Забытая война. Гл. 8

Глава 8. Голодный тыл. Фронт на пределе

Представь себе окоп зимой 1916–1917 года — тот самый, что застыл под Сморгонью и Барановичами после провалившегося летнего наступления. Боёв здесь больше почти не будет. Но именно эта затянувшаяся тишина окажется опаснее любого штурма: пока пушки молчат, армию изнутри начинает разъедать нечто такое, с чем не справится ни один генерал.

Хлеб дороже пороха

К зиме 1916–1917 года снаряды на фронте, наконец, перестают быть дефицитом — промышленность за два с половиной года войны сумела наладить их выпуск. Но на смену снарядному голоду приходит голод в буквальном смысле слова. Железные дороги, перегруженные военными перевозками, не справляются одновременно с доставкой хлеба в тыловые города и с снабжением действующей армии. Цена хлеба к этому времени вырастает по сравнению с довоенной в шестнадцать раз. Перебои с продовольствием, топливом и фуражом докатываются и до передовой: интендантские сводки всё чаще фиксируют задержки подвоза, а солдатский паёк заметно скудеет по сравнению с первыми военными годами.

Люди, которых больше нет

К этой зиме армия — уже не та, что выступила в поход летом 1914 года. Кадровый офицерский и унтер-офицерский состав, тот самый становой хребет довоенной армии, к этому времени в значительной части выбит — особенно тяжело в пехоте. На смену погибшим и искалеченным приходят наскоро подготовленные прапорщики военного времени: несколько месяцев ускоренных курсов вместо довоенного офицерского образования. Многие из них честно тянут свою лямку рядом с солдатами, но того довоенного авторитета погон, замешанного на десятилетиях кадровой службы, за спиной у них уже нет.

Тыл, который перестаёт быть тылом

Особенно тревожно к этой зиме выглядят запасные батальоны — те самые части второй линии, где новобранцы и выздоравливающие ждут отправки на фронт. Именно здесь, вдали от передовой, но и вдали от привычной казарменной дисциплины мирного времени, глухое раздражение войной проявляется откровеннее всего. Растёт число самовольных отлучек, случаи членовредительства ради освобождения от службы перестают быть редкостью, среди солдат расходятся слухи один тревожнее другого. К началу 1917 года по всей армии официально числится около ста девяноста пяти тысяч дезертиров, накопившихся за два с половиной года войны, — и хотя на фоне многомиллионной армии эта цифра пока не выглядит катастрофой, темп, с которым она растёт год от года, тревожит штабных офицеров куда больше любой сводки о потерях.

Тишина перед

Под Сморгонью и Барановичами по-прежнему держат позиции те же полки, что стояли здесь с осени пятнадцатого. Внешне ничего не меняется: та же колючая проволока, те же блиндажи, та же перекличка на рассвете. Но офицеры, годами читающие настроение своих рот по мелочам — по разговорам у костра, по тому, как встречают приказ об очередном наступлении, — всё чаще пишут в донесениях слово, которого прежде избегали: усталость. Не от боёв — боёв здесь давно не было. Усталость от самой войны, у которой, кажется, больше нет ни конца, ни смысла, ради которого стоило бы мёрзнуть в этих окопах ещё одну зиму.

Никто из тех, кто встречает в сморгонских блиндажах январь 1917 года, ещё не знает, что до конца зимы страна изменится так, что прежней она уже не станет никогда — и вместе с ней изменится и застывший здесь, на белорусской земле, фронт.

Продолжение следует…