевать стало нечем, я немного отдышался, разогнулся и с ненавистью посмотрел на чёрную фигуру:
       — Ты знал. Ты же, сука, всё знал!
       — Знал, — спокойно кивнул он. — Нам нужно было, чтобы ты сам всё увидел.
       Я замолчал. Прошло несколько минут. Постепенно бессильная ярость начала отпускать. Наконец, я поднял глаза на Холодного:
       — И давно... это всё... там?
       — Мы зафиксировали отрицательную динамику около пяти лет назад. В колонии начали отмечаться случаи сумасшествия и неконтролируемой агрессии. Произошло несколько жестоких убийств. Полагаю, это стало следствием участившихся генных мутаций. С причинами определиться сложно: возможно скрещивание родственных индивидов, возможно действие неизвестных бактерий или грибов. Мы предлагали забрать здоровых детей, но ваши отказались.
       — И что с ними стало? — упавшим голосом спросил я.
       — Нас это не интересовало.
       — Не интересовало?! — крикнул я. — А что вообще ваши холодные жопы интересует?!
       — Нам нужен волтон. Остальное — издержки.
       — Издержки, — криво ухмыльнулся я. — Сейчас пробегусь по этим камушкам и, пуф! Не станет меня. И хер ты меня достанешь! Что будешь тогда делать?!
      — Побегу за тобой, — невозмутимо сказал блондин. — Ты — моя миссия. Не согласишься пойти со мной, меня обнулят.
       Я вздохнул и обессиленно опустился на дорогу. Холодный посмотрел на меня своими рыбьими глазами и, как ни в чём не бывало, произнёс:
       — Перед тем как решишься, тебе следует знать наши условия: доступ к любым ресурсам и полная свобода перемещений, включая периметр. От тебя требуется только одно — создать осязаемый облик нашего величия. Твои творения должны звучать вечно, прославляя триумф нового порядка.
       — Прям херова свобода творчества, — заметил я с издёвкой и сплюнул в его сторону.
       Холодный промолчал.

                *   *   *

       Не берусь сказать, сколько прошло времени — неинтересно. Вчера я завершил свой пятый проект. Моя новая башня, сверкая безупречными гранями, взметнулась к облакам. Неистовое звучание её стен могу слышать лишь я, но сила этих неуловимых волн проникает повсюду, безжалостно вырывая любые сомнения.
Вглядываясь с высоты её апартаментов в остатки улиц старого города, я вспоминаю свою прежнюю близорукость. Как могут блёклые вибрации слюнявых мелодий заменить восторг подлинного совершенства? Только идеальный порядок своим стерильным лезвием может освободить дух от струпьев жалостливых ценностей, выдуманных слабаками!
       Я не помню отца и вообще стал сомневаться, что он был когда-то. Все эти фантомы подземных неудачников и их убогие россказни давно меня не занимают. Мой дар окреп и расцвёл невиданной прежде мощью, недаром последнее время я буквально питаюсь солнцем, жру взахлёб его энергию, не заботясь о последствиях. Я знаю, что близок к пределу, близок к моменту, когда мой мозг будет выжжен моей же силой. Поэтому надо спешить...
       Уже несколько месяцев я отчётливо улавливаю слабые возмущения чудовищно мрачной сути. Это похоже на обнаруженную нечаянно дверь, за которой мне вдруг открылась подлинная история Отражения. Отражения, которого на самом деле не было! Невозможно выразить или описать это чувство. В тех слоях реальности, которые прячутся за этой дверью, действуют совсем другие законы. Слова — слишком неуклюжее средство, чтобы это объяснить.
       Мне это напоминает свежевырытую могилу, затихшую в предвкушении. Не знаю... Ясно одно: тогда, около восьмидесяти лет назад, эта жуткая Пустота просто позабавилась. Как злобный ребёнок в песочнице, она разметала наши города. Впрочем, незнакомая энергетика кварталов, созданных волтонами, показалась ей занятной. Именно поэтому они уцелели. И теперь моя новая башня стала адовым маяком, который своим зовом станет донимать эту кошмарную непоседу.
       Пусть придёт и потешится с игрушками перерождённого волтона. Давай! Я готов строить их день и ночь! Лишь бы ускорить второе Отражение, которое, надеюсь, никто не переживёт. А пока этого не случилось, экстаз мстительного самопожертвования будет оглушительно звучать в моих холодных каменных шедеврах. Хм... Холодных. Интересно, кто всё-таки первым нас так назвал?