Картина неизвестного художника

                Александр ЗНАМЕНСКИЙ
               
                КАРТИНА НЕИЗВЕСТНОГО ХУДОЖНИКА

                Повесть

                Необычный посетитель

   Как только дверь закрылась за последним пациентом, доктор Буров расслабленно откинулся на спинку кресла. Можно было позволить себе несколько минут отдыха перед тем, как позвонить Лене и предупредить, что их встреча остаётся в силе, через минут сорок он за ней заедет, и они наконец смогут, отложив все дела, поужинать в маленьком уютном ресторанчике где-нибудь в центре города и мило поворковать о планах на будущую совместную жизнь.

   -Девятнадцать ноль-ноль, - напомнила Бурову ассистентка Таня, приоткрыв дверь в кабинет. - Приём окончен!

   В «коридоре ожидания» - так называли сотрудники лечебно–оздоровительного центра «Панацея» небольшую квадратную комнату со стульями вдоль стен - пациентов к этому часу обычно уже не было. Но Бурова насторожил тон ассистентки: она явно обращалась не только к нему. И действительно, через минуту Таня проскользнула в кабинет, осторожно прикрыла дверь и шёпотом проговорила:

   - Он не уходит, Виталий Севастьянович!
   - Кто «он»? - не понял Буров.
   - Да тот чудак, что пытался прорваться к вам без записи час назад.
   - Ах, этот!.. Хорошо, сейчас я к нему выйду.

   Сняв халат и аккуратно повесив на «плечики», Буров вышел в коридор. Посетитель, совершенно не известный ему мужчина, даже не поднялся со стула.

   - Вы ко мне? - спросил Буров, но ответа не дождался и пояснил: - Я не могу принять вас вне очереди, запись на месяц вперед. Производится она ежедневно с девяти часов утра до пяти часов вечера по телефону... Таня, разве вы не сказали обо всем этом гражданину?..
   - Не надо, Виталий Севастьянович! - властно остановил его посетитель. - Я пришел не на приём. То есть не совсем на приём... - Мужчина замялся и опустил глаза.

   Буров воспользовался паузой и пригляделся к нему. Тёмные мешки под глазами свидетельствовали о бессонных ночах или о неполадках в сердечно-сосудистой системе. Припухлые веки позволяли предположить хроническое заболевание  почек. Но один симптом показался ему чрезвычайно опасным, потому что он был совсем свежим. Посетитель почти наверняка испытывал резкую боль в области желудка и двенадцатиперстной кишки. У него началось обострение язвенной болезни...

   -Я к вам не из-за болезни, Виталий Севастьянович, - прервал  наблюдения неизвестный. - Мне рассказывал о ваших успехах в экстрасенсорике наш общий знакомый, полковник Стариков. Помните такого? И о деле, связанном с похищением и убийством девушки?..

   Ещё бы ему этого не помнить! Старикову, «важняку» из Главного следственного управления МВД России, Буров помогал неоднократно. И о деле этом он вспоминал особенно часто, потому что поиск несчастной стал для него первым испытанием в практике его теоретических изысканий в области экстрасенсорики. Именно тогда он почувствовал уверенность в своих силах. Теперь он беспрепятственно мог выходить на «информационное поле» Земли, получая оттуда любую необходимую ему информацию о прошлом, настоящем  и будущем. А не задолго до  этого Буров, обыкновенный врач–терапевт  районной поликлиники чуть было не погиб, когда вместе с институтскими друзьями в очередной раз отправился в туристический поход по полям и долам Подмосковья. Они попали в сильную грозу и Бурова, как он сам потом выражался, «поцеловала шаровая молния». После этого у него и открылись необычайные экстрасенсорные способности, которые в последствии открыли для него многие тайны неба и земли.

   - Давайте знакомиться, - протянул врачу–экстрасенсу руку необычный посетитель. - Старший советник юстиции, следователь Главной транспортной прокуратуры Матвиевский Леонид Васильевич.
   - Прошу в кабинет, Леонид Васильевич, - сказал Буров и, пропустив его вперед, повернулся к ассистентке. - Таня, не в службу, а в дружбу, позвоните, пожалуйста, Елене Сергеевне, передайте мои глубочайшие извинения и сообщите, что наше рандеву сегодня вечером не состоится.
   - Хорошо, Виталий Севастьянович, я сейчас же позвоню.
   - Спасибо. И до свидания. До завтра...
   Матвиевский уже расположился сбоку от стола и, словно забыв, что он не у себя в кабинете, то включал, то выключал настольную лампу.

   Буров слегка кашлянул и занял своё привычное место.
   - Извините, - проговорил он, смутившись. - Я даже не знаю, с чего начать. Понимаете, со мной последнее время происходят какие-то непонятные вещи. Куда-то исчезают важные документы, пропадают свидетели... И потом, я всё время чувствую какое–то давление на своё сознание. Появляются странные мысли, совершенно не свойственные мне ощущения...

   Буров с интересом слушал Матвиевского. Вот уже год он занимался исследованиями в области воздействия на подсознание человека, изучал парапсихологию. И сейчас перед ним сидел человек, на которого кто-то негативно влиял, давил, посылал ему отрицательные установки на саморазрушение. О таком пациенте он мог только мечтать. Тогда еще Буров и предположить не мог, что всё это только уловки опытного следователя. Привело же его к нему конкретное уголовное дело, по которому он, зайдя в тупик, хотел получить  дельный совет...

   - Расскажите-ка обо всём с самого начала, - попросил Буров Леонида Васильевича.
   - Это займет много времени...- неуверенно сказал он. - Впрочем, если вы никуда не торопитесь...
   - Уже не тороплюсь, - улыбнулся врач.
   - Понимаю, - виновато покачал он головой. Потом, немного помолчав, начал свой рассказ: – В то утро мне позвонил заместитель начальника следственного управления Главной транспортной прокуратуры Алексей Федорович Смирнов. «Леонид Васильевич? Срочно отправляйтесь на Павелецкий вокзал, – сказал он и тут же пояснил: – Погиб известный искусствовед Игорь Скорин...». Хотя дел в моём производстве было и так хоть отбавляй, я не стал возражать и выехал на задание.

   В кабинете у начальника транспортной милиции я застал нескольких оперативных работников, занимавшихся расследованием причин гибели Скорина.

   Совещание начал полковник милиции Хайруллин. После краткого сообщения он довольно-таки уверенно, если не сказать самоуверенно, заявил: «Убийство Скорина никакой загадки не представляет. Убийца задержан с поличным и изобличён».

   - После вашего заявления, Рафик Мубинович, ничего больше не остаётся, как только оформить все документы и отправить убийцу в суд, - усмехнулся я. - А вы ведь опытный офицер милиции и прекрасно знаете, что первое впечатление часто бывает ошибочным...

   -Я сужу по фактам, Леонид Васильевич, а они весьма, на мой взгляд, убедительны... Вчера вечером в двадцать два часа тридцать минут сотрудник милиции старший сержант Васечкин, обходя с напарником вагоны электрички, направлявшейся из Ожерелья в Москву, за несколько остановок до конечной станции маршрута обратил внимание на высокого худощавого мужчину. На нём была низко надвинутая на глаза, изрядно потрепанная шапка, старая куртка с заплатами на локтях и давно не стиранные брюки. В руках он держал узел с вещами,  из которого выглядывал воротник из каракуля. Увидев милиционеров, неизвестный стал трусливо озираться, хотел сойти на ближайшей остановке. Сержант Васечкин, посчитав поведение этого человека подозрительным, попросил его предъявить документы.
                * * *

   То, о чем рассказывал полковник Хайруллин, каким-то образом обрело плоть и кровь. Именно сейчас, в своем рабочем кабинете, в котором Буров слушал историю гибели искусствоведа, ему вдруг почудилось, что он находится рядом с Васечкиным и его напарником в тамбуре вагона электрички.

   - Это у вас вместо паспорта? - спрашивал, показывая на бумагу, Васечкин у подозрительного мужчины, но тот только гугукал и махал свободной от ноши рукой.

   Так ведут себя глухонемые, подумалось Бурову. А потом врач–экстрасенс увидел справку, даже прочитал, что там было написано. В справке, выданной гражданину Бляхину, говорилось о том, что он был досрочно освобождён из заключения, где отбывал срок за воровство.

   Васечкин попытался проверить содержимое узла, но Бляхин, оттолкнув его напарника, бросился бежать. И  убежал бы, если бы кто-то из пассажиров не подставил ему ногу...

   Милиционеры стали развязывать узел и осматривать вещи. Зимнее пальто не вызвало особенных подозрений, а вот пиджак, воротник которого был густо пропитан свежей кровью, заставил заинтригованных пассажиров охнуть. Из внутреннего кармана пиджака Васечкин извлек удостоверение личности, принадлежавшее Скорину Игорю Васильевичу, являвшемуся редактором отдела искусствоведения одного из книжных издательств.

   Пока сотрудники милиции решали, в какое отделение доставить подозреваемого,  сознание Бурова продолжало интенсивно работать, причем совсем в ином направлении. Оно фиксировало другую местность - железнодорожное полотно. По шпалам, пряча лицо от снежных зарядов, шел путевой обходчик. У бровки пути он увидел окровавленный, полураздетый труп мужчины. Рядом валялся раздавленный дипломат. Порывы ветра разносили по сторонам обрывки каких-то бумаг...

   - Так возникло уголовное дело по обвинению Бляхина в тяжком преступлении- убийстве с целью ограбления, - дошли до Бурова слова следователя транспортной прокуратуры. Но сам он почему-то в этот момент находился в большой светлой комнате. Нет, даже не в ней самой - за всем происходящим он наблюдал откуда-то сверху.

   …Несколько прозекторских столов. На них трупы людей, погибших при транспортных происшествиях, кровавых разборках. У одного из этих столов только что закончил работать судебно-медицинский патологоанатом.

   Он мыл руки и одновременно диктовал ассистентке результаты вскрытия:
   - Смерть Скорина наступила от перелома костей свода и основания черепа. Каким орудием нанесена травма? Определенно можно сказать, что орудием стал твердый и тупой предмет. Удар был нанесен с огромной силой. Человеческая рука подобное совершить никак не может. Удар нанесен какой-то частью переднего вагона электрички или локомотива.

  «При таком раскладе, – подумалось Бурову, – вряд ли стоит обвинять в убийстве Бляхина. Возможно, Скорин пострадал по собственной неосторожности, попав под электричку...».

   Словно прочитав мысли врача, следователь прокуратуры Матвиевский проговорил:
   - Бляхин оказался невиновным в убийстве. Это мне, хотя и с большим трудом, удалось доказать.

   И снова Буров увидел вагон электрички и сидящего на скамейке Бляхина. Он ехал из Москвы без билета и потому опасался ревизоров. К нему подсел другой глухонемой и предложил торговать календарями с фотографиями известных артистов. Бляхин отрицательно помотал головой. В этот момент электричка резко затормозила и остановилась недалеко от станции Барыбино. Жестами попутчик предложил Бляхину пойти посмотреть, что случилось. Бляхин согласился. Выйдя в тамбур, они неожиданно для себя увидели, что двери открыты, и, недолго думая, спрыгнули на железнодорожную насыпь.

   Попутчик первым заметил у второго от головы поезда вагона тело мужчины, лежавшего на снегу. В этот момент двери электрички захлопнулись, и она, набирая скорость, пошла к станции.

   Бляхин с отвращением смотрел, как его попутчик быстро снимает с погибшего пальто, пиджак, перекладывает деньги в свой карман. Потом он кинул вещи Бляхину, сделав знак - забирай, твоё. Но вчерашний заключённый не хотел рисковать - он отказался присвоить вещи, добытые путем мародёрства. Тогда попутчик неожиданно достал нож и, угрожая им, заставил Бляхина взять вещи.

  И снова Буров «видел» Бляхина, у которого проверяли документы два милиционера в электричке, идущей в сторону Москвы...

   - Действительно, электричка, следовавшая из Москвы в Жилёво, останавливалась в районе станции Барыбино на восемь минут из-за наезда на человека, - снова заговорил Матвиевский. - Машинист и его помощник подтвердили версию Бляхина. Поезд шёл с большой скоростью на подъём. Пурга снижала видимость, но всё же машинист каким-то образом сумел в свете луча головного прожектора разглядеть идущего навстречу электричке человека. Он дал сигнал и резко затормозил, но не смог предотвратить наезда.

   Остановив поезд, машинист послал помощника проверить обстановку. Вернувшись, помощник сообщил о погибшем, которого увидел под колёсами второго вагона. Машинист тут же связался по рации с диспетчером и доложил о происшествии.

   Кстати, когда электропоезд снова тронулся, один из пассажиров последнего вагона заметил, что у тела погибшего топтались два человека. Он, правда, подумал, что это милиционеры остались охранять место происшествия.

   Затем была проведена техническая экспертиза научным сотрудником Института железнодорожного транспорта. Технический эксперт констатировал: «Исходя из фактических данных о скорости поезда, профиля пути, наличия тормозных средств, техническая экспертиза считает, что машинист электрички ввиду малого тормозного пути до Скорина не мог предотвратить наезда...».

   - По всему получалось, что Скорин погиб по собственной неосторожности, - закончил первую часть своего рассказа следователь, но тут же добавил: - Мне непонятно было всё же, что делал Скорин у станции Барыбино? Жил он в Москве. Тащиться на ночь глядя за город, никого не предупредив, было не в его характере. Но если предположить, что была причина, тогда к кому он мог идти в тот поздний час? Только к человеку, которого хорошо знал...

   Именно в этот момент Бурову показалось, что следователь чего-то недоговаривает, в чем-то не уверен. При таком состоянии он не мог получить от него необходимых  сведений, и тогда он решил действовать по-другому, с помощью собственных средств и методов.

   - Простите, Леонид Васильевич, у вас нет с собой фотографии Скорина? – спросил Буров.
   – Кажется, есть... Точно! Она у меня в портмоне. Взял у его знакомой. Надо не забыть подшить к делу… – ответил Матвиевский.

  Небольшая фотография размером девять на двенадцать изображала сильного, уверенного в себе мужчину лет тридцати пяти, с открытой приятной улыбкой на лице.

   - Я, с вашего разрешения,  немного подумаю, а вы пока налейте себе чайку. Чайник и чашки вон в том шкафу, – предложил хозяин кабинета.

  Пока Матвиевский возился с приготовлением чая, Буров настроился на контакт с «информационным полем». Затем вызвал из небытия фантомный образ Скорина. Теперь он мог видеть его туманный силуэт и слушать его рассказ...

               
                Рассказ призрака

   Мертвое тело молодого мужчины лежало на последних ступеньках внизу каменной лестницы, ведущей в ресторан, название которого, «Якорь», горело-переливалось вверху неоновыми огнями. Само тело, оказавшееся в перекрестке световых лучей от фар двух милицейских машин, лежало как-то на боку, и потому дырка в подбритом затылке сразу бросилась мне в глаза. То, что мужчину застрелили, я понял сразу.

   - Ваши документы! - чертиком из коробки выскочил откуда-то и остановился возле меня невысокий блондин в кожаной куртке и потёртых джинсах. Если бы я не знал, как одеваются на дежурство оперуполномоченные уголовного розыска, то обязательно попросил бы подошедшего ко мне человека представиться первым.

   Повертев в руках моё удостоверение, в котором значилось: «Скорин Игорь Васильевич, редактор издательства «Искусство», опер вернул мне красную книжечку с золотым тиснением на обложке «Пресса».

   - Старший лейтенант милиции Шебаршов, - представился наконец и сам милиционер. - Скажите, Игорь Васильевич, вы случайно не слышали выстрелов, криков?
   - Нет.
   - А что вы делаете в нашем городе, позвольте спросить?

   А вот это знать местной милиции было совсем необязательно. В самом деле, не буду же я подробно распространяться перед всяким неофитом о том, что мне стало доподлинно известно о некоей коллекции уникальных художественных полотен, исчезнувших из виду знатоков и любителей живописи довольно давно. Конечно, я мог бы прочитать этому оперу лекцию о старых голландцах, о том, как почётно и престижно стать первооткрывателем забытых художественных ценностей, установить имя создателя картины, которая веками значилась во всех каталогах мира как «картина неизвестного художника». Но распространяться об этом я не буду - не время и не место. Поэтому я ответил односложно:

   - В командировке.
   - Желаю, чтобы она была успешной, - улыбнулся Шебаршов и тут же добавил: - Очень может быть, что вы нам еще понадобитесь...
   - Всегда к вашим услугам, - кивнул я.

   Говоря сугубо доверительно, заниматься розыском художественных ценностей я бы никогда не мог себе позволить, если бы не мой «заказчик». Так я называю одного весьма преуспевающего бизнесмена. Его имя очень хорошо известно в определенных кругах банковского бизнеса, но о том, что он страстно увлечён собирательством различных предметов, имеющих отношение к художественным ценностям, знает ограниченное число людей - близкие родственники и знатоки искусства, которых он иногда приглашает в качестве экспертов.

   Вот и я однажды попал в этот самый «ограниченный круг». Собирая материал о творческом наследии недавно скончавшегося художника-баталиста Николая Яковлевича Бута, я узнал, что многие его этюды, эскизы, наброски скупил у наследников некто, пожелавший остаться неизвестным. Настоящему журналисту только дай зацепку, а уж размотать клубок тайны - дело его профессиональной чести. Конечно же, я узнал, кто он, тот коллекционер, пожелавший скрыть свое имя, и написал о нём большой очерк. Однако этот материал о банкире, любителе живописи, почему-то не пошел в печать. Гонорар за него  заплатил сам банкир, пригласивший меня на встречу в Центральный выставочный зал.

   Он оказался моложавым человеком с уже достаточно округлившимся брюшком и заметной лысиной на темечке.

   Мы бродили по выставке молодых художников, и он увлеченно рассказывал о своей коллекции полотен современных русских живописцев. Потом неожиданно перевел разговор на мои творческие изыскания.

   - Ваши статьи-расследования, а иначе их назвать нельзя, читаю в разных изданиях с особым удовольствием. Каждый раз, описывая свои поиски того или иного шедевра, вы сочиняете целый детектив. Оторваться невозможно...

   Меня несколько задело словечко «сочиняете». Знал бы этот «мешок с деньгами», как нелегко подчас достаются мне факты. Сочинять - не мой профиль, я пишу только о том, что видел и хорошо знаю.

   В конце нашей беседы банкир пообещал посодействовать изданию моей будущей книги и попросил только об одном - никогда ничего о нём самом не писать, пояснив это престранное желание собственной скромностью и нежеланием привлекать к себе излишний интерес у окружающих.

   С тех пор банкир регулярно звонил мне, справлялся о здоровье и ненавязчиво предлагал поинтересоваться судьбой того или иного мастера кисти и его работами. Отчеты в двух машинописных экземплярах я передавал через водителей банкира - каждый раз новых, приезжавших на разных машинах (я насчитал их с добрый десяток). Как правило, через неделю после передачи очередного отчёта я шел в банк, где у меня был открыт личный счет, и снимал с него энную сумму, поступившую от моего «заказчика».

   Честно сказать, эти суммы значительно превышали мои более чем скромные заработки в родном издательстве. В принципе, я мог бы теперь вполне обходиться и без штатной работы, но привычка - вторая натура, мне не хотелось уходить из дружного коллектива, к тому же много времени служба у меня не отнимала.

   Так вот, неделю назад «заказчик» позвонил мне снова.
   - ...Как вы относитесь к творчеству Кандинского? – небрежно произнёс банкир известное имя. Я вообще заметил странную особенность в поведении «новых русских» – об интересующих их вещах они всегда говорят небрежно, словно стараются сбить цену за информацию.

   - Фигура заметная. Один из первых в России абстракционистов, - ответил я. - Так называемое «чистое» или «конкретное» искусство на большого любителя...
   - Знаю, знаю, - перебил банкир. - Вы, приятель, предпочитаете простые доходчивые картинки. Для вас реализм - свет в окошке. Впрочем, меня интересует не столько творчество Кандинского как художника, сколько его выступления в печати.
   - У него было в общей сложности около шестидесяти печатных работ, - уточнил я, про себя удивившись осведомленности «заказчика».
   - Да, да… Так вот, - продолжал он. - Была у него такая книга, - «Взгляд назад», вышедшая в 1913 году во Франции. В русском переводе она появилась чуть позже и называлась «Текст художника». Заголовок явно не коммерческий... Слышали о ней?
   - По-моему, да... - не очень уверенно промямлил я, лихорадочно записывая название книги на бумажной салфетке, оказавшейся под рукой. - Что-то такое припоминаю...
   - Тогда слушайте сюда, как говорят в Одессе! Меня интересует следующий факт. Почему издание на русском языке претерпело существенные изменения?.. Это очень важно. Дело в том, что на французском языке Василий Васильевич поведал о некоем купце из Вологодской губернии, которому помогал приобрести для его частной коллекции несколько полотен Клода Моне, Сезанна, Матисса, Пикассо. Но это только цветочки... Он закупил для него несколько полотен старых мастеров... Что, приятель, дух перехватило? Да! Видимо, купец владел огромным состоянием. Так вот, все эти сведения из русского издания исчезли, будто кто-то специально постарался, чтобы имя купца осталось в безвестности, а ведь Кандинский был человеком небогатым. Стало быть, оплачивал его учебу в Мюнхене у Антона Ажбе всё тот же купец-меценат. Потом наш художник посетил Италию, Францию и даже Северную Африку. Спрашивается, на какие шиши?  Опять-таки на деньги вологодского купца первой гильдии Федорова. Вы следите за моей мыслью?
   - Очень внимательно, - заверил я.
   - Так вот, купленные картинки Кандинский пересылал прямо в Вологду Прокофию Сидоровичу Федорову, лично в руки. Среди прочих произведений имелось и полотно небезызвестного вам Антониса Ван Дейка...
   - Что?! - невольно вырвалось у меня, и шариковая ручка выпала из ослабевших пальцев.
   - Вот именно, приятель! Передача «Что? Где? Когда?» - хохотнул в трубку банкир. - Я смотрю, вас заинтересовала сия история? Тогда слушайте дальше. Впрочем, я почти все сказал. Осталось только добавить, что картина знаменитого фламандца называлась «Портрет детей лорда Шеффилда». В общем, с тех пор об этой картине никто ничего не слыхал. Вы знаете, какова её стоимость сейчас? Не знаете? Впрочем, вас это не касается... Мне нужны сведения о том, как распорядился своей частной собственностью купец Федоров. Вы следите за моей мыслью? Неплохо было бы вам прокатиться в Вологду, как считаете?
   - Я очень люблю бывать в старинных русских городах, - заверил я «заказчика».
   - Когда собираетесь в поездку?
   - Через недельку.
   - Очень хорошо! Билет на поезд вам доставят прямо на дом, о номере в гостинице тоже не беспокойтесь...

   Я прибыл в Вологду в приподнятом настроении и с надеждой на успех. Увы, первый же день моего знакомства с городом был омрачен убийством незнакомого мне человека. Конечно, меня это вроде бы не касалось ни с какой стороны, но сам факт был неприятен. И хотя я продолжал заниматься поисками картин из коллекции местного купца, что-то меня беспокоило, что-то мне подсказывало, что убийство это может затронуть и мои интересы. Как, каким образом - я не знал, но в том, что опасения мои имели основания, убедился очень скоро.

   ...Я поднялся по широкой гостиничной лестнице, украшенной цветастой дорожкой, на свой этаж, отпер дверь и, войдя в номер, сразу остановил взгляд на небольшом белом конверте, валявшемся на полу. Кто-то подсунул его, это ясно как божий день. Но кто и зачем?..

   Я нагнулся, поднял конверт - он был запечатан - и извлек сложенный вчетверо лист бумаги. Развернул и прочитал: «Меня просили помочь вам в поисках. Кое-что я узнал, кое о чем догадался. Сообщу об этом при встрече. Жду вас в ресторане «Якорь». Владимир Сергеевич».

   Ну, уж нет, решил я, в ресторан с незнакомым не пойду. Если ему надо мне что-то сказать, пусть приходит сюда. В тот момент мне и в голову не пришло связать записку с убитым.

    Часа через два, когда я, отложив книгу, уже собирался выключить свет, в дверь требовательно и громко постучали.
   - Откройте, милиция!
   - Сейчас, - сказал я, узнав голос лейтенанта Шебаршова.

   Войдя в номер, он сразу приступил к делу.
   - Взгляните на эти фотографии, Игорь Васильевич, может, они вам кого-нибудь напомнят.
   «Да, оперативно сработали местные криминалисты»,  - подумал я, рассматривая фотографии, на которых был запечатлен убитый мужчина.
   - Ну, что скажете? - спросил опер.
   - Человека этого я не знаю и никогда не видел, - ответил я, возвращая фотографии. - Но должен поделиться с вами, как с представителем закона,  некоторыми соображениями. Возможно, это поможет вам в установлении личности убитого и в розыске его убийцы.
   - Или убийц... А вы грамотно излагаете. Сразу видно, что пишете о милиции.
   - Пишу и о ней, но гораздо чаще - об искусстве, - сказал я, зябко кутаясь в  халат, и передал оперу записку, которую нашел в номере гостиницы после возвращения. - Не знаю, может, я ошибаюсь, но похоже, что её написал и подбросил мне именно тот человек, которого убили!..
   - Вы давно пришли к этому выводу?
   - Только что.
   - Ну-ка, ну-ка!.. - Шебаршов, повертев записку в руках, несколько раз перечитал текст, потом внимательно посмотрел на меня и спросил: - Почему вы думаете, что эта записка написана им?
   - А кем же еще? Я ведь, заметьте, в ресторан «Якорь» не пошел. Что должен был делать этот самый Владимир Сергеевич, которого, как следует из записки, кто-то в чём-то просил мне помочь, не дождавшись меня? Вернуться в гостиницу. А он не пришёл...
   - Логично, - кивнул Шебаршов. - Разрешите от вас позвонить?
   - Сделайте одолжение, - указал я на телефонный аппарат и отправился в ванную.

   Вернувшись через несколько минут, я застал Шебаршова всё ещё сидящим у телефона. Задумчиво перелистывая записную книжку в зеленой дерматиновой обложке, он, не взглянув на меня, произнёс:
   - С вашего разрешения, я заберу записку. Спасибо, вы нам очень помогли... А труп нам всё же удалось опознать. Вам, кстати, ни о чём не говорит кличка Шпонт?
   - Нет. Среди моих знакомых уголовников не водится...
   - Извините, я имел в виду Селезнёва Владимира Сергеевича. Он был в розыске за совершение ряда преступлений в соседней области.
   - Какого рода преступления он совершил? - из чистого любопытства спросил я.
   - Разбойные нападения, - жёстко проговорил опер.
   - Интересно, чем это я смог привлечь внимание столь выдающейся личности? - пожал я плечами.
   - Да, конечно... Ну что же, извините за беспокойство. Будем разбираться... - Шебаршов направился к двери, но у порога неожиданно повернулся и, глядя мне прямо в глаза, задал новый вопрос:
   - Игорь Васильевич, а фамилия Викторенко вам тоже незнакома?
   - Первый раз слышу. Тоже из уголовников?
   - Да, он вместе со Шпонтом, то есть Селезнёвым, «гоп-стопом» занимался...
   - Ах так...- сказал я, зевая в кулак.  - Странные, право, дела придумывают себе люди...
   - Вижу, что я вас утомил. Отдыхайте, Игорь Васильевич. Но если вы нам понадобитесь, придётся вас ещё раз побеспокоить. Сами понимаете, подобные убийства лучше всего раскрывать по горячим следам...

   Этот мальчишка, подумал я об опере, когда он вышел, совершил уже как минимум два просчёта в разговоре со мной. Сообщил мне секретную следственную информацию и дал понять, что за мной охотятся, то есть насторожил. Спасибо ему, конечно. Но таким неумехам вряд ли удастся раскрыть убийство. Нужен более опытный специалист, следователь прокуратуры. А он почему-то до сих пор не объявляется, присылает ко мне мальчишку-лейтенанта...

   Перед сном я перелистал свой блокнот. Завтра утром у меня должна состояться встреча с одним местным газетчиком, много лет собирающим материалы по краеведению Вологды и окрестностей. Я очень надеюсь, что он подскажет мне местонахождение бывшего имения купца Федорова. Ну а сегодняшний день я определенно не потерял даром. Не сразу, но всё-таки нашёл бывший городской дом купца. Его, несколько перестроив, отдали под Дворец культуры. О картинах, разумеется, там никто ничего не знал. Да я и не ожидал, что мои розыски сразу же увенчаются успехом, так не бывает.

   Судьба шедевров интересовала не только меня, и это естественно. Но зачем уникальные картины понадобились бандитам с большой дороги? Что они с ними будут делать? Значит, наверняка есть ещё один «заказчик», близкий к криминальной сфере...

   С этими мыслями я и заснул. Проснулся рано и тут же занялся утренней гимнастикой.

   Уже находясь под струями теплой воды, льющейся из душа, я вдруг вспомнил фамилию, которую называл мне приходивший вчера опер. Викторенко... А ведь я, пожалуй, знал одного человека с такой фамилией. Мы вместе с ним служили в разведроте, в Афганистане. Я к нему относился хорошо, но только до того момента, пока не стал свидетелем, как он самолично расстрелял пятерых душманов, захваченных в плен взводом, которым я командовал. Потом Викторенко ранили, и с тех пор больше я его не встречал. Возможно, был комиссован. Точно помню, что в роте Серёгу называли Марадоной, поскольку он был чем-то похож на знаменитого футболиста: такой же плотный, коренастый, невысокого роста и очень живой... Неужели жизнь-индейка довела бывшего сержанта до грабежей на большой дороге

   С Геннадием Аристарховичем Стрелковым, корреспондентом газеты, мы встретились в читальном зале городской библиотеки. Это был высокий худощавый человек с редкими прямыми волосами цвета соломы. Говорил он раскованно, сыпал к месту и не к месту анекдотами и всякого рода прибаутками, причем хохотал над ними так, что со стороны могло показаться, что это не он, а ему их рассказали.

   Когда перешли к делу, Стрелков спросил:
   - Что вас интересует о купце Федорове?
   - Меня, как искусствоведа, больше всего интересуют картины, которые находились в его домашней коллекции, - ответил я.
   - Да, да. Это очень интересно! Я вот тоже... Хотел бы иметь свою коллекцию. И много денег! Хотя - что значат деньги, когда нет счастья! Вон у султана Брунея на личном банковском счете лежит кругленькая сумма в тридцать семь миллиардов «зелененьких», такой, знаете ли, маленький роскошный дворец имеется, стоимостью приблизительно восемьсот миллионов, двести пятьдесят автомобилей разных марок, десяток яхт, две жены-красавицы... И всё это ему не в радость. Жены-стервы, кричат, ругаются целыми днями, на машинах никуда не уедешь - дорог нет, на яхтах не уплывешь - у султана бывают приступы морской болезни. Так и живёт, бедолага, в золотой клетке... Чёрт знает что, а тут на опохмелку не всегда наскребешь! - закончил Стрелков и громко загоготал. На него тут же зашикали со всех сторон читатели. - Нет, тут нам спокойно поговорить не дадут, - недовольно нахмурился Геннадий Аристархович. - Знаете что, пошли ко мне. Это рядом. Там и побеседуем.

   Через десять минут мы входили в парадное новенького семиэтажного здания. Стрелков жил один в трехкомнатной квартире на пятом этаже. Открывая дверь и пропуская меня вперед, он скорчил невеселую гримасу и сказал:
   - Холостякую, знаете ли! Жена меня бросила, уехала к своей матери вместе с сыном. Остался, словом, один. Прошу!
   Но только мы вошли в прихожую, как из ванной навстречу нам выплыла белым лебедем обнаженная Афродита. Расчесывая длинные черные волосы черепаховым гребнем, она томно проворковала:
   - Это ты, дорогой? Да ещё не один. Надо было хотя бы предупредить... - Повернулась, как модель на подиуме, давая рассмотреть свои крутые бёдра, и опять ушла в ванную комнату.
   - Марта! Я же тебе велел выматываться ещё утром! – закричал Стрелков. - Чтобы через пять минут я тебя не видел! – Потом он принёс мне извинения и пригласил на кухню, сказав: - Не обращайте внимания. Она всегда выкобенивается...

  Кухня по интерьеру больше походила на музейное, чем на жилое помещение. На стенах висело множество старых литографий в металлической окантовке с видами дореволюционной Вологды.

   - Кстати, вот вам и изображение городского дома купца Федорова, - ткнул Стрелков пальцем в одну из литографий.

   Этот дом я узнал сразу. Время оказалось над ним не властным. Каким он был сто лет назад, таким и остался, несмотря на перестройку. Вчера, путешествуя по городу, я сумел в этом убедиться.

   - Выпьем, - кивнул самому себе Геннадий Аристархович и вытащил из старинного шкафчика, переделанного под бар, бутылку коньяка. - Сбрэндим, что ли? Или вы предпочитаете виски, сэр?
   - Вообще-то я с утра не пью...
   - Да вы что, даже виски? Как хотите, а я с удовольствием! Значит, так, я буду пить, а вы мне рассказывайте про купца Фёдорова...
 
   Он медленно, словно священнодействуя, налил себе в стакан коньяк и, смакуя, стал пить его маленькими глотками, не закусывая.
   - Про Фёдорова я мало что знаю, вернее сказать, знаю о нём в связи с художником Кандинским. Василий Васильевич, помимо занятий живописью, изучал вопросы римского и русского права, увлекался этнографией. В 1896 году он впервые побывал в Вологде по поручению Московского общества по естествознанию, антропологии и этнографии. Это абсолютно достоверный факт. Изучая быт русских крестьян, он и познакомился однажды с купцом Фёдоровым. Между ними возникло чувство искренней симпатии. Когда же Василий Васильевич увидел коллекцию картин, собранную Прокофием Сидоровичем, он просто обомлел. В коллекции были в основном работы старых русских мастеров. Тогда-то он и предложил Фёдорову пополнить свою коллекцию шедеврами западной живописи. Купец загорелся этой идеей и тут же согласился финансировать поездку Кандинского за рубеж, обещая ему в случае необходимости выслать любые денежные суммы. Так мог поступать, конечно, только истый коллекционер, не правда ли?
   - Да, да! - вскричал Стрелков, со стуком ставя пустой стакан на стол. - Вы преподали замечательный образчик мышления нашего героя. Но ведь каждый мыслит по-своему, согласитесь. Подвергните изучению образ мыслей хотя бы... Ну, кого? Да вот, пожалуйста, Элен Штайнберг! - Геннадий Аристархович достал с этажерки зарубежный журнал с обнаженной дивой на обложке и показал мне. - В американском порнокино она известна под псевдонимом Энни Спринкл. До поры до времени потешала публику демонстрацией оргазма с экрана, а потом вдруг задумалась... Осмысливая богатый опыт своей сексуальной жизни, пришла к следующему откровению: чтобы найти совершенного, я бы даже сказал, идеального возлюбленного, нужно следовать тринадцати советам...
   - И что же это за советы? - не очень понимая, куда Стрелков клонит, поинтересовался я.
   - Ну, все тринадцать советов крошки Спринкл я перечислять не стану. Достаточно ознакомить вас с основными постулатами ее теории, такими, например, как: чти свою сексуальность и высвободи её неповторимую ценность; научись понимать, что секс - это пища для человека; не жалей времени, чтобы действительно наслаждаться сексом... ну и так далее и тому подобное. Каково?
   - Глубоко... - скептически усмехнулся я.
   - Но самое главное, какой она делает из всего этого вывод.
   - Какой же?
   - Потрясающий!.. Самый лучший возлюбленный - ты сама. Соответственно и для мужчины лучшей возлюбленной, считает она, является он сам! Блеск?!
   - …И нищета куртизанки, – закончил я.
Стрелков загоготал и налил в стакан вторую порцию коньяка.

   Вскоре он здорово захмелел, и я решил не терять больше времени даром. Я понял, что от этого «знатока» ровным счётом ничего не узнаешь, кроме, естественно, еще нескольких историй из жизни звезд порнокино. Так я считал, уходя от Стрелкова, а между тем он оказался не так прост, этот горе-философ.

   Я продолжил свои поиски: побывал сначала в местном архиве, а затем посетил просто легендарную личность - Семена Георгиевича Жеребцова. Местный архивариус отрекомендовал мне его так: «Светлая голова! Несмотря на свои сто с лишним лет, он помнит многое и многих». Меня заинтриговала эта встреча. Я знал, что Жеребцовы - одна из старейших дворянских фамилий в России. Известно мне было о самом старом из ныне живущих Жеребцовых и кое-что еще..

   Семен Георгиевич Жеребцов жил в семье внуков и правнуков и, что самое интересное, не был им в тягость. Даже наоборот. Занимаясь ведовством и предсказаниями, он сколотил довольно приличный капитал и с радостью и гордостью помогал своим многочисленным потомкам в столь трудное время.

   ...Старик внимательно вглядывался в глаза молодой женщины, причем его бесцветные зрачки медленно расширялись, словно вбирая, впитывая в себя не только реалии видимого мира, но и миражи потустороннего.

   И вот старик заговорил!
   - Вижу мужчину! Он в солдатской форме. Улыбается. При этом топорщатся пышные усы. Он что-то говорит... Не могу разобрать слов... «Меня убили... Я стоял на посту... Охранял склад оружия... Меня ударили по голове сзади, забрали автомат... Но это не страшно. Мне хорошо здесь... Я рядом с теми, кто меня искренне любит...».

   Молодая женщина с трудом сдерживала рыдания, рвущиеся из груди. Когда старик закончил, она, задыхаясь, выкрикнула: «Это мой муж! Я узнала его! Мне сказали в военкомате, что он пропал без вести!.. Меня обманули!».

   Подруга вдовы, находившаяся рядом, успокоила молодую женщину и увела в соседнее помещение. Я же подсел к этому удивительному старику.

   - Скажите, Семен Георгиевич, как вам удается контактировать с душами умерших? - спросил я.
   - Я и сам не знаю, как это получается, - признался старик. - Просто стоит мне вглядеться в зрачки любого незнакомца, как рядом с ним формируется фантомное изображение мужчины, женщины или ребенка с шевелящимися губами. По артикуляции можно догадаться о смысле того, что они говорят. Для этого нужны некоторые навыки, только и всего...
   - И когда вы почувствовали в себе такие способности?
   - Давно. Ещё в детстве... Однажды я чуть-чуть не утонул. Меня вытащили из воды, откачали и сказали, что я пробыл под водой почти десять минут. Все, естественно, удивлялись, как я остался жив. Через несколько дней после этого мой приятель по гимназии показал мне портрет своей возлюбленной. Это была дочь известного у нас купца Фёдорова...

   Я затаил дыхание.
   - Звали ее Варвара, она училась в женской гимназии. Портрет нарисовал друг семьи Фёдоровых художник Кандинский. «Береги этот портрет, - сказал я приятелю, - ведь он последний в жизни Варвары. Сегодня она умерла». Он, конечно, мне не поверил, только посмеялся над моими глупыми пророчествами. А через несколько дней Вареньку хоронили. Она действительно умерла от быстротечной чахотки в тот самый день...
   - Чудеса! - проговорил я.
   - После того случая я стараюсь сдерживаться и не говорить людям то, о чем доподлинно знаю... Зачем их пугать?
   - А что вы еще помните о семействе Фёдоровых? - нетерпеливо поинтересовался я.
   - Фёдоровы... Вы знаете, я очень утомился. Сегодня был трудный день. Все эти негативные эмоции страждущих людей - они просто убивают меня. Мне всех жалко, но я должен, должен говорить им правду!.. Приходите завтра, - сказал Семен Георгиевич, утомлённо откидываясь на спинку уютного кресла. - Я вам многое расскажу об этом удивительном семействе.
   - Буду вам признателен, - учтиво раскланялся я.

   У подъезда его дома я столкнулся с каким-то опустившимся типом. Одутловатое лицо, на котором выделялся огромных размеров нос лилового цвета, производило просто отталкивающее впечатление. Одет неизвестный был в крикливый заношенный пиджак, в помятые клетчатые брюки желтого цвета и дырявые ботинки. На голову себе он нацепил шляпу, которая до этого наверняка украшала какое-нибудь огородное пугало. Я бы не обратил внимания на бродягу, если бы не одно странное совпадение. Дело в том, что он попался мне на глаза уже в третий раз. Первый раз я видел его утром у гостиницы, второй - у библиотеки. Теперь вот новая встреча. Следит он за мной, что ли? Я хотел задать ему этот вопрос, но он вдруг быстро отвернулся и зашагал в сторону арки, ведущей на улицу. Я устремился за ним и успел заметить, как он вскочил в стоящий у обочины тротуара «УАЗик» - армейского образца, который с места набрал большую скорость и скрылся за домом.

   «Слишком много непонятного творится вокруг моей особы»,  - подумал я и на всякий случай нащупал в правом кармане пиджака свой «Удар» - пятизарядный аэрозольный распылитель, чем-то напоминающий женский браунинг. Мне подарил его знакомый конструктор с военного завода, предварительно убедив, что за ношение и использование такого «оружия» наша милиция не карает. Позже мне подтвердили это мои друзья из МВД. Словом, мой «Удар» может рассматриваться как газовый или аэрозольный баллончик, то есть как индивидуальное средство защиты, а потому специального разрешения на ношение не требует. Но только мой «Удар» был получше всех этих баллончиков, норовивших сработать в кармане владельца где-нибудь в транспорте во время часа пик при сильном толчке или сжатии. К тому же при порывистом ветре газ из баллончика мог поразить самого владельца. А «выстрел» из моего «Удара», произведенный под сильным давлением, настигнет злоумышленников на расстоянии в несколько метров. И вес моего «Удара», заметьте, всего-то 150 граммов!..

   Вечером я вновь сидел в своем номере гостиницы и подводил итоги дня. Были они в общем неутешительными, поскольку ничего нового о коллекции купца Фёдорова я не узнал. Одна надежда на Семёна Георгиевича...

   От грустных размышлений меня отвлек негромкий стук в дверь. Я открыл её и увидел дежурного по этажу с конвертом в руке.
   - Извините, вам просили это передать.
   - Кто? - поинтересовался я.
   - Курьер из редакции вечерней газеты.

   Закрыв дверь, я распечатал конверт и вынул из него свежий номер газеты.

   На четвертой полосе меня сразу привлёк заголовок «Купеческое счастье Прокофия Фёдорова». А дальше - подзаголовок, крупно, как реклама: «Вологодский купец Прокофий Фёдоров - спонсор и меценат великого русского художника Кандинского. Об этом поведал нам гость из Москвы, известный искусствовед и писатель Игорь Скорин». Но больше всего меня возмутила фотография, запечатлевшая меня у входа в библиотеку. Недаром мне показался подозрительным маленький суетливый старичок. Он делал вид, что фотографирует старинное здание, но при этом пользовался не широкоугольным объективом, а длиннофокусным, как раз предназначенным для портретных снимков...

   Я в сердцах выругался, догадавшись, что это дело рук «короля местных репортеров» Стрелкова. Прощать ему эту мерзость я не собирался и тут же позвонил в редакцию вечерней газеты. Мне ответили, что редактор на месте.

   Быстро одевшись, я вышел из гостиницы и направился в центр города. Однако не прошел и ста метров, как возле меня затормозил уже знакомый «УАЗик»-. Из него высунулся детина в лихо сбитой на затылок шляпе и вежливо спросил:

   - Вы, случаем, не Скорин Игорь Васильевич?
   - А что такое? - удивлённо и насторожённо осведомился я.
   - Да нет, ничего, просто узнал вас по фото в сегодняшней газете. Скажите, а коллекцию купца Фёдорова вы еще не нашли?

   Мне стало как-то не по себе и от этой встречи, и от этих расспросов. Я резко повернулся и пошёл своей дорогой, но неожиданно откуда-то из-за угла ко мне подскочили двое мужчин и стали запихивать в машину. Одного из них я успел вырубить удачным хуком справа, но второй съездил мне сзади по затылку кастетом. Сознание медленно покидало меня, я уже плохо различал окружающую обстановку, но, падая, услышал слова водителя: «Упакуйте клиента…».

                Необычный посетитель

   Кончилась, будто оборвалась, видеозапись в голове Бурова. Он снова был способен воспринимать привычный мирок своего врачебного кабинета. Напротив него кто-то тихо сопел, пил горячий чай из фарфоровой чашки и ненавязчиво наблюдал за ним. «Ах да, - вспомнил Буров, - это же следователь прокуратуры Матвиевский, который обратился к нему за помощью...»

   Итак, они говорили о смерти Скорина. Только что, глядя на фотографию погибшего искусствоведа, Буров будто бы очутился в его собственной шкуре, как бы вошел в его сознание и растворился там, фиксируя всё, что с ним происходило в последние месяцы жизни. Конечно, всё, что он узнал, имело прямое отношение к его смерти. Вот только знает ли об этом следователь? Надо послушать его дальнейший рассказ о деле, которое он ведёт.

   - Продолжайте, Леонид Васильевич, - проговорил Буров, беря со стола дымящуюся чашку чая. - Спасибо за чай...
   - Я остановился на том, - деловито произнёс Матвиевский, - что находился перед разрозненными фактами, которые не давали мне ответа: что же произошло в действительности, почему вместо собственной квартиры в Орехово-Борисово Скорин оказался на железнодорожном перегоне Михнево - Барыбино. Людей, от которых можно было почерпнуть сведения о последних часах жизни Игоря Васильевича, было только двое: его коллега по работе в издательстве да уборщица. Показания уборщицы в расчет можно было не принимать. Собственно, что она могла видеть или знать? Ну, пришла утром на работу, раскланялась с вошедшим в свой кабинет Скориным и отправилась прибираться в других помещениях. Снова в кабинет Скорина она заглянула только в конце рабочего дня. Там она застала редактора по отделу зарубежного искусства Горчакову Виолетту Алексеевну, которая складывала в папку странички будущей книги, подготовленной к изданию. Когда и куда убыл Скорин, уборщицу, естественно, не интересовало. Однако она подтвердила, что утром у него в руках был новенький чемоданчик типа «дипломат». Отзывалась уборщица о Скорине как о человеке скромном, вежливом, умевшем увлекательно рассказывать об искусстве и художниках. Вот, собственно, и всё, что мне удалось из неё выжать... Другое дело - коллега Скорина, весь день просидевшая вместе с ним в тот последний для него день.

   Виолетта Алексеевна недавно получила новую квартиру в микрорайоне Орехово-Борисово, поэтому домой она часто возвращалась вместе со Скориным. Он обычно ехал до «Домодедовской», а она до конечной станции метро – «Красногвардейской». Они проработали вместе два года, и, кажется, Виолетта Алексеевна с некоторых пор испытывала к Игорю Васильевичу чувства несколько большие, чем дружеские... Ей было известно, что Скорин закончил факультет журналистики МГУ в конце семидесятых. Служил в армии - сначала командиром взвода, а затем и замполитом роты в Афганистане, но об этом она его никогда не расспрашивала, чувствуя, что вспоминать о войне Скорину нелегко. Знала Горчакова и о том, что семейная жизнь у Скорина не заладилась. Он долго ухаживал за своей будущей женой, но, женившись, не обрел с ней желанного счастья. Через год они расстались. Скорин оставил бывшей жене квартиру, а сам снимал теперь комнатушку у четы  пенсионеров. Виолетта Алексеевна, жалея Скорина, частенько приглашала его «на огонёк» и угощала домашними кушаньями, по которым он скучал.

   Горчакова рассказывала, что из последней командировки Игорь Васильевич приехал на работу угрюмым и невыспавшимся. Чувствовалось, что с ним что-то происходит, но расспрашивать его о причинах такой перемены она не решилась, считала это нетактичным.

   Никого из близких друзей Скорина Виолетта Алексеевна назвать не могла, хотя она знала, что его изредка навещали бывшие однокурсники, увлеченные искусством и писавшие в основном о художниках.

   Утром последнего дня они, как часто бывало и раньше, встретились в метро и вместе приехали на работу. До обеда Скорин готовил к сдаче в печать оригинал-макет художественного альбома, над которым трудился ещё до командировки. Потом отлучался, сказав, что должен встретиться и переговорить с рецензентами. Вернулся где-то через час в хорошем настроении. Однако когда узнал, что ему уже трижды звонила какая-то Стелла, помрачнел, тут же набрал номер телефона и попросил позвать какого-то Сергея Викторенко. По-видимому, того на месте не оказалось. Повесив трубку, Скорин обратился к Горчаковой с просьбой сделать так, чтобы эта самая Стелла его сегодня не нашла...

   Это мне показалось странным. Боевой офицер, афганец, и вдруг боится какой-то Стеллы... Кто эта женщина? Что связывало её со Скориным? Тут надо было разобраться...

   Зазвонил телефон. Буров извинился перед Матвиевским и поднял трубку.

   Незнакомый голос попросил позвать Леонида Васильевича. Врач–экстрасенс передал трубку Матвиевскому и стал рассматривать фотографию Скорина, лежавшую на столе. Его попытка вновь обрести контакт с сознанием умершего закончилась неудачей. Полной неудачей. Такого у него еще не было! Разозлившись, он вновь и вновь «стучался» в дверь «библиотеки сознания - информационного поля», но опять безуспешно. И вдруг он почувствовал толчок. Перед его мысленным взором предстала общая тетрадь. На её обложке была наклеена бумажная полоска с надписью: «Начато летом 199... года. Окончено...» Даты окончания записей в тетради не оказалось. На первой странице он легко смог прочитать: «Из записок художника».





                Невидимая тетрадь

   «Увы, я не писатель и не обладаю замечательной способностью живописать словами то, что вижу. Мне гораздо ближе колонковые кисти, холст, палитра да тюбики с разноцветными красками. И все же попытаюсь изложить на бумаге историю, происшедшую со мной этим летом.

   По профессии я художник, по призванию - страстный любитель природы. Может быть, именно поэтому из меня и получился неплохой художник-пейзажист. Довольно часто забирался я со своим этюдником в непроходимую лесную глухомань. Вот и Вологодскую область я облазил вдоль и поперёк. А какие чудесные этюды удалось сделать мне на туманных берегах озера Белого! Все их потом растаскали мои друзья из питерской мастерской. Но не менее ценными для них являлись и те байки, что подслушивал я на охоте и рыбалке. Эти истории я рассказывал друзьям в тёмные зимние вечера возле горящего камина.

Но одну историю я не стал бы им рассказывать, не решился бы - очень уж она была ужасной...

   На человеческий скелет я набрёл совершенно случайно, когда собирал грибы в густом ельнике неподалеку от райцентра Кириллов. Обходя ямы и взгорки, я палкой разгребал прошлогоднюю хвою, под которой довольно часто попадались семейки сыроежек и лисичек, а иногда и крепенькие малютки-боровички. Все найденные грибы я аккуратно срезал у самого основания ножиком и складывал в лукошко.

   И вдруг!.. Представьте себе мое состояние, когда рядом с железнодорожной насыпью, нагнувшись за чем-то белым, видневшимся в траве у молодой разлапистой елки, я почувствовал, что сжимаю в своих пальцах костные фаланги человеческой руки!.. Нет, нет, сначала я даже не испугался, скорее, просто подивился, как на какое-то наваждение. Но потом, когда приподнял колючие ветки елки, стелившиеся по земле, и увидел в полный рост человеческий скелет, я просто остолбенел. Особенно меня  Позже я узнал, что найденные мною останки принадлежали молодой женщине. В заключении судебно-медицинский эксперт утверждал, что ей было нанесено более двадцати колото-резаных ран. (Не понимаю, как это он умудрился их сосчитать, ведь мягкие ткани практически полностью отсутствовали!) И ещё один вывод сделал эксперт. От времени убийства до обнаружения трупа прошло никак не меньше шести месяцев.

   Мне пришлось побывать в тех злополучных местах еще несколько раз, и всегда я чувствовал себя не лучшим образом. Казалось, что над самим ельником и вокруг него разлиты эманации страха и отчаяния, от которых у меня невольно перехватывало дыхание и подкашивались ноги.

   Милиция и их добровольные помощники из ближайших посёлков долго и тщательно прочесывали местность у железнодорожной насыпи. Мне, например, удалось обнаружить женское зимнее пальто, а кто-то из деревенских наткнулся на теплую вязаную шапочку... Все эти и другие найденные вещи, несомненно, принадлежали убитой.

   Уголовный розыск после многотрудной работы установил личность потерпевшей. Помог этому ярлык фабрики-изготовителя на пальто убитой. Через отдел сбыта фабрики, находившейся в Казани, оперативники узнали, куда поступила партия этих пальто. Оказалось, что она была отправлена в город Острогожск Воронежской области. И там распродана. Местная милиция сообщила, что уже полгода разыскивает пропавшую студентку местного медицинского училища Елену Старостину. Когда её матери предъявили для опознания найденные вещи, она сразу же подтвердила, что они принадлежали её пропавшей дочери.

   Из опроса подружек Лены выяснилось, что она однажды познакомилась с неким Семёном, якобы приезжавшим в Острогожск в командировку. С помощью тех же подружек был составлен фоторобот предполагаемого преступника, который напечатали в ряде газет. Появился он и в вечерней газете Вологды...

   Шло время. Я начал забывать о жуткой находке у городка Кириллов. К тому же в милицию меня уже не вызывали. Словом, я мог продолжить свои занятия живописью на пленэре.

   Как-то, работая над этюдами на живописном лесном берегу озера Белое, я познакомился с местным жителем Николаем Бромбергом. Встреча наша была любопытной, и о ней стоит рассказать подробнее.

   ...Моторная лодка, ревя мощным двигателем, несколько раз пересекла озёрную гладь, словно желая быть запечатленной в моих акварелях. Я не заставил себя упрашивать и изобразил белоснежный катер на темно-голубой воде. Получилось, на мой взгляд, красиво и впечатляюще, хотя импровизации я, как всегда, не избежал.

   В очередной раз моторка свернула прямо в мою тихую бухточку, где я увлечённо творил, и приткнулась к берегу. Из неё выбрались двое мужчин в рыбацкой амуниции.

   - Давай, Сеня, выгружай добычу, а я пока за машиной схожу, - громко сказал пожилой молодому и пошел в мою сторону.

   Проходя мимо меня, он вдруг остановился как вкопанный, покрутил свой длинный седой ус и восторженно пробасил:

   - Какая красотища! Невольно напрашиваются строки Заболоцкого. Помните: «...что есть красота и почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» Да-а, всё-таки у художника особый глаз. Он вроде бы видит всё, что и мы, простые смертные, но как видит! В превосходной степени!.. Разрешите представиться, - обратился он уже непосредственно ко мне. - Николай Вениаминович Бромберг, местный фермер, а еще мечтатель и филантроп, как считает моя жена. Веду, знаете ли, свое хозяйство. Но обожаю искусство во всех его проявлениях. Много читаю. Собрал неплохую библиотечку, в которой, между прочим, есть альбомы и книги по живописи... Но вот беда, похвалиться собственным собранием, поделиться впечатлениями, увы, некому и не с кем. Глушь, провинция... Вы уж не сочтите за труд посетить меня в любое время дня и ночи. Милости просим!

   Признаться, я несколько смутился от столь неожиданного и настоятельного приглашения.

   - Удобно ли это... - неуверенно пробормотал я, теребя мягкий кончик акварельной кисти. - Мы ведь совершенно незнакомы.
- Это вы бросьте! Никаких церемоний. У нас всё  по-простому, от души. Знаете что, поехали к нам прямо сейчас. И живите, сколько захотите. Нет, правда! Отдых классический, на всем готовом... И никаких денег! - заявил он сразу же, предвосхищая мой вопрос. - Поехали, поехали! Не пожалеете. Вот только я машину подгоню...

   Через полчаса мы втроем катили в побитом, армейского образца «уазике» по наезженной лесной колее, идущей по просеке. За рулем находился высокий, здоровенный парень с золотыми коронками на верхних передних зубах. Чем-то он показался мне знакомым. Где-то я уже видел это лицо. Зрительная память у меня профессиональная, и потому ошибиться я никак не мог. Но  вспомнить, где я его видел, пока не удавалось.

   Николай Вениаминович тем временем без умолку болтал о художественной выставке, которую он посетил два года назад, когда проездом побывал в Москве.

   Приехали мы в небольшой лесной посёлок минут через двадцать. Шесть-семь покосившихся домишек, как древний посад, окружали старинный двухэтажный особняк из красного кирпича.

   - Вот здесь мы и обитаем, - засуетился хозяин, открывая дверцу и помогая мне вылезти из машины. - Мы здесь как у Христа за пазухой, живём и в ус не дуем. Никто нас не трогает, и мы никому не мешаем. И всё же иногда не хватает связи с внешним миром - ближайший телефон в конторе совхоза, до которого двадцать километров... Проходите в дом! Эй, хозяйка, встречай гостя! - крикнул Николай Вениаминович, взбегая по каменной лестнице к входной двери.

   Я, взяв свой этюдник и рюкзачок, набитый всякой всячиной, направился к дому. Но перед тем, как поставить ногу на первую ступеньку лестницы, обернулся, чтобы поблагодарить водителя за доставку моей персоны в нужное место, и удивлённо замер. Белобрысый водитель, раскрыв рот, с ужасом смотрел на чей-то портрет в вечерней газете, которую я случайно оставил в салоне автомобиля. И тут я вспомнил, где видел этого фиксатого. Да, сомнений быть не могло. Убийца Лены Старостиной и водитель «уазика» - одно и то же лицо!..

   Всё во мне напряглось. С трудом заставив себя повернуться к убийце спиной, я неторопливо поднялся по лестнице, думая только о том, как добраться до телефона и сообщить о своих подозрениях в милицию, но, похоже,  сделать это будет непросто... Вечером за столом собралась вся семья Бромбергов. На меня произвели хорошее впечатление и жена Николая Вениаминовича Флора Адольфовна, и их дочери - Нина и Ирина. Несколько особняком держался муж Нины Арнольд, но зато их двенадцатилетний сын Иосик был само очарование!..

   И всё же, надо признаться, мне в тот момент было не до восторгов и тёплых бесед. Потрясённый страшным открытием, я мучился сомнениями, не знал, что делать. В самом деле, рядом с этими милыми скромными людьми живет убийца. Знают ли они об этом? Если знают, то это ужасно. А если нет, то я должен им сказать, предупредить об опасности... Не исключал я и того, что мог ошибиться с фотороботом и возвести на человека напраслину. Этого я боялся больше всего, хотя, честно говоря, ошибка в данном конкретном случае почти исключалась. Сходство-то было разительное!..

   Застольная беседа Бромбергов касалась в основном их повседневных забот: сколько выловлено и отправлено на рынок рыбы, каковы надои молока и хватит ли его для запуска купленного недавно оборудования небольшого сыроваренного завода. Ну, и так далее и тому подобное...

   Выбрав момент, я спросил у Бромберга-старшего, давно ли у него работает его водитель.

   Первым на мой вопрос ответил Иосик:
   - Дядя Сёма очень добрый! - закричал он. - Он обещал взять меня с собой на рыбалку!

   Все заулыбались, а Нина Николаевна даже покраснела от удовольствия.
   - Семён Горбунов - прекрасный работник, - подтвердил Николай Вениаминович. - Он ведь не просто мой водитель, он еще и управляющий в нашем хозяйстве. Мы ему безгранично доверяем.

   Закурив трубку, Бромберг продолжил:
   - Горбунов у нас около года. Я приютил его, взял на работу, когда он только-только вышел из тюрьмы. Сидел он несправедливо. Его подставили плохие люди, уговорив взять на себя чужую вину... В хозяйстве он оказался человеком незаменимым. Привёз сюда свою супругу, привёл своих знакомых. Все они очень нам помогают, работают честно. Иногда, правда, напиваются, но не без этого же, сами понимаете...
   - А как вам достался этот замечательный особняк? - поинтересовался я.
   - О, это целая повесть! Когда-нибудь я вам её поведаю. А сейчас могу сказать только, что мы собственными руками восстанавливали этот разрушенный временем и злыми людьми дом. Я ведь когда-то был строителем и реставратором...
   - Как интересно! - воскликнул я. - Тогда почему же вы занялись фермерством?
   - Всегда, знаете ли, чувствовал некую тягу к работе на земле. Видимо, унаследовал её от предков, которые всю жизнь на ней трудились. Я выходец из семьи немцев-колонистов, проживавших в Поволжье. А в этих местах мой отец и старшие братья строили небезызвестный Беломорско-Балтийский канал. Тут и остались их косточки - погибли все. Я пытался найти место их захоронения, да где там... Вот и решил остаться здесь навсегда, пустил, так сказать, корни. И не жалею об этом.

   Постепенно разговор за столом стал стихать, а вскоре семья Бромбергов отправилась на покой.
   - Мы ложимся рано, - пояснил мне их уход Николай Вениаминович, подбрасывая поленья в камин, где весело гудел огонь. - К тому же зятю вместе с Иосиком предстоит завтра отправиться в Астрахань, навестить бабушку. Я же вообще сплю плохо, предпочитаю коротать ночи с занимательной книжкой в руках...

   Мы долго еще говорили о литературе и искусстве. Спать я отправился за полночь.

   Наутро у Николая Вениаминовича была запланирована рыбалка, и я решил составить ему компанию. Ровно в шесть ноль-ноль я бодро вскочил со своего ложа. Право же, на матрасе, набитом свежим сеном, спится куда лучше, чем на пуховой перине в городской квартире...

   Пока Бромберг готовил снасти, я пошел к крайнему строению, больше напоминавшему сарай, чем жилой дом. Я должен был передать Семёну просьбу хозяина подогнать через полчаса машину к особняку, чтобы отвезти в город Арнольда с Иосиком. Самого Семёна дома не оказалось, но зато я стал свидетелем любопытного разговора.

   Говорили две женщины.
   - Что ты всё переживаешь из-за пустяков? - успокаивала одна из них подругу. - Ты напоминаешь мне двух сестричек-малолеток, которых я видела в кино. Они познают жизнь всеми доступными им способами: подсматривают за беременной служанкой, подслушивают, как она на чём свет стоит ругает своего неверного хахаля, жалеют, когда, преданная всеми, она вешается. Эти малолетки просто упивались своими наивными страданиями. Им, видите ли, было жалко дуру служанку... Ну, они дети, им простительно, а вот тебе, поменявшей двух мужей и сделавшей пять абортов, не к лицу распускать нюни!
   - А что я могу сделать?! - рыдала вторая женщина. - Семён точно решил клеить старшую дочку Бромбергов. Хочет воспользоваться отсутствием Арнольда и прибрать к рукам фермерское хозяйство под любым предлогом.
   - Зачем же ему старшая? Она замужем и с ребёнком! Занялся бы лучше уж младшей...
   - Ты, подруга, плохо знаешь моего недоумка. Он после тюрьмы совсем ошалел. Вот и сейчас решил втереться в доверие к двенадцатилетнему Иосику только для того, чтобы трахнуть его мамашу. На рыбалку собирается его свозить.
   - Ну и что?
   - Ты ни черта не понимаешь, а еще старше меня... Знаешь, почему он не ухлестывает за младшей дочерью Бромбергов Ириной? Он однажды уже обжёгся на неопытной девчонке... Помнишь, что Семён вытворял на Новый год? Привёз какую-то молоденькую потаскушку из Воронежской области, тешился с ней прямо у меня на глазах, сучий кот! Говорил: «Гляди, Валюха, какие красивые стервы живут еще в русских селениях...». Кобель чёртов!
   - А ты, почему терпела?
   - Я его тогда предупредила, если не отправишь девку домой, всё расскажу о твоих тёмных делишках в ментовке. Будешь отмечать праздник на нарах в СИЗО. Ему это не понравилось. Отвел девку на вокзал, посадил её в вагон поезда. Сам так сказал...
   - Нет, Валюха-горюха, не удержать тебе такого мужика, помяни мое слово, - печально проговорила старшая подруга.
   - Я его убью! Пусть только попробует еще хоть раз...
   Я и не заметил, как к дому подошел Семён. Слышал ли он разговор, я тоже не знаю. Передал ему просьбу Бромберга и направился к особняку, чувствуя на себе подозрительный взгляд. Нет, больше у меня не было не малейших сомнений в том, что этот человек убийца. Надо было срочно действовать.

   Встали-то мы рано, а отправились на рыбалку только после обеда.
   - Как раз на вечернюю зорьку поспеем, - сказал в машине Бромберг. - Значит, программа такая: сначала заплываем на лодках к прикормленному месту - поохотимся за лещами, а затем двинем на глубину, к «ямам». Там можно будет половить окуней. Знаете технику блеснения?
   - В общих чертах... - неуверенно проговорил я.
   - Дело не сложное. Короткое удилище, длинная леска, а на конце окуневая блесна. Вы опускаете снасть с лодки и время от времени подергиваете ее вверх - в воде блесна играет, на неё набрасываются всякие хищники, такие как судак, щука, окунь... Кстати, окунь хорошо клюёт на окуневый глаз...
   - То есть? - не понял я.
   - Поймаете первого окуня, вырывайте у него глаз - и на крючок под блесну... Клюёт изумительно!
   - Это же чистой воды садизм! – возмутился я.
   - Бросьте, Пётр Петрович, какой, к дьяволу, садизм... Нормальные рыбацкие ухищрения.
Наконец мы доехали до озера. Оно было замечательное, просто блестело в закатных лучах. И тихо вокруг, точно мы одни были в целом мире...
   - Дальше придётся на своих двоих, - вылезая из машины, сказал Бромберг. -  Берега топкие, на машине опасно.
   - Но, по-моему, здесь всюду топь, - сказал я, беря удочку и котомку с припасами.
   - Да, но я знаю, как её обойти. Там у меня лодки стоят.
Семён шел за нами, неся на плече весла.

   Спасали нас болотные сапоги, потому что мы то и дело по колено проваливались в бурую жижу.
   У берега уютной бухточки, свободной от зарослей тростника и ряски, мирно покачивались две лодки.
   - Вставляйте скорее весла в уключины и поплыли, - торопил нас Бромберг. Азарт рыбалки уже охватил его, как говорят, целиком и полностью...
Солнце позолотило курчавые облака, когда мы осторожно, стараясь не шуметь, подгребли к нужному месту и размотали удочки.
   - Посмотрим, привлекла ли привада рыбу, - тихо сказал Бромберг, осушив весла. - Два дня назад я набросал сюда остатки пшенной каши, мятого картофеля и размоченные ржаные сухари.

   Долго ждать поклёвки не пришлось. Через несколько минут Николай Вениаминович вытащил крупную плотвицу, а я поймал двух подъязков. Но вот поплавок на моей удочке стал вести себя как-то странно. Сначала медленно высунулся из воды, будто и не было на леске свинцового грузила, а затем лёг набок, замер и медленно пошел в сторону....

   - Лещ! - прошептал Бромберг. - У вас лещовая поклевка...
   - Знаю, - отмахнулся я и умело подсёк рыбу.
   Вытащить её сразу, однако, не удалось. Лещ, натянув леску струной, ходил кругами под водой. Я же старался вывести его на поверхность, чтобы он глотнул воздуха - тогда справиться с ним было бы гораздо легче. И мне удалось это сделать! Здоровенный лещ лаптем возлежал на поверхности воды, лениво шевеля плавниками.
   "Как же его затащить в лодку?» - лихорадочно размышлял я.
   - Дайте, дайте же мне подсачек! – вскричал я.
   - Тише! У меня тоже поклёвка! - нервно вскрикнул Бромберг, небрежно сунув мне то, что я просил, при этом он случайно довольно сильно стукнул меня рукояткой подсачека по уху. Крякнув, я кое-как овладел ситуацией и вскоре подвел подсачек снизу к лещу, а затем втащил рыбу в лодку.

   Не успел я перевести дыхание, как увидел, что и Бромберг тащит леща килограммов на пять, не меньше. Ему, правда, не повезло - леска не выдержала и рыба сорвалась.

   Возня с сошедшей рыбой, по-видимому, перепугала подводную живность, и клёв как отрезало. Бромберг с Семеном решили разведать новое место для ловли, а мне предложили пока порыбачить в одиночестве. Честно говоря, я был даже рад этому...

   Клёв так и не возобновился, зато я уже стал клевать носом, когда вдруг почувствовал, что сижу на мокрой скамье. Открыл глаза и обомлел - лодку уже наполовину заполнило водой. Из огромной дыры в днище вода хлестала так сильно и распространялась так быстро, что вычерпывать ее было бесполезно. И до берега было далековато...

   Скинув с себя тяжелые сапоги и другую одежду, я неторопливо, экономя силы, поплыл к берегу.

   Сколько я плыл, точно не помню. Зато хорошо помню, как кто-то неожиданно схватил меня за ногу. Неведомая сила стремительно повлекла меня на дно. Я и испугаться-то толком не успел. Пытался сопротивляться, махал руками, звал на помощь, потом, поняв, что все это бесполезно, набрал в легкие побольше воздуху и нырнул под воду. Открыв под водой глаза, я заметил справа от себя силуэт какого-то огромного существа, метнувшегося в сторону. Вода после утреннего дождя была все еще мутной и не позволяла разглядеть загадочного агрессора. Однако кое-какие мысли у меня всё-таки появились. Я вспомнил, как кто-то из Бромбергов говорил мне, что Семён Горбунов увлекается подводной охотой. Похоже, что этим вечером он решил поохотиться на меня...

   Оказавшись на берегу, я залез в заросли орешника и позволил себе немного передохнуть. Но мысли возвращались к одному и тому же.

   Кажется, от меня решили отделаться. Только вот хотят это обставить так, будто со мной произошел банальнейший несчастный случай. Утоп человек, и концы в воду. Стало быть, надо вести себя поосторожнее...

   В том, что убийца Горбунов где-то рядом и только выжидает удобного случая, чтобы прикончить меня, я больше не сомневался...»

                Необычный посетитель

   Усталость брала свое. Мысли путались,  образы тускнели, страницы невидимой тетради подернула дымка тумана. Постепенно она становилась всё плотнее и наконец покрылась непроницаемой пеленой.

   Перед Буровым сидел следователь Матвиевский и что-то торопливо записывал в свой деловой ежедневник. Врач–экстрасенс разобрал всего лишь одну фразу: «Ферма «У болотного беса». Этого Бурову вполне хватило для нового контакта с духом погибшего Скорина. Видимо, фраза была ключевой...
 

                Рассказ призрака


   Очнулся я оттого, что машину сильно тряхнуло на дорожном ухабе. Голова просто раскалывалась от боли. Я попытался дотронуться до ушибленного места на затылке, но ничего не смог поделать - руки у меня оказались связанными за спиной. Тогда я открыл глаза, но было такое ощущение, что я ослеп. «Что за притча? Похоже, мне еще и глаза завязали. Чересчур много предосторожностей в отношении простого любителя искусства», - подумал я про себя.

   А урки, похоже, попались серьезные. Интересный отчёт получится по окончании моего очередного частного расследования...

   Интересно, кто же это покусился на меня? Возможно, те, кого потревожила статья в вечерней газете, написанная несносным Стрелковым.

   Но главарь вряд ли стал бы сам возиться с моим похищением.

   Голову снова пронзила острая боль. Я как мог успокоил её мыслью о том, что достаётся не только мне- бедному исследователю страшных, но жгуче-притягательных тайн прошлого и настоящего. Достаётся на орехи даже таким прославленным мастерам кино и спорта, как Жан-Клод Ван Дамм.

   - Эй, Фиксатый, лох, кажись, оклемался, - услышал я неприятный хриплый голос рядом с собой.
   - Не думаю! Ты же знаешь, куриная твоя голова, что после удара нашего Фиксатого лохи редко выживают, - с усмешкой отозвался кто-то с переднего сиденья.
   - Знаю! - обрадованно выкрикнул хриплый. - Фиксатый бьёт дважды: сначала по голове, потом по крышке гроба! Счастье лоха, что ударил его я!..
После этих слов оба засмеялись.

   «Им весело, - подумал я. - Развлекаются, сволочи, как могут. Эх, были бы у меня развязаны руки!.. Так, значит, Фиксатый у них за главаря. Иначе зачем бы они перед ним так пресмыкались? А главарь молчит. Сидит за рулем, слушает и помалкивает. Видимо, ему нравится, когда он в центре внимания. Ага, кажется, вот он и сам заговорил...»

   - Слушай, Басик, ты носишь перстень с изумрудом не на том пальце...
   - Чегой-то, шеф? - обиделся сидевший рядом с ним бандит.
   - Тогой-то, дубина! Изумруд носят только на мизинце.
   - Где хочу, там и ношу! Чуть что, сразу Басик - дубина, Басик - раззява, - обиделся уже не на шутку бандит.
   - Ты слушай, что Фиксатый говорит! – встрял хриплый голос. - Он больше нас с тобой, вместе взятых, знает. Расскажи ещё о камнях, шеф...
   - На безымянном пальце носят обычно рубины, на среднем - сапфиры, на указательном...
   - А может, ты у меня купишь этот перстень, шеф? - перебил Басик. - Возьми, недорого отдам!
   - Надень его на свой двадцать первый палец, недоносок, - пришло время обидеться главарю. - Будешь мне всякое фуфло втюхивать, я тебе все пальцы повыдергиваю, так и знай!
   - Почему фуфло-то? Стекляшка, что ли?.. - наконец дошло до бандита. - То-то баба в баре, что мы грабанули, отдала этот перстень без особой жалости. Вот стерва! Ещё раз попадется - башку откручу!

   Пока бандиты переругивались, я почувствовал, что проваливаюсь в сон. Это со мной часто бывает в транспорте. Могу проспать стоя весь путь в автобусе или в вагоне метропоезда. Такая привычка. Кое-кому она не нравится. Например, сотруднице нашего книжного издательства Виолетте Алексеевне. Мы часто ездим вместе на работу и с работы - живём в одном микрорайоне. Когда я сплю стоя, ей становится скучно, и она всячески норовит меня растолкать. Сейчас растолкать меня было некому, и я уснул очень крепко. И видел сон. Престранный. Может быть, даже вещий...

   Я увидел себя среди зажжённых разноцветных свечей в ночь под Рождество. Передо мной стояла ваза, в которой лежали серебряные монетки десятирублевого достоинства. А сам я колдовал... Левой рукой я зажёг свечу черного цвета на бронзовом подсвечнике от огонька обычной спички, вынул монетки из вазы и, приговаривая заклинание: «Деньги, теките, деньги, растите, деньги, сверкайте, сделать богатым меня пожелайте», - стал раскладывать монетки магическим кольцом возле подсвечника.

   Но почему-то мысли о деньгах не шли на ум. Неожиданно я почувствовал, что в комнате появился ещё кто-то. Я испуганно вскочил с места и огляделся. Это была не моя комната. Я очутился в какой-то деревянной избе с трухлявым полом. Впрочем, это была даже не изба, а какая-то землянка. И тут я разглядел в углу необыкновенно толстую старуху с недобрыми глазами.

   - Чего тебе надо, милая? - спросила старуха.
«Почему она принимает меня за женщину?» - подумал я.
   - Ты пришла узнать, когда умрёшь? Об этом тебе знать ни к чему, - продолжала старуха. - Ты собираешься вторично выйти замуж. Замуж тебе рано. Твой первый муж на том свете пока не дал тебе развода. Ты хочешь сказать, что он умер год назад? Он, милая, не совсем умер. Он рядом с тобой. Его дух витает возле тебя всегда. Хочешь, я тебе его покажу? Смотри!

   И тут я увидел рядом с собой свою жену, с которой разругался в пух и прах, уйдя из дома.
   - Пойдем со мной, - сказала жена, не раскрывая губ. - Там нам будет хорошо!..

   И тут я закричал: «Нет! Нет! - Даже вспомнил имя Господа. - Помоги, Боже, спаси и помилуй от этой чертовки! Отче наш, иже еси на небеси...»

   Видение растаяло. Я вновь очутился в своей комнате, увидел какую-то женщину, склонившуюся над столом, на котором горела черная свеча. Она гадала на богатство, как это делал недавно я...

   И тут же я очутился в доме одного своего приятеля, увлеченного магией и колдовством. Я часто бывал у него в гостях, спрашивал совета... Я пересказал ему свой сон, виденный в ночь под Рождество.

   - Ты применял серебряное заклинание, помогающее обрести богатство. Скажи, какого цвета была свеча?
   - Точно не помню, кажется, черного...  - пожал я плечами.
   - Так я и думал, - покачал головой мой приятель. -  Черный цвет в магии - это месть, а также контакт с душами умерших. Ты должен был зажечь свечу зеленого цвета. Тогда бы всё получилось...
   - Неужели цвет свечки имеет такое значение? - удивился я.
   - В магии всё имеет значение. Белый цвет - очищение, защита от потусторонних сил. Красный - приток жизненной энергии, изгнание нечистой силы. Желтый - интеллектуальное развитие. Коричневый - лечение домашних животных... Каждый цвет имеет свое предназначение.
   «Да, - подумалось мне, - заниматься колдовством может только профессионал, а иначе легко себе навредить. Но почему та толстая старуха обращалась ко мне как к женщине?..»
   - Ты когда-то был женщиной. В прошлой жизни тебя звали Антуанетта...- услышал я ответ колдуна.
    ...- Вставай, лох! Приехали!

   Болезненный толчок локтем под рёбра вернул меня в реальность.

   Жара стояла неимоверная. Что-то происходило с климатом в северной части России. То ли пресловутый «парниковый эффект», то ли «озоновые дыры» в атмосфере... Не знаю, не специалист я в этих вопросах. Но в том, что с погодой творилось что-то неладное, я мог поклясться.

   Когда с моего лица сняли тёмную повязку, яркий солнечный свет ударил мне по глазам, заставив опять зажмуриться. Постепенно зрение адаптировалось к окружающей среде, и я смог оглядеться по сторонам.

   Меня посадили на самом солнцепеке у копны сена. Перегретый воздух дрожал от зноя и звуков, издаваемых невидимыми насекомыми, населявшими луг. «Неплохо было бы сейчас искупаться в прохладных струях быстрой реки», – подумалось мне. Но реки поблизости нет, зато чуть дальше виднелись простенькие деревянные постройки и старинный двухэтажный особняк.

   И тут я ощутил, что меня беспардонно разглядывают чьи-то недобрые глаза. Наверное, это был тот негодяй, который вытащил меня из машины, привёл сюда и сорвал повязку, но не развязал мне рук. А куда же делся мой конвоир? А-а, все понятно! Вон он вылезает из-под соседнего стога, под ним у них здесь что-то вроде схрона. Неплохо устроились, бандюги...

   - Вставай, с тобой хотят побалакать, - сказал мне неприятный тип. Мне еще вчера хотелось ему врезать по толстой роже...
   - Это на какие же темы? - спросил я, поднимаясь с земли.
   - Всё узнаешь, фраер. Шеф тебе всё обскажет, что посчитает нужным.

   Под землю вели деревянные ступеньки. Когда спускался по ним, было такое впечатление, что нисхожу прямо в ад. Как ни странно, под землей я не ощутил особой прохлады. И только через определенное время, когда опять привык к темноте, заметил далеко впереди какой-то источник света. Оттуда веяло прохладой, будто там работал вентилятор.

   - Топай, топай! - подтолкнул меня в спину толстяк, и я пошёл вперёд по длинному коридору.

   Помещение, где я оказался, больше напоминало погреб деревенского подворья. Вдоль стен на деревянных полках стояли ящики с какой-то огородной рассадой, банки с различными вареньями и соленьями. По углам были расставлены здоровенные бутыли с настойками и ликерами местного изготовления. В некоторых из них ещё происходил процесс брожения. За длинным неказистым столом на скамье разместился второй охранник. На фоне толстяка он выглядел щуплым подростком, малорослым и хилым.

   - Где шеф? - осведомился толстяк.
   - Счас будет. Он пошёл местным фермерам по мордасам настучать.
   - Опять провинились? - усмехнулся толстяк.
   - Не опять, а снова... Посади лоха в угол, а сам тащи вон ту бутыль с черноплодкой. Я её давно присмотрел. Вмажем по стакану, пока шефа нет...
   - С нашим удовольствием, - потёр руки толстяк. – Он нацедил из четвертной бутыли в литровую банку какой-то чернильного цвета бурды и со стуком поставил на стол. - Разливай!
Они выпили по стакану, крякнули, налили по второму.
   - Забористая! - похвалил хилый. - Волоки банку с огурцами.
   - С нашим удовольствием, - снова проговорил толстяк и быстро раскупорил трехлитровую банку огурцов.
Они опять выпили, закусили. Я смотрел на всё это безобразие и сглатывал слюни.
   - Ты можешь себе представить: пьёт, пьёт и не пьянеет! - сказал хилый, качая головой.
   - Это ты про кого? Про шефа, что ли? - чавкая, спросил толстяк.
   - Нет, про одного хрена-американца. Его морду как-то показывали по «ящику». Звать его Сэм, а фамилия Скоггинс. Он может выпить ведро виски, и хоть бы что! Алкоголь его не берет. Когда все его собутыльники лежат под столом, он садится за руль своего лимузина и преспокойно едет домой. Но это полбеды. Чертовы профессора надумали изучить, как Сэм устроен внутри...
   - Проклятые живодеры! - возмутился толстяк, округлив глаза.
   - Да, профессора выкачали из Сэма литр крови на анализ. И всё для того, чтобы создать какие-то дурацкие таблетки против алкоголя. Тьфу, сразу и не выговоришь... Антиалкогольные! Во! Ты только представь, до чего додумались, сволочи!
   - Бедный парень, этот Сэм, - пробормотал толстяк и одним махом осушил четвертый стакан.
   - Тут где-то брага стояла... - вспомнил хилый.
   - Это мы с удовольствием!
   Толстяк, кряхтя, достал из-под лавки литровую бутыль с молочного цвета жидкостью и, распечатав ее, разлил по стаканам.
   - Что-то шеф задерживается, - проговорил хилый.
   - А куда ему спешить! - махнул рукой толстяк. - Кому на воле - неволя, а кому и в неволе - воля...
   - Это ты про что? - нахмурился хилый.
   - Всё про то же! Тут днём с огнем ни одной стоящей тёлки не найдешь, а за «бугром» даже в тюрьме оттягиваются. У Майка Тайсона, говорят, целый тюремный гарем...
   - Это у боксера-тяжеловеса, что ли?
   - Ну да, у бывшего чемпиона мира. У него даже график составлен приёма посетительниц аж на месяц вперед. И это несмотря на то, что он - негр.
   - Иди ты!
   - Точно говорю! Ему письма приходят мешками от поклонниц, и в каждом фотка девять на двенадцать с обнажённой хозяйкой. Так что боксеру остается только выбрать подходящих и накарябать ответы с приглашениями, где указать день и час посещения.
   - Иди ты!
   - Точно говорю.

   В этот момент откуда-то сверху спрыгнул Фиксатый.
   - Брысь отсюда, недоумки! - приказал он своим подельникам. - У меня разговор с клиентом не для чужих ушей...

   Прихватив бутыль с брагой, помощники главаря отправились по подземному коридору к стогу сена. Мы остались вдвоём.

   Некоторое время Фиксатый молча сидел и смотрел на меня как баран на новые ворота. Я его тоже ни о чём не спрашивал, хотя некоторые вопросы к нему у меня имелись.

   - Будете говорить или как? - спросил он.
   - Не знаю, какие темы вас интересуют, - неопределенно пожал я плечами. - А вот мне интересно было бы знать, зачем вы похитили меня? С какой целью?

   Фиксатый усмехнулся, небрежно выбил из пачки прямо себе в рот сигарету и, чиркнув спичкой о коробок, прикурил.
   - Насколько я понимаю, вы интересуетесь коллекцией картин, собранной купцом Федоровым. Меня же интересует, сколько вы готовы заплатить за эту самую коллекцию, если, к примеру, её уже кто-то нашёл и собирается вам продать...

   Услышав это, я ожил. Хуже всего чувствовать себя в неопределенности. Сейчас же всё стало на свои места.
   - И поэтому меня надо было бить кастетом по голове, связывать и тащить бог знает в какую дыру? - спросил я.
   - Дело сложнее, чем вы предполагаете, - насупился Фиксатый. - Я не хочу открывать все карты, но часть картин у меня похищена самым наглым образом. Больше того, кое-кто пытается наложить лапу и на остальные, а мне это не климатит. Я и так уже потерял слишком много. Короче, я согласен продать их вам, но... не за деньги. Этим бумажкам я больше не доверяю.
   - За доллары? - уточнил я.
   - Нет! Только за «рыжье»! – стукнул кулаком по столу Фиксатый.
   - За золото?! - воскликнул я. – Но это же...
   - Только за золото, слышите меня? Хватит с меня «кукол» и фальшивых купюр...

   Я глубоко задумался. Похоже, Фиксатого уже кто-то «кинул», подсунув ему за картины фальшивые деньги. Если это так, то надо сыграть с ним в его же игру. Ну а как с ним расплачиваться - это мы ещё посмотрим. Не люблю, когда меня бьют по голове, прежде чем предложить товар...

   - Будем считать, что договорились, - сказал я. - А сейчас хотел бы привести себя в порядок и позавтракать. Из-за вас я и поужинать не успел...

   - Ну что же, давайте сразу и пообедаем! - шутливо согласился Фиксатый и, подойдя ко мне, вытащил нож с выкидным лезвием. Задумчиво повертев его в руках, он потрогал лезвие ногтем и одним быстрым движением перерезал веревки, которыми были связаны мои руки.

   Я встал и, потирая затекшие кисти, прошелся по помещению.
   - А может, сначала желаете взглянуть на товар? - спросил Фиксатый, для которого я из потенциального жмурика, кандидата на тот свет, уже превратился в выгодного клиента.
   - Я не меняю своих привычек: сперва трапеза, потом - смотрины.
   - Как скажете, - согласно кивнул Фиксатый.

   Он, видимо, проникся ко мне некоторым уважением, поняв, что я не сломлен.

   Я всегда отличался непритязательностью в еде. Мои гастрономические вкусы простирались от сухарика до ухи по-монастырски в дорогом ресторане. Вот и сейчас, думая о коллекции картин купца Федорова, я совсем не обращал внимания на то, чем меня потчевали.

   Гораздо больше меня заинтересовало помещение, где проходила наша трапеза. Очень уж оно походило на старинную залу купеческого особняка. Что, если это и есть поместье Федоровых?.. Так вот, значит, куда меня доставили! Фиксатый, сам того не желая, облегчил мою задачу, поскольку мне так или иначе пришлось бы здесь побывать...

   За столом прислуживали какие-то испуганные женщины. Стоило только Фиксатому произнести слово, потребовать что-то, как они буквально бежали выполнять его желания. Определенно, сей гусь лапчатый чувствовал себя в этом доме падишахом. Особенно унижал он ту женщину, что была помоложе. Один раз даже запустил в неё грязной тарелкой, которую она вовремя не поменяла. Вообще Фиксатый вёл себя так, будто мстил своим бывшим хозяевам, которых превратил в рабов. Конечно, это были только мои предположения.

   Апофеозом моих приключений стало знакомство с картинами из коллекции купца Фёдорова. Как я ни старался показать Фиксатому свое полное равнодушие к старинному сундуку китайской работы, стоявшему в одной из комнат второго этажа, мне, видимо, плохо это удавалось. А уж когда он стал доставать оттуда папки с рисунками и свёрнутые в трубочку холсты, я забыл, где и с кем нахожусь.

   Дрожащими руками раскрыл я большую папку, в которой хранились графические листы. «Иллюстрации к произведениям Гоголя!» - пронеслось в моей голове. Да, это были они! Портреты персонажей из «Мертвых душ», иллюстрации к «Ревизору» и «Бюрократическому катехизису». «Боклевский Петр Михайлович! — огненными буквами отпечаталось в мозгу. - Неужели это подлинники? Подписей автора на листах нет... В сторону!» Разворачиваю первую картину. Что там? Ага! Это несомненно работа Кирилла Викентьевича Лемоха. Его сюжеты из крестьянского быта узнаваемы сразу. Вариант «Круглой сироты»... Мне сразу припомнились слова критика Стасова об этой картине, которую он считал лучшей в творчестве художника: «Здесь много грации и чувств. Письмо колоритное»... Ещё пара полотен Лемоха с портретами художников Шишкина и Мясоедова...

   А это что такое? Неужто работа кисти Петра Захаровича Захарова? Того самого чеченского малыша, которого взял у умирающей матери сам командующий отдельного Кавказского корпуса генерал Ермолов и отдал на воспитание казаку Бороздиновской станицы Захару Недоносову. Впоследствии Чеченец, как прозвали будущего художника, учился в Академии художеств. Он создал портреты Лермонтова, Некрасова и многих других деятелей искусства и культуры. Самая известная его работа – «Портрет детей П.Н.Ермолова». Здесь же наброски к этому полотну... жаль, мало успел сделать Чеченец при жизни. Умер от туберкулеза тридцати лет от роду. Всё-таки интересно пересекаются в этом старинном особняке эпохи! Девятнадцатый век, долгая Кавказская война - конец двадцатого века - и опять на повестке дня проблемы с Чечней.

   Господи! Неужто сам Фердинанд Боль, ученик Рембрандта? Не может быть! Слишком большое счастье для такого дурня, как я... Его картины «Портрет молодого человека» и «Портрет виноторговца  и его жены в виде Вакха и Ариадны» выставлены в основной экспозиции Эрмитажа. А что здесь? Так... «Сон Иакова»? Нет, это уж слишком! Конечно, это только копия. «Но прекрасная копия!» - не удержавшись, пробормотал я вслух.

   - Что вы там бормочете? - вернул меня с небес на землю Фиксатый. - Сколько дадите за всё скопом?
   - Не торопитесь. Нужно оценить товар...

   Я говорил с Фиксатым на его языке, но, видит Бог, мне было противно произносить подобные слова применительно к этим прекрасным художественным произведениям.

   И всё же я оценивал, хотя и презирал себя за это.

   Да, работы, увиденные мной, были интересны. Но я бы покривил душой, если бы сказал, что был полностью удовлетворен. Я рассчитывал найти куда больше. Здесь не было уникальных шедевров живописи, за которые «заказчик» мог меня отблагодарить по-настоящему.

   Я хорошо помнил слова Кандинского о подлиннике Ван Дейка. Где он? Что-то тут не так...
   - Это все? - спросил я у Фиксатого, небрежно закрывая сундук.
   - А что, вам мало? - насторожился главарь.
   - Много за такое барахло вам не дадут... - начал я туманно.
   - Меня интересует золотишко, - напомнил собеседник. - Я хочу два килограмма.

   Я посмотрел на него как на придурка, хотел отказать сразу, но, подумав, сказал:
   - Будет вам золотишко.
   - Два кило! - закатив глаза, прохрипел Фиксатый.
   Я подумал, что у него сейчас начнется эпилептический припадок.
   - Два килограмма. Если только вы отдадите мне и другие картины из коллекции. Здесь ведь не все...
   - Они у этого проклятого газетного щелкопера! У журналиста Стрелкова, чтобы ему ни дна ни покрышки! Он у меня их выцыганил, гад! Мог бы - голову открутил! Точно!..
   Это был удар!

                Необычный посетитель

   Увидев, что сознание экстрасенса вернулось в бренное тело, что он может слушать  и понимать, следователь Матвиевский сказал:

  - В день гибели Скорина в издательство заходили трое молодых людей. Они представились любителями книг по живописи и расспрашивали у Виолетты Горчаковой о книгах, которые выйдут в ближайшее время. Виолетта Алексеевна рассказала им и об альбоме, который готовился в издательстве под редакцией Скорина. Этим альбомом молодые люди заинтересовались особенно. Один из них спросил: «Скажите, а этот Скорин не пишет сам?» На что Горчакова ответила: «Не только пишет, но и много печатается в разных изданиях». Тогда молодые люди поинтересовались: «А нельзя ли познакомиться со Скориным прямо сейчас?» Горчакова ответила, что он в отъезде и будет только к вечеру. «Мы как-нибудь зайдем, чтобы познакомиться с Игорем Васильевичем лично», - сказали молодые люди и откланялись. Виолетта Алексеевна не придала их визиту большого значения...

   Надо сказать, мне пришлось дотошно изучать биографии этих трёх любителей живописи, ведь вполне возможно, что они имели какое-то отношение к гибели искусствоведа. Оказалось, что все трое - студенты Института физкультуры, что изобразительным искусством давно увлечён только один из них - Павел Никитин. Он-то, как заводила, таскал за собой на различные выставки и в мастерские художников своих друзей, приехавших учиться в Москву из провинции. Больше всего «дурному влиянию» Павла сопротивлялся Фёдор Уткин - здоровяк и крепыш, собиравшийся стать тренером по «железным играм». Но штанга ему не затмила белый свет, как многим другим спортсменам, он время от времени влюблялся в кинодив, активно интересовался жизнью «за кадром» в киноискусстве.

   Потому-то Павел и Фёдор часто спорили, куда им пойти в свободное время: то ли поучаствовать в съёмках очередного кинодетектива в качестве статистов, то ли посетить выставку художников-абстракционистов. Владимир Королёв - их третий друг - не выказывал особых чувств ни к изобразительному искусству, ни к кино. Занимаясь боксом, он достиг больших успехов в этом виде спорта, выступал на международных соревнованиях за Россию. Словом, даже его друзья не могли ответить на вопрос, чем еще, кроме спорта, интересуется Владимир.

   В тот день, когда погиб Скорин, Павел побился об заклад с Фёдором, что запросто проведет друзей в книжное издательство и возьмет автограф у какого-нибудь известного художника. Уткин только посмеялся, даже не предполагая, что у Павла была какая-то более веская причина для визита в издательство, нежели мальчишеская бравада. Он предложил Павлу сразу же выставить на стол проигрыш - бутылку французского коньяка. Однако после посещения издательства, где Никитин все же уговорил кого-то из бородатых маэстро подарить ему набор открыток с иллюстрациями авторских акварелей, сделанных на Дальнем Востоке, Федору пришлось раскошелиться. Он угостил друзей выпивкой, а сам в расстроенных чувствах ушел из общежития и долго гулял по городским улицам. Подустав, уселся на скамейке в парке и вскоре прикорнул. Разбудил его сержант милиции. Фёдор, не разобравшись со сна, что к чему, вскочил на ноги и ткнул милиционера головой в подбородок. Сержант упал и даже на какое-то время потерял сознание, потом поднялся и, выхватив свое табельное оружие, произвел предупредительный выстрел в воздух. Прибывший наряд милиции, с большим, правда, трудом, скрутил Уткина и препроводил его в отделение.

   Фёдору грозила статья 191-я Уголовного кодекса Российской Федерации - сопротивление работнику милиции и посягательство на его жизнь, что в первом случае наказывается либо лишением свободы на срок до одного года, либо исправительными работами на тот же срок, либо крупным денежным штрафом. Но сержант милиции написал в заявлении, что Уткин, находясь в нетрезвом состоянии, посягал на его жизнь, а это уже был совсем другой расклад. Фёдора ждало куда более суровое наказание: либо лишение свободы на срок от пяти до пятнадцати лет со ссылкой на срок от двух до пяти лет или без таковой, либо при отягчающих обстоятельствах - смертная казнь. Но все обошлось, сержант пожалел парня, забрал свое заявление назад. Фёдор отделался только штрафом. Правда, его чуть было не выгнали из вуза; к счастью, и там дело удалось уладить полюбовно.
В общем, мои подозрения в отношении причастности трех посетителей издательства к гибели Скорина рассеялись, как дым.

   – Знаете, Виталий Севастьянович, особенно интересно было общаться из этой троицы с Павлом Никитиным, – продолжал Матвиевский. – Он мне столько порассказал о жизни художественной богемы! Даже показывал этюды, подаренные ему петербургским художником-пейзажистом Петром Петровичем Садиковым...

   Последняя фраза следователя транспортной прокуратуры словно щелчком переключателя отозвалась в моем сознании. И снова не стало моего кабинета, пропал Матвиевский, сидевший рядом. Передо мной опять появилась тетрадь, на синей обложке которой я совершенно чётко смог разобрать надпись на наклеенной бумажке: «Записки П.П.Садикова»...

                Невидимая тетрадь

   «Сам не знаю почему, но в моей голове вертелось несколько фраз, произнесенных главным героем романа Анатоля Франса «Восстание ангелов»: «Большое дело, Аркадий, состоит из множества мелких. Самое величественное целое слагается из тысячи ничтожных частиц. Не будем пренебрегать ничем».

   «Большим делом» для меня в настоящий момент было поскорее добраться хоть до какого-нибудь человеческого жилья, чтобы обсушиться, привести свои мысли и чувства в полный порядок, наконец, подготовиться к предстоящей схватке с бандитом и убийцей Семёном Горбуновым. Сторожко оглядываясь, я пробирался по лесу к дому Бромбергов.

   К моему несчастью, никакого жилья, преодолев три четверти пути, я не встретил и уже было пал духом. Но неожиданно для себя, пройдя еще немного, наткнулся на старую покосившуюся от времени избушку, все подходы к которой поросли бурьяном и крапивой.

   Кое-как пробившись к дверям, я обнаружил, что они не заперты, а только подперты со двора сухим поленом, войдя же в избушку, убедился, что за последние месяцы здесь никого не было. Осмотрел все углы и позволил себе немного похозяйничать.

   В избушке, к моему удивлению, сохранилась добрая печка, более того, в ней, будто специально для меня, лежали сухие дрова. Нашлись и спички под старенькой дерюжкой на скамье. Так что вскоре в печи плясал огонь, а я, раздевшись донага, развешивал непросохшую одежду.

   - Ой, кто здесь?! - неожиданно услышал я испуганный девичий голос.
Стремительно набросив на себя рубашку, я влез в брюки, едва не упав, и спросил:
   - Ира, это вы? - Я узнал по голосу младшую дочь Бромбергов.
   - Как я испугалась, Пётр Петрович, дорогой! – С этими словами Ира вошла в избушку.

   Через несколько минут мы сидели рядышком у печки, и Ира рассказывала мне про грибы и ягоды, которых «полным-полно в этом лесу», про то, как удивилась, увидев дым из трубы.
   - Вообще-то, я знаю эту охотничью избушку давным-давно, - сказала она. - Здесь жила на Новый год Лена Старостина.
   - Что?! - воскликнул я. - Лена жила именно здесь?
   - Ну да, я познакомилась с ней, когда её привез сюда наш шофёр Семен. Лена была так счастлива, говорила, что Семён обещал на ней жениться...
   - Интересное кино, - пробормотал я. - А она не рассказывала, как познакомилась с Семёном?
  - Ну как же! Она только об этом и тараторила. Впервые они встретились на вечеринке у её подружки по медицинскому училищу осенью прошлого года. Подружка пригласила своего кавалера, а тот, как водится, привёл своего приятеля. Им и был Семён, который по делам моего отца ездил в Воронежскую область.
   - А Лену не смутило, что Семён намного старше ее?
   - Нет, - спокойно ответила Ира. - Да и какое это имеет значение? Семён много рассказывал Лене о своей трудной судьбе, о том, как его несправедливо осудили, когда он выполнял свой интернациональный долг в Афганистане.
   - Что же он такое совершил? - не удержался я от вопроса.
   - Он сперва сказал, что ушел в самовольную отлучку. И всё для того, чтобы навестить понравившуюся ему медсестру из медсанбата. За это его и осудили, приговорив к десяти годам лишения свободы.
  - Не слишком ли много для одной самоволки? - недоверчиво покачал я головой.
   - В том-то и дело... - тяжело вздохнула Ира и стала яростно шуровать кочергой в печке. - Он обманул Лену. А она ему верила. Так верила, что согласилась даже бежать с ним из дома, разыграв отъезд на курорт.
   - Почему же так спешно понадобилось уезжать?
   - Понимаете, Пётр Петрович, есть такие вещи, о которых женщины не говорят... Ну, в общем, она забеременела от Семёна...
   - Что?! - Я чуть не подскочил на месте.
   - А что тут особенного? - опять спокойно сказала Ира. – Ну, забеременела... Это, заметьте, свойственно всем здоровым женщинам. - И она вздернула свой конопатый носик.
   - Тоже мне женщина... - не удержался я от сарказма. - Ладно, рассказывайте дальше.
   - Он её привёз сюда, чтобы она родила в спокойной обстановке, а тут появилась эта лахудра с подружкой - его законная жена, окрутившая Семёна в зоне. Она там вроде бы заведовала прачечной, ну и...
   - Понятно, - кивнул я.
   - Что понятно?! - взвилась Ира. – Ничего не понятно! Эта кикимора всё и открыла Лене. Оказывается, Семёна осудили не за любовь, а за мародёрство. Видели у него золотые зубы? Так вот, это он снял коронки с убитого душмана. Первый раз ему всё сошло с рук. Он даже смог переправить золото в Россию с помощью какого-то Марадоны. Был там такой раненый сержант, который, улетая в госпиталь, прихватил с собой золото Семена. Потом, кстати, он ему часть вернул, а часть... Не знаю, что там с ним сделал Семён... Ну вот, а второй раз Семёна поймали с поличным. Он грабил трупы мирных жителей одного афганского поселка, расстрелянных самими душманами за сотрудничество с кабульскими властями.
   - Мразь он, этот ваш Семён! - не сдержался я. Меня, конечно, раздражало и то, как просто и легко говорила Ирина о делах запредельных, или, что вернее, -  беспредельных.
   - Ну, он всё-таки отправил Лену домой, дал ей много денег, - опустила глаза Ира.
   - Убил он Лену! - жестко сказал я и добавил: - Его за это убийство вся областная милиция ищет, а вы тут сидите и ничего не знаете в своей глуши.
   - Не может быть...
Из рук Иры выпала кочерга, и она заплакала, размазывая испачканными сажей руками слезы по лицу. Мне стало её жалко, я обнял девушку за плечи и сказал:
   - Ладно, Иришка, не время сейчас плакать. Сейчас надо предупредить твоего отца и каким-то образом связаться с милицией. Телефон где-нибудь поблизости имеется?
   - Только в конторе сельхозкооператива, а это километрах в двадцати отсюда.
   - Понятно. Пешком надо целый день шагать. А поближе?
   - В райцентре.
   Мы решили не терять времени. Пока я буду продолжать сушиться, Ира сбегает домой и приведет сюда своего отца, который должен был уже вернуться с рыбалки.
   - Только действуй очень осторожно, чтобы Семён ничего не пронюхал, -  предупредил я.

   В ожидании Бромберга-старшего я продолжал размышлять. Меня просто поражал тот факт, что Лена Старостина, в общем-то положительная во всех отношениях девица, могла так бездумно, очертя голову броситься за первым попавшимся мужиком. Ведь в нём не было ничего от столь дорогих девичьим сердцам романтических принцев. «Неужели, - подумал я, - всему виной была любовь?..»

   Бромберг приехал на своем «уазике» даже раньше, чем я ожидал. Увидев меня, он искренне обрадовался, сказав, что страшно испугался за мою жизнь тогда, на озере. И добавил:
   - Ну, это в прошлом, а теперь все слава Богу!
   - Если бы, уважаемый Николай Вениаминович, если бы... - покачал я головой. - К сожалению, я должен вас разочаровать. И хочу развеять ваше неведение в отношении Семёна Горбунова. В номере вечерней газеты за прошлый месяц было объявление о розыске опасного убийцы. Там же напечатана его фотография. Так вот, этот убийца и ваш работник Горбунов - одно и то же лицо.
Тяжело вздохнув, Бромберг произнес:
   - Мне дочка в общих чертах всё рассказала. Невероятно! Жить вместе с сексуальным маньяком и убийцей!.. Он ведь, я замечал, подбирался и к Нине, моей старшенькой. Но я ей строго-настрого запретил с ним встречаться. Всё боялся, что Арнольд узнает о шурах-мурах жены и прибьет и её и Семёна...
   - Кстати, Семён не заподозрил, что вы поехали сюда?
   - Не должен был. Я послал его проверить, как идет заготовка кормов на дальних лугах.
   - Что мы предпримем дальше?
   - Думаю, нам с вами надо поскорее садиться в машину и гнать в Кириллов за подмогой, - без раздумий ответил Бромберг.
   - Да, это единственный выход в нашем положении, - согласился я.

   Переодевшись в свою повседневную одежду, привезенную Николаем Вениаминовичем, я почувствовал себя увереннее и сказал:
   - Я готов.

   Мы сели в машину и помчались в город. Но не проехали и километра, как увидели, что узкая дорога, петлявшая между крутыми склонами холмов, поросших лесом, завалена свежеспиленными деревьями.
   - Это ещё что такое? - нахмурился Бромберг, не терпевший, как рачительный хозяин, ни одного случая бесхозяйственности и головотяпства.

   Резко тормознув, он выскочил из машины и стал, ругаясь, стаскивать деревья с дороги.
   - Куда это вы собрались, Николай Вениаминович? - неожиданно раздался ехидный голос из-за завала.
   - Куда надо, туда и еду, - пробурчал Бромберг. - Вас не спросил.

   И тут неожиданно для нас из-за завала ударила автоматная очередь.
   - Придется повернуть оглобли назад, - проговорил всё тот же насмешливый голос.
   - Эй, Никита Фёдорович, а я ведь тебя узнал! – крикнул Бромберг. - Что за глупые шутки?
   - Ручки в горку! - приказал худой человек с нездоровым желтым лицом, появившийся с автоматом из-за лесин. - Шутки кончились. В машину, на заднее сиденье, живо!

   Бромберг молча повиновался приказу.
   - Художник! Ты тоже лезь взад! - грубо прикрикнул на меня другой человек, подошедший к машине. Он был необычайно толст и очень пестро и безвкусно одет. Я вспомнил, что видел его пару раз на фермерском подворье. В руках у толстяка была охотничья двухстволка.

   Когда я перебрался на указанное мне место, толстый уселся за руль, а хилый, держа нас на мушке, устроился рядом с ним и сказал:
   - Трогай!
   - Не командуй! - прорычал толстый, включая стартер. - Тоже мне командир нашелся...

   Внутри у меня воцарилась полная пустота. Я плохо соображал и мог только фиксировать события.

   Громилы довезли нас до фермерского особняка, загнали в подвал и заперли там в каких-то невообразимых клетушках.
  - Здесь раньше находилась псарня, - успел шепнуть мне Бромберг.

   Оставшись один, я всё-таки попробовал оценить сложившуюся обстановку. Власть в фермерском поселке, судя по всему, перешла в руки Семёна Горбунова. Он готовился к этому заранее, воспользовался свободой рук, которую ему дал хозяин, и нанял на работу своих дружков-налётчиков. Бромберг ему явно передоверился и за это поплатился. Теперь хозяева превратятся в рабов, как в Древнем Риме...

   Постепенно мои глаза адаптировались к подвальной темноте, и я смог кое-как рассмотреть свою клетушку. Для собак она, конечно, годилась, но вот для людей - не очень.
   - Что будем делать? - услышал я голос Николая Вениаминовича.
   - По-моему, наше положение безнадежно, - ответил я.
   - Не отчаивайтесь, что-нибудь придумаем, - подбодрил меня Бромберг. - Насколько я помню, в одной из клетей должен быть люк, ведущий прямо в подземный ход, прорытый в прошлом веке. Осмотритесь там у себя, а я погляжу здесь...

   Около часа я ползал по клетушке на карачках, тщательно обследуя на ощупь плотно утрамбованный земляной пол, покрытый кое-где охапками соломы. И вот, когда, казалось, надежд уже совсем не осталось, я вдруг нащупал металлические кольца, но не в полу, а в боковой стенке, выложенной кирпичом. Потянув кольца на себя, я почувствовал, как из ниши выдвигается некий ящик, больше похожий на сундук. Хорошо рассмотреть его я не мог, но сумел пальцами нащупать какие-то выпуклые рисунки на его стенках.

   Скорее всего, это был сундук китайской работы. Я вдруг вспомнил, как однажды знакомый кинорежиссер с «Ленфильма» пригласил меня участвовать в постановке фильма в качестве художника-постановщика. Сценарий был написан на историческую тему. Подбирая реквизит для съёмок, я наткнулся в «запасниках» на два точно таких же сундука, которые сыграли потом свою «роль» в фильме. Как сейчас помню, в них должны были храниться золотые изделия, за которыми охотились французские авантюристы в 1812 году...

   Что было в этом сундуке?.. Крышку я открыл сравнительно легко, потому что она оказалась без замка.

   Внутри сундук был битком набит какими-то книгами, альбомами, скатанными в трубочки холстами. На всем на этом лежал такой толстый слой пыли, что сомнений быть не могло - сундук находился здесь много десятилетий.

   - Кажется, я нашел! - крикнул я Бромбергу.
   - Вы отыскали люк? - с надеждой в голосе спросил он.
   - Нет, я нашел сундук, а в нем, похоже, картины.
   - Вот что, Петр Петрович! Давайте-ка вызовем сюда Семёна и наведем тень на плетень. Скажем ему, что нашли клад, который оценивается в тысячи долларов. Он всё равно в этом деле профан, зато жаден безмерно. Мы постараемся убедить его, что поможем продать находку повыгоднее.
   - За рубеж, например... - подхватил и продолжил я мысль Бромберга.
   - Да хоть бы и так. Мне, правда, не очень верится, что в этом сундуке есть серьёзные ценности. Скорее, барахло какое-нибудь.
   - Возможно. Так или иначе, я согласен, давайте попробуем. Чем чёрт не шутит, когда Бог спит...

   И мы начали орать во всю глотку, звать Семёна.
   - Что за шум, а драки нет? - зло спросил Горбунов, заглядывая к нам в подвал и включая мощный электрический фонарь, от света которого я даже зажмурил глаза. - Как вы тут устроились, каторжные мои?
   - Можно бы хуже, да некуда, - проговорил Бромберг. - Слушай, Семён, я ведь к тебе всегда по-доброму относился и теперь не собираюсь тебя подводить под монастырь. Больше того, от нас с Петром Петровичем ты сможешь получить большую пользу.
   - Какую такую пользу? Что вы там лепечете? – нахмурился Семён.
   - Да ты послушай! В этих клетях, как оказалось, запрятаны уникальные клады, зарытые ещё до революции. Здесь ценностей на миллионы...
   - Бросьте, Николай Вениаминович, загибать. А то я здешних подвалов не знаю! - усмехнулся Семён.
   - Посмотри вон туда, где сидит художник, и сам убедишься.

   Горбунов посветил фонарем на найденный сундук и, пробормотав: «Может, и правда золотишко надыбал», полез открывать мою клеть.
   - Ну-ка, ну-ка... - Семён подполз к сундуку, отпихнул меня в сторону и стал вынимать оттуда и разворачивать художественные полотна. - Да тут картинки какие-то дерьмовые... Где тут золото?
   - Дурак ты, Семён, - проворчал Бромберг. - Этим картинам цены нет. На любом аукционе на Западе за них миллионы отвалят.
  - Ага! Догонят и добавят! - не поверил Горбунов.

   Пока Николай Вениаминович продолжал расхваливать картины, а Семён, развесив уши, слушал его, я смог наконец при свете разглядеть одно из полотен. А когда разглядел, почувствовал, что теряю почву под ногами: передо мной почти наверняка находился подлинник Ван Дейка.
   - А ты, художник, что молчишь? - спросил у меня Семён. - Стоит эта старая мазня хоть два цента или всё враки?
   - Эта, как вы изволили выразиться, мазня стоит гораздо дороже,  - просипел я.
   - Ладно, уговорили. Только, чур, мужикам моим ни полслова об этой находке, а то тут такое начнётся... Мало никому не покажется. Я вас освобожу, только чуть погодя. И картины перетащим наверх только ночью, чтобы ни одна падла не увидала...»

                Необычный посетитель

   И снова в голове Бурова прозвучал щелчок, будто отключилась видеомагнитофонная запись. Оглядевшись, он не обнаружил за столом следователя Матвиевского, но по запаху довольно крепкого табака понял, что Леонид Васильевич вышел в коридор покурить. Буров не стал звать его, чтобы продолжить разбирательство обстоятельств гибели Скорина. Ему захотелось воспользоваться одиночеством и поэкспериментировать над собственными возможностями в экстрасенсорике.

   Первым делом он настроился на образ Лены Старостиной, который создался в его представлении после ознакомления с частью записок художника Садикова. Хотя Буров был твердо уверен, что где-то действительно существуют эти записи, ссылаться на них было бы преждевременно.

   Итак, перед ним поплыла череда женских лиц. Когда же появилась миловидная физиономия с карими глазами, небольшим прямым носиком и тонкими губами, обрамлённая густой кудрявой шапкой чёрных волос, он сразу решил, что это и есть Лена. Остановившись на этом образе, он мысленно задал девушке вопрос: «Как ты познакомилась с Семёном?» И тут же почувствовал, что незримо находится в небольшой городской квартире, где за столом собралось человек десять молодых парней и девчат. Семён и его приятель выделялись своим возрастом, выглядели солиднее остальных. Почему-то всё происходившее в комнате Буров видел глазами Лены. А потом зазвучал и её голос: «Маринка, мне определенно нравится твой Константин. Он просто завалил меня подарками! Вот и сегодня - золотая цепочка... А как он говорит... Прямо Цицерон!.. Что? Ты мне советуешь обратить внимание на его приятеля? Но он староват для меня. Кстати, куда они пошли? Видно, перекурить. Интересно, о чём они там разговаривают? Пойду потихоньку подслушаю».

   Должно быть, Лена прошла на кухню, потому что Буров увидел раковину мойки, заполненную грязной посудой. Затем побежала вода, и чьи-то руки принялись мыть тарелки, чашки, ложки. А за спиной девушки в это время звучал диалог двух подвыпивших мужчин.

   - Ты говоришь о той милашке, что сидит за столом возле окна? - спрашивал Костя у Семёна. - Слов нет, она хороша. Она сексуальна. Она сверкает и лучится, как её бриллиантовая серёжка... Но вот тебе мой совет: бери ноги в руки и беги от таких милашек как черт от ладана. Это существо с горящим взглядом, осиной талией и в модном «прикиде» называется одним простым и точным словом - западня. Врачи-сексопатологи называют таких женщин - вамп. Её сексуальность - ловушка, её тело - оружие, а её любовник - жертва.

   «Это Костя говорит о Верке. Мужчины сохнут по ней пачками», – вкралось в сознание Бурова пояснение Лены.
   - Мне больше нравится подружка твоей Маришки.
   - Так в чём же дело? Вот она! Делает вид, что моет посуду, а сама наверняка прислушивается к нашему с тобой разговору...
   - Ну уж дудки! - сказала Лена, проходя мимо Семёна и Константина, стоявших у открытой форточки и дымящих сигаретами... – Ничего я не подслушивала. Очень надо!
   - Да, хороша девка! - услышала Лена, возвращаясь в комнату, голос Семёна.
Потом за столом они шептались с Мариной, и та спросила:
   - Как тебе Семён? По-моему, он вульгарный...
   - Он мне нравится, - ответила Лена.

   Возвратились Костя и Семён. Костя переглянулся с приятелем, встал и предложил тост.
   - Прошу всех присутствующих наполнить бокалы! За что будем пить? Сейчас узнаете... Кто-то из модельеров нижнего женского белья, конечно же, мужчина, заявил: «Современная женщина - это свадебный торт, который нужно есть слоями». И он в чём-то прав. Представьте только полупрозрачные глубокие чашечки бюстье с плиссировками, бантиками и вышивкой, прозрачные тонкие чулки, украшенные сверху кружевными бордюрчиками, и маленькие трусики в стиле а-ля Бразилия с вырезами-сердечками, которые приоткрывают... В общем, такое белье подсказывает женщине, что раздеваться нужно не только как можно чаще, но и красиво. А кроме того, женщина должна быть доступна мужчине, иначе на кой чёрт нужны все эти чашечки, подвязки, кружева... Вот я и предлагаю, друзья, выпить за доступных женщин! Они вне конкуренции!
   – Ура! - поддержали Костю все присутствующие, устав держать наполненные рюмки.               
   ... - Лена, можно тебя на минутку? Пойдем подышим свежим воздухом...
   - Пошли...

   На улице выл ветер, кружила метель. Казалось, сама природа сопротивлялась этому знакомству...

   Буров не стал дальше слушать. Он знал больше, чем Лена. Но скоро и она узнает, что не всем и каждому можно верить. Буров понял, что все подтверждалось. Роман, закончившийся для Лены трагическим безвременьем, начинался.

   Да, подумалось Бурову, люди не всегда прислушиваются к голосу своей интуиции, не обращают внимания на явные знаки Бога, Природы, Ангела-хранителя...

   Ему почему-то вспомнились письма князя Андрея Курбского, посланные из-под Казани Ивану Грозному. Он писал в них о том, что с восходом солнца на высоких стенах осажденного русскими войсками города-крепости появлялись татарские заклинатели. Выкрикивая «сатанинские заклинания», они одновременно махали полами своих халатов. Тут же поднимался сильный ветер, который нагонял дождевые облака. Начинался необыкновенно сильный ливень, превращавший землю в болото. Из-за этой стихии русские войска не могли идти на приступ, воины буквально утопали в хлябях. Так продолжалось до тех пор, пока из Москвы не привезли честной крест и не совершили водосвятие. Сила татарских колдунов пошла на убыль, а затем и исчезла совсем. Погода  же сразу улучшилась...

   А вот наш век. Свидетельство Джавахарлала Неру. Он писал, что, когда в Индии вражда между мусульманами и индусами вспыхнула с особой силой, разразилось страшное землетрясение. Ещё раньше о том же писали китайские историки. Они утверждали: различные природные катаклизмы чаще всего сопутствуют глобальным конфликтам в человеческих сообществах. Но бывает, что природа подсказывает, как вести себя, каждому человеку в отдельности. Тут прямая зависимость. Что касается глобальных катастроф, спровоцированных человеческим невежеством, так этого и сейчас хоть отбавляй, к примеру, в нашей стране. Сперва катастрофа на Чернобыльской АЭС, потом землетрясение в Армении – и пошло-поехало, будто сатана с цепи сорвался. Но очень часто в роли сатаны выступают сами люди.

   Разве не так было в случае с Леной Старостиной? Кем стал для нее Семён?.. Как он убил ее?

   Вновь перед внутренним взором Бурова возникло лицо девушки, снова он задал интересующий его вопрос и получил исчерпывающий ответ: Лена убита в охотничьей избушке Семёном с помощью финки-«лисички», которой он двадцать три раза ударил молодую женщину в грудь и живот. Затем он раздел труп, отнёс его подальше от избушки и закопал в снегу. Вещи же, принадлежавшие девушке, Семен частично сжёг в печке, частично разбросал по лесу...
               
   - …Пока в издательстве не было Скорина, ему звонил какой-то мужчина. Это  сказала мне Виолетта Алексеевна, – произнёс Матвиевский, вернувшийся в кабинет Бурова. - Он просил прибыть в шесть часов вечера в «санаторий». «А что за «санаторий»?» – поинтересовался я. И получил ответ: «Скорин знает».

   Эта очередная порция информации побудила Бурова вернуться в своих изысканиях к погибшему искусствоведу.

   О «санатории» Матвиевский узнал только после того, как связал воедино два телефонных звонка на работу Скорина - некой Стеллы и неизвестного мужчины, скрывшего своё имя. Но ведь «санаторий» мог оказаться физкультурно-оздоровительным комплексом под названием «Стелла», открытым около года назад в бывшей городской бане в районе метро «Университет»!

   По-видимому, слово «санаторий» на этот раз стало ключевым для Бурова. Стоило ему  только взглянуть на фотографию Игоря Васильевича, лежавшую под рукой, как он тут же увидел и услышал  всё то, что происходило со Скориным в Вологодской области несколько месяцев назад.

                Рассказ призрака

   «Санаторий»... Так в шутку мы называли физкультурно-оздоровительный комплекс недалеко от метро «Университет». Именно там несколько раз назначал мне деловые встречи знакомый банкир. Сам он был постоянным клиентом этого заведения и дважды в неделю, по понедельникам и пятницам, принимал там своих многочисленных деловых партнеров - близких друзей, как я уже говорил, у него почти не было. С 19.00 до 22.00 банкир мог пользоваться местным тренажёрным залом, бассейном, сауной, услугами массажного салона и прочими благами, которые только можно было купить за деньги. Все эти удовольствия обходились ему, как он небрежно признавался сам,  в какие-то 30 - 40 тысяч долларов в год.

   С хозяйкой «Стеллы» Стеллой Викторовной Фиалковой банкир познакомил меня, заранее предупредив, что иногда мне придётся выполнять её небольшие поручения, особенно во время будущих зарубежных командировок, которых ожидалось немало.

   Поэтому я не очень удивился, когда однажды, войдя в выделенную мне Фиксатым комнату на втором этаже, услышал мужской голос: «Здравствуй, дружище... И привет тебе от Стеллы. Она про тебя не забывает...»

   Мужчина стоял у зашторенных окон и, поигрывая электрошоковой дубинкой, внимательно меня разглядывал. Потом с грустью сказал:

   - Видимо, я здорово изменился, лейтенант, если даже боевой друг меня не узнает...
   - Неужто Марадона?! – у меня даже открылся рот от неожиданности.
   - Он самый.
   - Вот уж не думал не гадал, что увижу тебя здесь...
   - Тут или где-то в другом месте, но я бы тебя нашел всё равно. Я друзей не забываю - это во-первых. А во-вторых, меня просили оказать тебе помощь очень солидные в нашем деле люди. К сожалению, я потерял одного из наших...
   - Владимира Сергеевича?
   - Так точно. Но ничего, мы и без него тут шороху наведём. Помнишь, как духов пачками мочили?.. Ладно, отметим мы с тобой нашу встречу в более подходящее время, а сейчас я тебе коротко обскажу здешнюю обстановку. Фиксатый - мужик крепкий, но полный кретин. Я его знавал еще в Афгане. Натуральный маньяк-убийца. Он руководит местной преступной шушерой, метит в авторитеты. Сейчас его интересы перехлестнулись с интересами другого авторитета по кличке Газетчик. О нём ты тоже уже знаешь. Ну а обо мне ты, наверное, наслышан от местных ментов. Недаром же возле тебя в городе легавый ошивался. Да, я вор в законе и не стыжусь этого. Сейчас самое время вылезти нам из подполья и помочь стране. Какая моя задача? Поддерживать в этих краях «уставный порядок и дисциплину». Видишь ли, некоторые из моих подопечных позволяют себе непростительные выходки. Скажем, не платят деньги в общак. Что такое воровской общак, тебе, надеюсь, объяснять не надо?..  И Фиксатый, и Газетчик платить не любят. Их долги, а они очень крупные, оплатила нам Стелла. Правда, с одним условием. Я должен сделать так, чтобы эти два кретина не беспокоили твоего «заказчика». Он не любит чужих людей. Эти же двое возмечтали драпануть с картинками из России за кордон. А это очень беспокоит Стеллу. Ей конкуренты на западном рынке ни к чему. У нее есть несколько антикварных лавок в самых крупных городах Западной Европы и Америки. Она, если хочешь, самый известный в России оптовый скупщик художественных ценностей. А твой «заказчик» пользуется процентами с её бизнеса, поскольку он один из крупнейших её спонсоров. Ничего себе партнёры, а?..
   - Ты на многое открыл мне глаза... Но скажи, как тебе удалось оказаться здесь именно сегодня? В нужном месте и в нужное время... Насколько я понимаю, Фиксатый вряд ли пригласил бы тебя на уик-энд в своё загородное поместье?
   - Фиксатый скоро сдохнет, но не сразу, а помучается, помяни мое слово. Но это тебя не касается. Твоя задача собрать все картинки из коллекции Фёдорова. И всё. Правда, теперь тебе сделать это будет несколько труднее. Фиксатый часть коллекции запродал Газетчику, и теперь она разрознена, распылена. Но мы её собираем... Кто это ещё?

   В дверь кто-то скребся.
   - Я сматываюсь, - шепнул мне Марадона, взбираясь на подоконник. - Поосторожнее с Фиксатым. Этот придурок совсем в последнее время ополоумел...- С этими словами Марадона сиганул вниз из окна. Он всё ещё был в хорошей спортивной форме!..

   Когда дверь открылась, я увидел пьяного вдрызг Фиксатого, который глупо улыбался и держал за руку младшую дочь Бромбергов Ирину. На стриженной под мальчика девушке был надет только халатик, из-под отворота его высовывалась нежная юная грудь с острым коричневым соском.

   - Я желаю тебя развлечь, писатель, - глупо улыбаясь, сказал Фиксатый. - Вот эта девочка будет твоя, на весь день и всю ночь. А утром... Утром я сыграю с тобой в поддавки! Так и быть, пойдём на болото, а там... Впрочем, всему своё время... – Фиксатый, продолжая пьяно улыбаться, похлопал меня по плечу. - Покуда развлекайтесь, голубки...

   Покачиваясь, он вышел из комнаты, помахав нам на прощание рукой.

   Оставшись со мной наедине, Ирина, как кукла, скинула короткий халатик и замерла передо мной в полный рост. У нее была фигурка мальчика-подростка, и я, честно говоря, никакого желания к ней не испытывал.

   Я поднял с пола халат и протянул его Ирине.
   - Оденься. Я с малолетками не играю.
   - Мне уже шестнадцать, - сказала она, а потом вдруг всхлипнула. - Семён сказал, что убьёт мать и сестру, если я вам не...
   - Понятно. У вашего Фиксатого странное представление о подарках, - пробурчал я. - Тебе не холодно?
   - Немного, - кивнула девушка, кутаясь в халат.
   - Что у вас тут происходит, ты можешь мне толком объяснить?
   - Семён и его банда захватили нашу ферму. Всячески издеваются над нами, унижают, никуда не выпускают из дома. Семён - уголовник, а друзья его - самая настоящая шпана. У них оружие. Даже автомат есть. Семён собирается ферму продать. К нему на днях и покупатель приезжал...
   - Скажи, Ира, ты не видела тут картин?..
   - Видела... Вон там, в углу комнаты. Целая папка с картинками. Это рисунки нашего гостя, художника Садикова. Семён зачем-то увёз художника на болото и там держит на каком-то островке. Дорогу туда знает только он сам... Вот, посмотрите...

   Ира принесла мне папку с рисунками и присела рядом.

   В папке я обнаружил несколько акварелей. Разглядывая их, я невольно вспомнил работы русского художника начала ХIХ столетия Сильвестра Щедрина, рано умершего вдали от Родины, в Италии. Сейчас передо мной лежали рисунки, очень близкие по духу Щедрину. Несомненно, Садиков является превосходным живописцем. Но почему и зачем его держит на болоте Фиксатый? Что он замышляет?..

   Остаток дня мы провели с Ирой в разных углах комнаты, размышляя каждый о своём. Вечером нам принесли ужин на подносах. Две незнакомые мне женщины, не обращая на нас ровным счетом никакого внимания, стали расставлять на столе тарелки, наполненные разной снедью. При этом они продолжали разговор, видимо, начатый ещё на кухне.

   - Все страхи и болезни, подруга, обитают прежде всего в нашем собственном сознании, - назидательно говорила та, что постарше. - У одной моей знакомой семь раз подряд крали кошелек в городском транспорте. Не выдержав, она написала записку следующего содержания: «Заклинаю тебя чёрной коростой и бледной немочью, ломотой и падучей, хворью и болью, колотьем и корчами...». И так далее, в том же духе. Затем вложила эту записку в новый кошелек, не забыв указать свой адрес. Ну и, естественно, кошелёк украли в восьмой раз. А на следующий день к ней домой заявился шельмец-карманник и слёзно её умолял: «Сними свою порчу, ведьма! Я заболел всеми болезнями, которые только есть на белом свете». Вот так-то!

   - Знал бы тот дурень, - смеясь, ответила женщина помоложе, - что твоя знакомая не ведьма, а обычная лахудра, отсидевшая пару лет за афёру с государственным имуществом, может, и не заболел бы...

   Ночью мне не спалось. Я улёгся на сдвинутых вместе стульях, уступив кровать Ире. Лежать было жестко и неудобно, и, наверное, от этого в голову лезла всякая чушь. Впрочем, чушь ли?.. Вспомнилась мне удручающая статистика, по которой только за прошлый год в России народные суды вынесли незаслуженно мягкие приговоры более чем пяти тысячам крупных преступников. Даже Генеральной прокуратуре России пришлось вмешаться и опротестовать их. А 286 человек - самые из самых - вообще оказались оправданными по суду... Затем передо мной появилось лицо довольного жизнью банкира, говорившего: «Дай Бог здоровья, а всё остальное можно купить». Опять подумалось о росте преступности, на этот раз в родной Москве. О ней говорил как-то по радио прокурор города. Рост наиболее тяжких преступлений по сравнению с прошлым годом составил шестьдесят процентов. 1820 умышленных убийств! Участились разбойные нападения, похищения людей, увеличился оборот наркотиков и огнестрельного оружия. Прогноз на будущее безрадостный - будет еще хуже...

   Я ворочался на своем неудобном ложе до тех пор, пока мои стулья не разъехались в разные стороны и я всей тяжестью не шлёпнулся на пол.
- Что вы там мучаетесь? - прозвучал сонный девичий голосок из темноты. - Ложитесь со мной. Не бойтесь...

   «Ох уж эта наивность! - подумал я, вставая с пола. - Не убережёшь ты себя, девочка. Дьявол только и ждёт чего-нибудь этакого! - Восстановил свое ложе, лёг и сразу заснул.

   Проснулся от довольно бесцеремонного толчка. Рядом с кроватью (как я на ней очутился?..) стоял, блудливо щурясь, Фиксатый и говорил всякие циничные пошлости, типа: «Распечатал девчонку и дрыхнет!», «Коитус, или соитие, состоялось на высоком правительственном уровне...» и так далее. Потом приказал:
-Вставай! Пора отправляться в путь-дорожку.

   Перекусив на скорую руку, мы с ним отправились в лес.

   Свежесть утренней росы, чистый прозрачный воздух, напоенный ароматами хвои и лесных трав, конечно, прибавили мне сил, и я подумал: «А не прикончить ли Фиксатого прямо здесь?» Но заставил себя сдержаться, решив, что всему своё время. Пусть он раскроет передо мной все свои «козырные карты».

   Примерно минут через тридцать мы оказались у непроходимой, как мне показалось, трясины. Но Семён отыскал в кустах мохнатые лапти с длинными плетёными основаниями.

   - Влезай в мокроступы, писатель, - сказал он.
Кое-как нацепив лапти на свои солдатские ботинки, я заковылял следом за бодро ступавшим по болотистой жиже Семеном.
   - На одном месте долго не топчись, - предупредил он, обернувшись, - а то отправишься прямиком к болотному бесу...

   С непривычки ходить по болотам и боясь отстать, я уже через минут двадцать почувствовал себя основательно измотанным. Семён же бодро переставлял ноги - можно было подумать, будто он в своей жизни только и делал, что ходил по топкой тягучей массе, неприятно булькавшей и чмокавшей внизу.

   В один из моментов я оступился и плюхнулся прямо лицом в черную, пахнувшую сероводородом грязь. Сам бы я вряд ли поднялся, сил уже не было. Семён бросил веревку и выволок меня на более сухое место.

   - Мы уже пришли, писатель, - весело сказал он. - И за одежду не беспокойся. Возле землянки такие ключи бьют - сказка! И постираешься, и помоешься...

   Действительно, у лаза в неказистую, наскоро вырытую землянку били из-под камней два ключа. По-моему, вода в них была целебной. Когда я промыл ею свои раны и ссадины на руках, сразу же почувствовал облегчение: и боль отступила, и ссадины стали подживать прямо на глазах.

   Пока я отмывался от грязи, Фиксатый, оказывается, как чумной бегал по острову и искал исчезнувшего художника. Но того и след простыл.

  - Куда он мог подеваться? - недоумевал Семён, разводя руками. - Отсюда нет дорог, везде топь да трясина. Я для него тут старался, вырыл уютную норку, «мастерскую» подготовил, а он... Никак рехнулся! - решил наконец бандит. - Только самоубийца мог попытаться убежать отсюда. Ну, туда ему и дорога. Свою задачу он выполнил...

   Фиксатый пошел в землянку и вынес оттуда скатанные в рулоны картины. Меня будто кто-то встряхнул, заставил опять стать собранным и внимательным.

   - Мазилка здесь реставрировал старые холсты, - счел нужным пояснить мне ситуацию Семён. - Несколько картин с его помощью я уже запродал. Остались эти. Можешь взглянуть на них и оценить. Тебе я доверяю! Понял?..

   Из трёх картин меня привлекла одна, несомненно, принадлежавшая кисти художника-импрессиониста. Холст заполняли большие ровные заливки цвета. Это отличало работу от произведений большинства импрессионистов, предпочитающих творить с помощью более мелкого, дробного мазка с применением разделения цветов. Широким мазком творил Эдуард Мане, но он предпочитал другие сюжеты - из светской жизни. Он изображал общественные купальни, катания на лодках, бесшабашные танцы. Везде у него царили динамизм и экспрессия. На увиденной же мной картине изображалась маленькая кухня, в центре её стояла прелестная женщина в белом передничке, вдевавшая нитку в иголку, а рядом с ней клубком ниток играла маленькая белая собачонка. «Это же работа Берты Моризо! - едва не закричал я. – «Колыбель», «Прятки», «Чтение» - эти картины Моризо, виденные мною как-то на выставке импрессионистов, позволили мне сразу узнать её руку, её творческую манеру. Насколько мне известно, Берта оставалась одним из самых верных членов группы художников, назвавших себя импрессионистами. Она была близко знакома с  Ренуаром, Дега, с поэтами Анри де Ренье, Стефаном Малларме».
               
   

                Необычный посетитель

   Не знаю почему, но когда Буров в е ничего на этом свете утратить не может. И кто однажды понял человека в себе, тот понимает всех людей». Пожалуй, Игорь Скорин принадлежал именно к таким людям.

  - Скорин возвратился к концу рабочего дня, - продолжал между тем следователь прокуратуры. - Он не стал снимать пальто, только взял из кабинета свой «дипломат» и хотел тут же уйти, но, услышав от Горчаковой, что ему назначена деловая встреча в «санатории», помедлил. «Хорошо, что вы меня предупредили, - невесело сказал он. - В наше время предупрежден, - значит, вооружен...». Такая реакция Игоря Васильевича на приглашение в «санаторий», конечно, настораживала...

   На минутку Буров отключился от восприятия того, что рассказывал ему следователь. Ему показалось, что он гораздо больше узнает об интересующих его людях, настроившись на волну «информационного поля». Какие-то новые  факты пытались «достучаться» до его сознания.

                Невидимая тетрадь

   «Известный русский философ Василий Васильевич Розанов в своей работе «Апокалипсис нашего времени», написанной в 1918-19 годах, не слишком хорошо отзывался о нашей литературе, признанной во всем мире. Он писал, что по содержанию русская литература есть мерзость бесстыдства и наглости, что она ни одного человека не научила гвоздь выковать, серп исполнить, косу для косьбы заточить. «Народ рос совершенно первобытно с Петра Великого, а литература занималась только тем, «как они любили» и «о чем разговаривали».

   И далее он писал: «В России нет ни одного аптекарского магазина, мы не умеем из морских трав извлекать йод; а горчичники у нас «французские», потому что русские не умеют намазать горчицу на бумагу с закреплением ее «крепости» и «духа». Что же мы умеем? А вот мы умеем «любить», как Вронский Анну, и Литвинов Ирину, и Лежнев Лизу, и Обломов Ольгу».

   Наверняка, когда Василий Васильевич писал подобное, он был на кого-то сердит. А ведь известно: Юпитер сердится, значит, он не прав... Художественная литература призвана отражать прежде всего внутреннюю жизнь человека, его отношения с другими людьми. А как гвоздь выковать? Это, простите, не тот материал. Об этом надо читать в специальных журналах да в справочниках по ремёслам...

   Сидя в темноте подвала, я развлекался тем, что вспоминал отдельные фрагменты из прочитанных недавно книг и их анализировал.

   Дословно припомнилась мне цитата из «Летней новеллы» Цвейга: «Жизнь таких людей кажется ненужной, ибо никакие узы не привязывают их к обществу и все накопленные ими сокровища, которые слагаются из тысячи неповторимых и драгоценных впечатлений - никому не завещанные, - обращаются в ничто с их последним вздохом».

   Подобная характеристика, конечно же, никак не подходила философу Розанову, но вполне соответствовала облику одного моего юного приятеля - студента Института физкультуры...

   Павел Никитин наведался ко мне в мастерскую ещё в прошлом году, когда на улице трещали январские морозы, а на душе у него, как он сам признался, стояла весна. Во-первых, он был влюблен, во-вторых, начинались зимние студенческие каникулы, которые он собирался провести с пользой для себя.

   Поговорив с Никитиным минут пятнадцать, я понял, что он типичный дилетант. Об изобразительном искусстве он знал весьма много, но количество собранных им сведений не переросло в качество. У него не было собственных мыслей, каких-то серьезных обобщений. Впрочем, сие является привилегией искусствоведов, а что спрашивать с обыкновенного любителя? Но, с другой стороны, не для таких ли любителей мы и творим?.. Нет-нет, работаю я прежде всего для самого себя, а уж потом для эстетствующих дилетантов!..

   Мои размышления прервало появление Семёна Горбунова. Видимо, с наступлением ночи наш похититель решил перетащить найденный сундук в верхние комнаты особняка.

   Затаскивали его мы вдвоём с Бромбергом. Семён шёл впереди и подсвечивал нам дорогу фонарем. Когда наконец мы поставили сундук в предназначенную для него пустующую кладовку, сил у нас уже не было.

   Отдышавшись, я смог по-настоящему рассмотреть найденное в подвале. И убедился в том, что в необычном «запаснике» хранились весьма ценные произведения. Двум же из них - полотнам кисти Антониса Ван Дейка и Валантена де Булоня - просто цены не было! Однако просвещать нашего похитителя я не собирался. К сожалению, эти два холста, в отличие от других, хранились в особых кожаных тубусах, и он нюхом, что ли, почуял их ценность.

   - Эту мазню, пожалуй, повешу у себя на стенку. А вы оба помните, что живы будете только до тех пор, пока держите язык за зубами. В случае чего убью!..

   Лично я в этом не сомневался. Бромберг же надеялся переиграть Горбунова.
   - Ты бы, Сеня, - порекомендовал он ему, - не вешал эти картины на стенку. Лучше продай их коллекционерам. Одного я знаю. Могу тебя с ним свести.
   - Смотрите, Николай Вениаминович, если что будет не так, я из всех ваших Бромбергов кишки выпущу!
   - Знаю, знаю, - обреченно закивал Бромберг (он в этот момент здорово походил на китайского болванчика), - потому и хочу спасти их и себя.
   - Вот это правильно, - порадовался за бывшего хозяина Семён. - А чтобы не терять даром времени, поедем к вашему коллекционеру прямо сейчас. Далеко ехать?
   - В областной центр. И давайте возьмем с собой Петра Петровича, - обрадованно предложил Бромберг, видимо, надеясь, что вдвоём нам будет легче ускользнуть от Семёна. Но не тут-то было.
   - Поедем мы вдвоем, - сказал Семён, - а художник пока займется своими прямыми обязанностями. Картины в паршивом состоянии - вон, плесень пошла. А мне надо, чтоб они имели товарный вид. Как это у вас там называется? - обернулся он ко мне.
   - Реставрацией,- подсказал я.
   - Вот именно, реставрацией, - веско поддакнул Горбунов. - Этим и займитесь. И чтобы это старьё стало как новое! Понятно?..

   Семён с Бромбергом уехали. Не было их почти сутки. Вернулись - пьяные и довольные.
   - Дело выгорело, - потирая руки, сказал Семён. - Завтра сюда прибудет клиент с чемоданом денег. Мы у него деньги возьмем, а картины он в гробу получит...

   Но вышло не так, как задумал Семён. Покупатель, Стрелков, приехал не один. С ним в «Волге» сидели двое здоровенных парней и маленький тщедушный старик с фотографической «лейкой» в руках. Старик зачем-то сфотографировал сперва особняк, затем попросил попозировать всё семейство Бромбергов у самовара, не забыл и меня «щелкнуть», когда я выставлял на двор сушиться в тени проклеенные и укреплённые старинные холсты. Хотел в заключение увековечить Семёна, но тот категорически воспротивился.

   Кончился этот «визит вежливости» элементарной попойкой, на которой Семён со Стрелковым долго объяснялись в любви друг к другу, а затем ударили по рукам.

   - Продано! - возвестил во всеуслышание Семён и, довольный собой, потащил старенький, местами потертый чемодан с долларами на второй этаж.

   Стрелков вместе со своими «шестерками» суетливо запихал в багажник машины три свернутых в рулоны холста и был таков. Я сразу смекнул, что он увёз наиболее ценные произведения живописи, те самые, которые я днем выставил на просушку.

   Не успели ещё в фермерском поселке затушить огни, как раздался нечеловеческий рев, визг и вой. Кричал, рыдал, матерился - и всё это одновременно - не кто иной, как сам Семён Горбунов. Размазывая пьяные слезы по опухшему сизому лицу, он возносил проклятия к небу:
   - Обманули, гады! Лажу втюхали!..

   Оказывается, старичок-фотограф был непрост. Он хорошо разбирался в картинах и сразу определил, что самые ценные из них сушатся на дворе. Он же отсоветовал Стрелкову приобретать «пустышки», которые предложил Горбунов. Стрелков так и сделал. Отдав деньги Семёну, чтобы тот их пересчитал, он потихоньку послал старичка за сохнущими картинами. Старичок сначала забежал в уборную, а потом спокойно, как уличный воришка с бельевой веревки уносит выстиранное белье, утащил драгоценные холсты.

   Семён после отъезда гостей преспокойно лег спать, но во сне ему пришло в голову, что Газетчик просто не мог поступить с ним честно, слишком плохая репутация сопровождала его в делах. Семен вскочил с постели и стал лихорадочно пересчитывать доллары. Убедившись, что сумма соответствует затребованной, он облегченно вздохнул, опять прилёг, но спать уже не мог. Какой-то червь недоверия продолжал точить душу. Встал и принялся тщательно рассматривать каждую купюру в отдельности. И тут до него дошло, что ему подсунули фальшивые деньги. На всех купюрах оказался один и тот же номер. Видимо, Стрелков хорошо потрудился перед встречей с Семёном. Он и его подельники «откатали» фальшивки с помощью цветного ксерокса.

   На Семена было страшно смотреть. Сначала он хотел повеситься, потом, передумав, схватил автомат и начал стрелять по окнам домов, к счастью, никого не задев. Потом, несколько утихомирившись, сказал:
   - Вор у вора дубинку украл! - и нехорошо засмеялся.

   Он успокаивал себя тем, что и Газетчик остался с носом, забрав у него малоценные картины. Но когда наконец узнал истину, впал в невменяемое состояние: катался в пыли, раскорябал себе лицо, прокусил руку. Эта клиническая картина завершилась пеной изо рта, закатившимися глазами и хлынувшей из горла кровью.

   Семён провалялся в постели несколько дней. Постепенно он пришел в себя и стал придумывать страшную месть обидчику. Меня же решил переправить на какой-то остров среди болот.

   - Будешь там, мазилка, остальные картины вылизывать. Как ты говоришь,  рестервация?
   - Реставрация, - осторожно поправил я.
   - Оно самое. Ей ты и продолжай заниматься. Там тебя никто не найдет. Есть у меня подозрение, что чертов Газетчик ещё вернётся, но на этот раз за тобой. Пусть-ка поищет, гад!

   Описывать путь по болотам я не буду. Скажу только, что, хоть я и большой любитель природы, путь этот лично мне никакого удовольствия не доставил. Измотавшись и вымазавшись в грязи как черт, я, наконец, ощутил твердую почву под ногами и воздал благодарственную молитву небесам за то, что остался живым и невредимым.

   Семён на острове долго не задержался. Сказав, что всё необходимое для жизни и работы я найду в землянке, он ушел обратно, унося с собой специальную обувку, сделанную для хождения по болотам. Без «мокроступов» нечего было и мечтать о побеге из этого людьми и Богом забытого места.

   Прошла неделя, другая. За это время я смог привести в порядок коллекцию. И, признаться, здорово соскучился по людям, даже по таким, как Семён Горбунов. Но он больше не появлялся на островке. Видимо, важные события отвлекли его и от коллекции, и от меня.

   Я стал чувствовать себя Робинзоном. Мастерил ловушки на кроликов, которых обитало здесь видимо-невидимо, ловил карасей и линей в небольшом озерке с темной торфяной водой... В общем, жить было можно. Только скука одолевала.

   Однажды вечером, сидя у первобытного костра, я вспомнил историю, поведанную мне в начале шестидесятых годов известным чешским скульптором Карелом Покорным. Я познакомился с ним сразу после окончания Суриковского института, когда отправился в первую свою зарубежную командировку от Высших творческих мастерских. Было это в Праге.

   Чешские друзья долго водили меня по городу, познакомили с местными достопримечательностями, а потом привезли в скульптурную мастерскую известного профессора Пражской академии художеств. Это был незабываемый вечер. Карел Покорный меня покорил. Я своими глазами увидел, как из бесформенной каменной глыбы появляется одухотворенное мыслью и чувством человеческое лицо, а из засушенной коряги мастер за считанные минуты делает статуэтку ветвисторогого оленя...

   - С таких вот поделок и началось моё увлечение резьбой по дереву, - рассказывал Покорный. - Это было в самом начале нынешнего века, задолго до моей учёбы у знаменитого нашего ваятеля Мысльбека. Тогда ещё я жил у своих родителей, небогатых деревенских торговцев. Наше село Павлицы располагалось в Моравских Будеёвицах и славилось народными умельцами. Вот и меня отец учил народным ремёслам, часто водил в лес, заставлял подмечать прекрасное в самом обычном - в деревце, траве, камне. Тогда-то и начал я заниматься резьбой по дереву, составлением картин из природного материала. Это мне помогло в дальнейшем поступить сначала в художественно-ремесленную школу в Граде-Кралове, а затем в Пражскую художественно-промышленную школу. Ну, а потом уже я оказался в Академии изобразительных искусств...

   Вспомнив о Кареле, я вдруг подумал: а почему бы и мне не попробовать заняться резьбой по дереву? Хоть какое-то стоящее дело...

   Недолго думая, я поострее заточил ножи, взял топор и отправился на поиски подходящего древесного материала. Вскоре я обеспечил себя работой на несколько дней вперёд. Из-под моего эрзац-резца вышли на свет премилые статуэтки зайцев, лося, лисицы и даже вожака волчьей стаи.

   Утомившись от забот по добыванию хлеба насущного, я ложился на спину под открытым небом и созерцал звезды. И вспоминал разное...

   Утром я пробудился от резкого шума вертолетного двигателя и сильных порывов ветра от крутящихся лопастей винта. Вертолет пролетал совсем рядом! Я вскочил, сонливость сразу пропала. Надо действовать!..

   Костёр разгорелся быстро. В него я набросал свежих веток и травы, чтобы было побольше дыма. Теперь оставалось только ждать.

   И я дождался! С вертолета, который принадлежал местным лесничим и облетал территории болот, заметили клубы дыма. А ведь известно, что торфяные пожары неизмеримо страшнее обычных лесных...

   Когда вертолёт приземлился, из него вылез летчик с добродушным лицом и отвислыми усами. Первым делом он загасил костер, потом приказал мне собираться. Дважды просить об этом меня не пришлось.

   Я был очень доволен и мечтал побыстрее долететь до ближайшего отделения милиции. Но каково же было моё удивление, когда на аэродромной площадке в Вологде я увидел знакомую сутуловатую фигуру журналиста Стрелкова и его телохранителей.

   - Благодарю, Василий Степанович, - сказал он вертолётчику, передавая ему что-то в конверте. - За мной не заржавеет. Я же говорил, что ты сможешь найти художника на болотах...

   Так это за моей персоной гоняли вертолет? Кажется, игра становится серьезной, и я из обычного статиста в ней перехожу в ранг главного свидетеля. Но главных свидетелей чаще всего убивают,  почему-то с грустью подумалось мне...»

                Необычный посетитель

   Леонид Васильевич дымил как паровоз прямо в кабинете врача Бурова. И это подсказало Виталию Севастьяновичу, что следователь транспортной прокуратуры полностью созрел для дальнейшего рассказа о событиях, происшедших с ним во время расследования. Самого Бурова тоже заинтересовали судьбы людей, по злой воле дельцов и преступников, оказавшихся в круговороте опасных событий.
 
   - Рассказывайте дальше, - кивнул Буров Матвиевскому.

   Он откашлялся, загасил окурок и, постучав пальцами по крышке стола, продолжил:
   - Могу себе представить, с каким недоумением смотрели на меня пассажиры пригородных электричек, сновавших по железнодорожным путям в районе станции Барыбино. Они видели, как немолодой человек в престижной каракулевой «москвичке» и дорогой шубе шастает по сугробам возле рельсов. Но мне было в тот момент не до театрально-красивых поз. Я весь ушел в решение основной загадки: почему искусствовед оказался на этом перегоне, что побудило его тащиться после рабочего дня в тьмутаракань? Не сразу, но мне удалось понять мотивы поведения Скорина. Я нащупал  ту путеводную нить, которая, как я полагал, поможет мне распутать дело.

   Искусствовед, сойдя с электрички на станции Барыбино, не пошёл на привокзальную площадь, где стояли автобусы, ходившие по местным линиям. Он вернулся по шпалам назад. Спрашивается, для чего? Чтобы выйти на переезд и дальше следовать по дороге в один из дачных кооперативов. Почему именно туда? Ответ на этот вопрос я получил чуть раньше, когда после разговора с Виолеттой Алексеевной Горчаковой заинтересовался физкультурно-оздоровительным центром под названием «Стелла».

   Я побывал там. Это посещение породило у меня противоречивое чувство. С одной стороны, я позавидовал людям, которые могут позволить себе проводить время в подобных заведениях, где всё до мелочей продумано  и устроено так, чтобы человек мог полностью отвлечься от неприятных мыслей, восстановить свои силы, выйти после всех этих саун, бассейнов, тренажёрных залов обновленным и ублажённым. Признаться, когда я случайно заглянул в массажный салон и увидел там полуобнажённых красоток, мне вдруг захотелось побывать в роли их клиента... С другой стороны, во всей этой роскоши было что-то вызывающее и подозрительное...

   Матвиевский помолчал, собираясь с мыслями.
   - Так вот, - продолжил он через мгновение, - меня провели в кабинет хозяйки этого заведения и оставили там одного. Пока не пришла сама Стелла, я смог оглядеться и убедился, что интерьер составлен со вкусом и чувством меры. Это был не просто рабочий кабинет, которых я повидал на своем веку великое множество, а уютная комната, обставленная как домашняя гостиная, где не стыдно принять делегацию любого уровня, даже самого высокого.
   - Вы ко мне? - спросила красивая энергичная женщина без возраста, вошедшая в свою резиденцию как раз в тот момент, когда мне наскучило ожидание.
   - Я из прокуратуры, - сразу дал я понять что к чему. - К вам меня привело расследование уголовного дела, в котором фигурируют некоторые ваши знакомые.
   - О, у меня очень много знакомых, - безмятежно улыбнулась хозяйка центра. - Некоторые из них весьма высокопоставленные и влиятельные особы...
   - Не сомневаюсь, - кивнул я. - Но мне очень интересно было бы узнать, что делал у вас вот этот человек приятной наружности. - И я протянул Стелле фотографию Скорина, взятую из его личного дела в издательстве и увеличенную в нашей фотолаборатории.- Он вам знаком?
   - Первый раз вижу! - пожала плечами прекрасная дама, но, вглядевшись внимательнее, тут же поправилась: - Постойте... По-моему, я видела это лицо раза два у себя. Хотя могу и ошибиться. У меня очень большая клиентура...
   - Хотелось бы осмотреть ваш центр. Вы позволите? Или нужен ордер на обыск?.. – спросил я с улыбкой.
   - Конечно, - облегченно вздохнула Стелла. - Почту за честь, если вы станете моим клиентом.
   - С моими доходами смешно рассчитывать на ваше гостеприимство...
   - Пойдемте со мной, - сказала Стелла, сделав вид, что не расслышала моих последних слов.

   Пока я осматривал её владения, меня не покидало желание поговорить по душам с кем-нибудь из обслуживающего персонала. Но в присутствии хозяйки вряд ли кто-нибудь из них пойдет на откровенность.

   Мне повезло в самый последний момент, когда я уже попрощался со Стеллой и направлялся к своей служебной машине. Моё внимание привлекла выходившая из здания центра молоденькая девушка. Она куда-то, видимо, очень спешила, потому что ожесточенно замахала рукой, пытаясь остановить какую-нибудь проезжающую машину.

   - Давайте подвезем эту милашку, - попросил я своего водителя. Безразлично пожав плечами, он притормозил у обочины шоссе и открыл дверцу перед девушкой.
   - Спасибо!- сказала она, садясь на заднее сиденье. - А я вас уже видела в нашем заведении, - улыбнулась она мне. - Вы что, наш постоянный клиент?
   - Не очень подхожу, - засмеялся я. - Нет, я не ваш клиент, а вот приятель мой, некто Скорин... Может, знаете его?
   - В лицо-то я их всех знаю, а вот паспортными данными, простите, не интересуюсь.
   - А у меня есть его фото, - сказал я. - Вот, полюбуйтесь...
   - Ой, остановите, пожалуйста у метро! - неожиданно попросила девушка у водителя, бросив взгляд на фотографию. - Вообще-то, я с ним не очень знакома, но несколько раз видела с другим нашим постоянным клиентом, Михаилом Соломоновичем. Фамилию его подзабыла... Кажется, Мартынко... Да, точно! - И она выпорхнула из машины.

   Сама того не предполагая, девушка здорово помогла мне. Я узнал, что в дачном кооперативе недалеко от станции Барыбино самая шикарная трехэтажная дача принадлежала именно Михаилу Соломоновичу Мартынко - президенту коммерческого банка «Веста». Скорее всего, Скорин направлялся именно к нему. Во всяком случае, у меня на этот счет уже не было сомнений.

   Матвиевский замолчал и посмотрел в окно.

   А в  сознание Бурова настоятельно «постучал» дух человека, потерявшего свою физическую оболочку. Это был дух Скорина.


                Рассказ призрака

   Семён после нашего визита на болото, по-моему, окончательно спятил. Приказав своим «шестёркам» готовиться к вояжу в областной центр, он пошёл заправлять «уазик» горючим. Мне было совершенно непонятно, что он собирается делать в городе, разве что открыть военные действия против Газетчика.
 
   Через несколько минут, когда Семён подъехал к особняку, его ожидал только один помощник - худой, которого Бромберг как-то называл по имени и отчеству - Никита Федорович.

   - Шеф, - проговорил он виновато, - Басик исчез...
   - Наверное, опять напился, сволочь, - предположил Семён. - Или того хуже, попёрся в Кириллов...
  - Как пить дать к ней, к бабе! - усмехнулся худой.
   - Черт с ним. Возьмём с собой писателя. Тащи его сюда.

   Так я опять оказался в салоне «уазика» с Фиксатым и его подельником.
Пока машина выезжала на просёлочную дорогу, буксуя в наполненных водой ямах - после дождя дорогу основательно развезло, - Семен что-то гундосил, бормотал себе под нос. Я прислушался и разобрал несколько фраз: «Проклятый Газетчик... Его рук дело... Я с него живого кожу сдеру!.. Но как он сумел умыкнуть художника?»

   Выстрел раздался неожиданно, ударив по нервам. Пуля отметила ветровое стекло «уазика» дыркой, от которой во все стороны разбежались морщинки трещин.

   - Что за дьявольщина! Кто стрелял?! - завопил Семён, ударяя по тормозам.

   Машина чуть было не наехала на лежавщего прямо в грязи человека.

   Ругаясь, Фиксатый вылез из машины, подошел к виновнику незапланированной остановки и узнал в нем Басика. Связанный, с кляпом во рту, он неуклюже ворочался в грязи, очень напоминая чем-то борова в луже. Когда Семён вытащил кляп и развязал ему руки, Басик виновато заморгал глазами и прохныкал:
   - Не виноват я, шеф. Меня выкрала какая-то падла...
   - Жертва аборта! - зло сказал Семён и ткнул Басика сапогом в бок. – Спал, небось, на посту, курва! Ну?
   - Провалиться мне на этом месте! - божился подельник, с трудом поднимаясь на ноги. - Говорю, выкрали. Ещё и по шее врезали...
   - Жаль, что совсем не кончили, пьянь поганая! – брезгливо скривился и сплюнул Фиксатый. - Не нужен ты мне такой. Понял?
   - Шеф, не уезжай, прошу! Тут тебе письмо передали. Вот!.. - Басик протянул Фиксатому грязный обрывок бумаги.
   - «Художник и картины находятся в загородном доме Газетчика. Его дача на двадцатом километре от Вологды, в поселке Владимирское. Улица Почтовая, дом 12. С приветом, Доброжелатель», - вслух прочитал Семён. Скомкав бумагу, он небрежно сунул её в карман и бросил Басику: - Вали, свинья, домой! А мы пока прокатимся до указанного места. Сдаётся мне, что этот самый Доброжелатель – мой старый приятель...

   Перед тем как сесть в машину, Семён с сожалением коснулся пальцем дырки от пули, покачал головой, но ничего не сказал.

   Как говорят лётчики, видимость была миллион на миллион, что значит: погода стояла отличная и видно было далеко вперед. Фиксатый гнал «уазик», не говоря ни слова. И только худой, сидевший сзади, болтал без умолку.

   - Шеф, ты ничего не слыхал о найденной мумии?.. Представь себе молодую бабу, всю татуированную. Её нашли в глыбе льда на Алтае и тут же окрестили «Принцессой Алтая». Говорят, она жила ещё за пять веков до рождества Христова... Ничего себе мумия, а? Ну, её, как водится у археологов, отправили на исследования в Москву, а местные старики взбунтовались. К нам, мол, во сне приходит её дух и требует вернуть тело туда, откуда взяли... Во потеха-то! С похмелья не придумаешь...

   - Заткнулся бы ты со своей мумией! Надоел...- пробурчал Фиксатый и опять замолк.

   Разговорился Семён только тогда, когда мы миновали областной центр и выехали на шоссе, ведущее к дачному поселку Владимирское. К тому времени я успел хорошо вздремнуть и теперь внимательно следил, что будут делать Фиксатый и его подельник дальше.

   - Для чего нужны деньги? - неизвестно к кому обращаясь, спросил Семен. - Для того чтобы выпить. Для чего нужно много денег? Чтобы хватило на одну попойку и две белые горячки...
   - Это ты про Басика, шеф? - уточнил худой. - Да, ему деньги только на выпивку и требуются. А вот зачем много денег тебе?
   - Слышал когда-нибудь про Монтро? Нет! Это один из самых известных курортов мира. Он находится между швейцарскими Альпами и Женевским озером. Ещё в восемнадцатом веке Монтро посещало русское дворянство. Так вот, представь меня в чёрном смокинге на этом самом курорте...
   - В смокинге на пляже? А жарко не будет, шеф?
   - Дубина! Там проводятся джазовые фестивали. Съезжаются звезды джаза со всего мира. Представляешь? И я рядом с ними?..
   - Не представляю, - вздохнул худой.

   Честно говоря, я тоже не представлял Фиксатого в Монтро, да ещё в смокинге. Но я зато понял теперь, чего хочет этот современный Остап Бендер. Как узок и мелок его мирок. И как ужасен его лик. Лик преступника!..

  К даче журналиста Стрелкова мы подъехали, когда уже стемнело.
   - Что будем делать, шеф? - спросил худой, доставая из-под сиденья автомат и передергивая затвор. - Хочешь, я по окнам садану?
    - Погоди ты! - на мгновение задумался Семён. – Надо гада Газетчика подпалить вместе с его хибарой. А как только он выползет во двор, сразу же по мозгам из автомата. Хватит цацкаться с этой сволочью. Вообразил себя королем Беломорско-Балтийского канала...
   - Понял! - проговорил худой, взяв в правую руку бутылку с зажигательной смесью. -  Сейчас я ему устрою...

   Но «устроить» он ничего не успел. Раздался одиночный выстрел, и пуля, разбив бутылку, облила худого с ног до головы горючкой. К его несчастью, в левой руке у него была зажигалка, от которой он как раз в этот момент прикуривал. Выскочив из машины и вспыхнув факелом, он в ужасе забегал, засуетился, сорвал с шеи ремень автомата и выпустил наугад очередь. Испугом и суетой хилый только ускорил собственный конец. Огонь пожрал его в считанные минуты...

   - Уходим! - крикнул Фиксатый, захлопывая дверцу и заводя машину. Он понял, что попал в западню.

   Но меня такой вариант не устраивал по многим причинам. Во-первых, мне уже изрядно поднадоело общество Фиксатого. Во-вторых, я теперь точно знал, что картины находятся не у него. Открыв дверцу, я кулем вывалился из уже набиравшей скорость машины. Что бы со мной стало, если бы не мой опыт! В самый последний момент, перед столкновением с землёй, я сумел сгруппироваться и избежать переломов и сильных ушибов. Спасибо разведбатальону...

   Я все ещё сидел на земле, когда ко мне, усмехаясь, подошел Марадона.
   - Это твои штучки, сержант? -  спросил я его.
   - Так точно! - ответил он. - А картин, лейтенант, здесь нет и никогда не было.
   - Зачем же ты голову Фиксатому морочил?
   - Пусть попрыгает, козёл, пока охотники не подстрелили...
   - Что за охотники?- поинтересовался я, вставая с земли.
   - Милиция на него зуб имеет.
   - А ты что же, его ментам сдал?
   - Сдал - не сдал, какая разница? Всё равно нынешним ментам он не по зубам. Раньше бы они из него давно полуфабрикат для камеры смертников смастерили. Сейчас, увы, кадры не те...
   - Ты так тревожишься за милицию?
   - Как тебе сказать... Понимаешь, молокососы–отморозки на пятки наступают, а остановить их некому...
   - Среди ментов ещё достаточно настоящих профессионалов, - не согласился я.
   - Есть, конечно... - не очень уверенно проговорил Марадона. - Ну, да Бог с ними. Наша задача - найти картины. И мне кажется, я знаю, где их искать.
   - Где? - быстро спросил я.
   -  Помнишь старичка фотографа, который снимал тебя для вечёрки в областном центре?
   - Еще бы! Очень хорошо помню.
   - Я думаю, что он самый главный ценитель живописи среди местной шушеры. Я давно за ним слежу. У него имеется дом в деревне, но не здесь, в Рязанской области. Ты бывал когда-нибудь в Приокской Мещёре?.. Ничего, теперь побываешь. И берлогу его таинственную увидишь. Словом, надо пощупать старичка основательно. Очень интересный тип. Очень...
 
   Ночь и следующий день мы провели на колёсах. Марадона был неутомим, да и я в погоне за ценными картинами испытывал физический и эмоциональный подъём.

   - У близких знакомых фотографа, которого, кстати, прозывают Иннокентий Александрович Серебров, удалось разузнать о примерном местоположении его деревенской берлоги на Рязанщине, - говорил Марадона, не отрывая взгляда от ночного шоссе, освещенного лучами фар «Нивы». - В общем, маршрут нас ожидает следующий: едем до столицы нашей Родины, оттуда по Рязанскому шоссе до города Касимова. Это примерно километров триста от Москвы. Посмотри по карте, она в «бардачке».

   Я вынул сложенную карту автомобильных дорог России и развернул её на коленях.
   - После Москвы минуем районные центры Егорьевск и Спас-Клепики. Какие места! Заповедные... Кстати, от Москвы до Касимова идёт приличное шоссе...
   - Нам нужен поселок Груданово, - уточнил Марадона.
   - Есть такой! На карте он чуть южнее города Касимова.
   - Туда мы и направляемся.

   Под мерный шум мотора и легкое покачивание машины вскоре я задремал. Мне грезились тихие сосновые рощи, пойменные луга, пронизанные солнцем березняки. Всё это я видел сотни раз в разных районах России.

   Но в Мещёре я никогда не был. Эх, забыть бы о делах и заботах и махнуть в те благословенные места просто так! Поохотиться, половить рыбу, пособирать грибы и лекарственные травы... Когда же, наконец, я смогу плюнуть на все эти дела, в которых погряз с головы до пят, когда опять стану обыкновенным человеком, вырвавшимся на природу?..

   Во время недолгого бодрствования я узнал от Марадоны новые подробности о Сереброве.

   Иннокентию Александровичу недавно исполнилось шестьдесят лет. Марадона называл его «скрытым Корейко». Но в отличие от этого персонажа Ильфа и Петрова он не держит деньги в чемодане под кроватью. Серебров платит разным людям, платит хорошо, и потому они обязаны ему, что называется, по гроб жизни.

   - Возможно, - предположил Марадона, - мы ещё встретимся с кем-то из его «шестёрок» на узкой дорожке...

   Бывший сержант как в воду глядел. Встреча произошла даже раньше, чем он ожидал.

   Километров за десять до АЗС, что возле города Криуши, Марадона обнаружил кое-какие неисправности в машине. Поэтому мы охотно приняли предложенную на станции техническую помощь. Каково же было наше удивление, когда буквально через пятнадцать минут после того, как мы покинули АЗС, на одном из крутых поворотов у нашей «Нивы» отказали тормоза. А спидометр в этот момент показывал сто километров в час...

   Но Марадона оказался и здесь на высоте. Он умудрился погасить скорость, а затем свернул с шоссе в лес.

   - Ты что-нибудь заметил? - спросил Марадона, тяжело отдуваясь и утирая пот со лба.
   - По-моему, нас преследует от самой АЗС автофургон, - ответил я.
   - Тогда повторим тот финт, что мы проделали в Афгане, когда отбивали захваченную духами автоколонну... Помнишь?

   Как мне было забыть тот случай? Тогда погибли пятеро парней из моего взвода...

   Марадона вынул из-за пояса браунинг и протянул мне. Себе он достал точно такой же из-под сиденья.

   Повертев револьвер в руке, я небрежно сунул его в карман и тут же вытащил свой проверенный «Удар».

   - Лучше не поднимать шума. Как ты считаешь?
Марадона только улыбнулся.

   Мы подбежали к дорожному кювету и залегли в нем. Вскоре из-за поворота вывернул «КамАЗ» с автофургоном, на котором было написано «Молочные продукты». Когда он остановился, из кабины выскочил волосатый мужик с наклейками лейкопластыря на шее (видимо, он страдал фурункулёзом) и, обежав фургон, открыл его сзади. Из него выпрыгнули трое здоровяков с автоматами.

   Они бросились по следу от нашей «Нивы», который, к сожалению, хорошо был виден после «торможения». Когда братия скрылась в лесу, мы покинули кювет и в два прыжка оказались возле фургона.

   Водитель - рябой детина с синяком под глазом - был застигнут врасплох. Увидев нас с Марадоной на подножках кабины, он ошалело вертел головой, а когда опомнился и потянулся за пистолетом, было уже поздно.

   Я шарахнул из «Удара» в открытое ветровое окошко, заставив водителя повернуться в мою сторону. В этот момент Марадона рукояткой револьвера раскроил ему череп.

   - А теперь жмём на все педали, лейтенант, пока недоумки не очухались, - сказал он, когда мы вышвырнули обмякшее тело водителя из кабины.

   Нет, за «Ниву» мы были спокойны - быстро восстановить тормоза головорезы Сереброва не смогут. Но они запросто остановят любую попутную машину...

   Добравшись до посёлка Груданово, мы дождались вечера, чтобы не привлекать внимания, и уже в темноте двинулись к дому Сереброва.

   Дом этот местные жители почему-то называли «генеральской дачей». Он стоял на краю посёлка, обнесённый высоким глухим забором.

   Наш наблюдательный пункт хорошо прикрывали разросшиеся кусты шиповника. Ждали долго, но никто из воротной калитки не выходил.

   - Помнишь черноглазую Зульфию из центрального кишлака, лейтенант?
   - Это за которую ты схлопотал от меня десять суток ареста на гауптвахте?
   - Так точно! Знойная была девица! На первый взгляд вроде бы ничего особенного
   - доска два соска, а трудилась так, что дух захватывало!..
   - Не сочиняй! Когда это афганки отдавались иноверцам? Им религия не позволяет. Шариат!..
   - Зульфия снабжала меня наркотиками. Не бесплатно, конечно. Сколько я ей всякого добра перетаскал от старшины, не счесть...
   - Наш старшина увлекался наркотой?! Никогда не поверю.
   - Он отправлял ее в Союз. Хорошие деньги на этом делал в своем Таджикистане.
   - Чудеса... - проговорил я. Потом, помолчав, спросил: - А ты знаешь, что твою Зульфию духи убили?
   - Как убили?.. Да ты что, лейтенант?! Такая была женщина! Я другой такой не встречал.
   - Мы нашли её расчлененный труп. Духи не прощали своим женщинам связей с шурави...
   - Жалко девчонку...
   - Тебе, по-моему, давно уже никого не жалко...
   - Смотри, лейтенант!

   Небольшая калитка в металлических воротах приоткрылась ровно настолько, чтобы через неё мог проскользнуть человек. Когда он проскользнул, она тут же захлопнулась снова. Человек этот был уже пожилой, в клетчатой засалённой кепке и ободранном ватнике. Марадона вышел ему навстречу, о чем-то с ним переговорил, а потом подошел ко мне.

   - Лейтенант, а не пора ли нам перекусить? - Он кивнул на небольшой рюкзачок, в котором мы держали припасы, изъятые из продуктового фургона. - А то уже в горле пересохло.

   На облюбованном мною здоровенном пне появилась закуска: колбаса, банки с консервами, помидоры, огурцы. В центре этого импровизированного стола я водрузил две бутылки коньяка.

   - Не побрезгуешь? - спросил Марадона у мужчины.
   - После рабочего дня да ещё в компании добрых людей... С удовольствием! - ответил неизвестный. От него мы получили исчерпывающую информацию о «генеральском доме».

   Оказалось, что Серебров здесь бывает редко. В самом доме обитает его законная супруга, а во флигеле, что недалеко от ворот, располагается «штаб-квартира офицеров КГБ». Мы, конечно, поняли, что это обычные охранники, которые к «конторе глубокого бурения» никакого отношения не имели. Мужчина, с которым мы познакомились, работал здесь по трудовому соглашению: копал огород, приглядывал за садом... Выяснили мы также, что за последние две недели в доме никто не появлялся. А вчера пятеро охранников вдруг куда-то уехали и пока еще не возвращались.

   - Денег у хозяйки завались, серебра да золота не счесть, - поведал нам разговорчивый садовник. - Имеются даже художественные ценности в виде картин, на которых изображены - страм-то какой! - обнаженные бабы и мужики. Имеются ещё скульптура и керамика. Много хрусталя! Хозяйка очень дорожит этими вещами и не пускает в дом чужих...
   - Похоже, пустышку тянем, - невесело покачал головой Марадона, когда садовник ушёл.
   - Что предпримем?
   - Айда на почту, свяжемся со Стеллой. Давно я с ней не калякал. Требуются новые инструкции...
   - Ладно, идём, - согласился я.

   Однако когда мы подошли к поселковому отделению связи, кто-то из работников уже вешал замок на двери.
   - Опоздали, - с досадой махнул рукой бывший сержант. - Придётся утром отправиться в соседний поселок Бетино. Позвоним оттуда.

  Мы были уже на достаточном расстоянии от почтового отделения, когда к нему подъехала легковая машина, из которой выскочили те самые четверо охранников с автофургона. Они стали громко стучать в дверь и что-то кричать.

   Мы быстро добрались до автофургона, отвели его в надежное место и решили, несмотря ни на что, отдохнуть. Спали по очереди, так сказать, блюли бдительность.

   Но ночь прошла спокойно. Ранним утром мы добрались до соседней деревушки и подрулили прямо к почте.

   Разговор с Москвой местная телефонистка устроила нам довольно быстро. Говорил со Стеллой Марадона, а я наблюдал за его мимикой и жестами. Он то хмурился, то улыбался. Выйдя из кабины, был краток:

   - За нами прибудут...

   Ровно через два часа неподалеку от поселка Бетино приземлился новенький, с иголочки, спортивный самолет, взявший на борт меня и Марадону. Взмыв под небеса, он через час доставил нас прямо к особняку моего «заказчика», где мне бывать ещё не доводилось. Сам «заказчик» и подвез нас на своем «линкольне» до Москвы. По дороге он нас, что называется, «просветил».

   - Не там искали, приятели! Не там! Я укажу вам, где надо искать. Прямо сейчас отвезу на очень любопытный вернисаж - персональную выставку художника Петра Садикова. Она экспонируется в Выставочном зале на Кузнецком мосту. А вы и знать об этом не знали...

   Только тут до меня дошло, что художник Садиков- это тот самый человек, который исчез с болот, где его прятал Фиксатый. Я с нетерпением ждал встречи с ним и его картинами.

   Разглядывая пейзажи, натюрморты, портреты простых русских людей, изображённых талантливым живописцем, я невольно подумал о том, что в нашем двадцатом веке как-то неприлично верить в предопределение. Но биография Садикова утверждала обратное. Он рожден был художником и стал им. Да и не мог не стать, потому что обладал сильно развитым чувством цвета, видел обыкновенную серую жизнь в ярких масляных или акварельных красках.

   «В Никитском ботаническом саду», «На границе Гурзуфа и Артека», «Скала, на которой пел Ф. Шаляпин» и другие пейзажные картины Садикова произвели на меня огромное впечатление. Я хотел теперь увидеть его самого еще больше, чем раньше.

   - Не волнуйтесь, - сказал мне банкир. - Я обязательно вас с ним познакомлю, но не здесь. Сейчас он в Америке...
   - Что?! - невольно вырвалось у меня. - Как в Америке?
   - Да, да, именно там. Его отправили за кордон люди Кешки Сереброва. Сукин сын! Уже в который раз он перебежал мне дорогу... Но ничего, и на нашей улице будет праздник...

   Банкир помолчал, потом неожиданно сказал:
   - Собирайтесь-ка, приятель, в зарубежную командировку. Вылет завтра утром с «Шереметьево-2». В Нью-Йорке встретите вашего знакомого Викторенко. Ему уже приходилось выполнять кое-какие  деликатные поручения в Штатах, так что мы ему доверяем. И вот ещё что. Постарайтесь вернуть утраченные картины в целости и сохранности моему представителю в Нью-Йорке. Кстати, со всеми возникающими трудностями вам надо будет обращаться к нему. И не удивляйтесь, мой человек- американец. У меня много деловых партнёров в других странах... Он объяснит ваши функции в этом щекотливом деле. А Викторенко... у него будет своя задача. Так что, вполне возможно, вы увидите его только мельком.
   - Да, но заграничный паспорт, виза, валюта... - начал я загибать пальцы.
   - Не надо волноваться. Волнение плохо влияет на пищеварение, я собираюсь пригласить вас отобедать в ресторане «Националь». Возражений нет? Принято. Там, кстати, вы и получите свой паспорт, визу, валюту, билет на «боинг»  и всё остальное...
 

                Рассказ призрака (продолжение)

   «Боинг-747» подрулил к родному терминалу авиакомпании «Истерн». Я попытался рассмотреть через иллюминатор здание нью-йоркского аэропорта, но сквозь пелену дождя проглядывались лишь оранжевые вывески реклам.

   Очутившись в сутолоке аэровокзала, я на какое-то время ощутил себя потерянным во времени и пространстве. Возле меня сновали люди самых разных национальностей, и каждый из них чувствовал себя уверенно и надёжно. Я же стоял в сторонке, прижимая к себе «дипломат», в котором нашлось место бритвенному прибору, зубной щетке с пастой да паре нижнего белья на смену. Мне показалось, что я втянут в круговорот какого-то вавилонского столпотворения, в котором Господь Бог потрудился смешать языки, чтобы никто никого не понимал.

   Ко мне подошел молодящийся мужчина с крупными чертами лица, бычьей шеей и мощным торсом атлета.

   - Говорите по-английски? - спросил он.
   - Да, немного, - ответил я.
   - Это ничего, - заулыбался здоровяк. - Я тоже мало-мало говорю по-русски... Меня зовут Александер, вы же можете называть просто Алек. Я приехал за вами. Пошли! Время! - И он постучал по крышке карманных часов, висевших на золотой цепочке, которую он то раскручивал, то закручивал на пальце (так крутят ключи от машин наши таксисты, когда подыскивают пассажиров).

   Мы уселись в новенький «крайслер», и Алек уверенно повел автомобиль по дорожным развилкам и развязкам, в которых я бы сроду не разобрался.
- Мы должны попасть в Манхэттен, - медленно подбирая слова, проговорил Алек (когда он не торопился, то выстраивал фразы на русском почти безупречно).- Вы переночуете у меня. Утром у нас вылет в Вашингтон. Там займёмся делом...

   Вечерний Нью-Йорк, сверкавший разноцветьем рекламных огней, пьянил и дурманил. Хотелось остаться одному, заблудиться в этом гигантском городе, потеряться в его улицах и переулках, бесцельно бродить и смотреть, смотреть, впитывая в себя приметы этого мегаполиса, созданного не столько для людей, сколько ради самого себя.
   - У нас, как это по-русски, разгул уголовщины... Гулять по улицам опасно, - заметил Алек.

   Мы добрались до подземного гаража, где мой знакомый и оставил машину на попечение сидевшего в будке дежурного-негра.

   Прямо из подземного гаража на лифте можно было подняться на тридцатый этаж высотного дома, где жил Алек.
   - Берегите карманы, - предупредил он, когда мы подошли к лифту и увидели возле дверей группу подростков. - Эти мальчишки очень проворные, не оставят и цента...

   Я и предположить тогда не мог, какое высокое положение занимает Алек в американском уголовном мире, поэтому отнесся к его предупреждению не слишком серьезно.

   Как только мы вошли в квартиру Алека, он опустил жалюзи на окнах, выходивших в тесный двор-колодец. Потом я услышал бормотание телевизионного диктора в соседней комнате.

   - Я не выключаю телевизор, когда ухожу, - пояснил Алек. - Пусть соседи думают, что я дома...

   Для чего ему это нужно было, я выяснять не стал. Мне  казалось, что все американцы, ошалевшие от добывания денег, страдают манией преследования.

   Пока Алек готовил свой излюбленный коктейль «ночной колпак», я бездумно уставился в телевизионный экран. Даже со своим небольшим словарным запасом, я смог разобрать, что диктор рассказывает о судьбе миллионера Джона де Лорина - автомобильного магната. Как видно, этот бизнес ему надоел, и он ударился во все тяжкие, реализовав крупнейшую партию наркотиков. За что и был осуждён на большой срок тюремного заключения. Потом шёл рассказ о каких-то маньяках, подсыпавших смертельные дозы ядов в лекарства и продукты...

  "Развлекаются, как могут..."

  Затем Алек угостил меня «Кровавой Мэри». После третьего стаканчика я окосел, вырубился и проспал всю ночь. А ведь обычно на новом месте я долго не могу заснуть...

   Утром, прежде чем отправиться в аэропорт Ла Гардиа, Алек хорошенько меня проинструктировал. Надо сказать, что его наставления о том, что я должен делать в столице США, не показались мне особенно обременительными.

   По широкой Гранд-сентрал-паркуэй в четыре ряда стремительно неслось несметное стадо автомустангов, у меня даже закружилась голова. В аэровокзале мы быстро всё оформили и вскоре уже сидели в салоне небольшого самолета, летавшего на внутренних линиях.

   Сам перелёт описывать нет смысла, потому что во время его не произошло ровным счётом ничего существенного.

   Дорога от аэропорта Далласа до предместья Чеви-Чейс также ничем особенным не отличалась, если не считать, конечно, новых впечатлений от города и его обитателей.

   Миновав Висконсин-авеню и Ривер-роуз, «крайслер», очень похожий на тот, что возил меня в Нью-Йорке, затормозил в районе Айрин-хауз, у семнадцатиэтажного жилого дома.

   - Сейчас к нам подсядут несколько человек, - сказал Алек. - Не исключено, что кого-то из них вы знаете, но я попрошу вас не выдавать этого ни словом, ни взглядом...

   Минут через пять к машине с разных сторон подошли трое суровых мужчин и, не здороваясь, не говоря ни слова, расселись в салоне. Марадону я узнал сразу, двое других никаких встречных эмоций у меня не вызвали.

   Машина сорвалась с места и покатила в сторону самого респектабельного района Вашингтона - Джорджтауна. Неподалеку от огромного супермаркета фирмы «Джайант» машина свернула к длинному зданию, похожему на крытый стадион. У входа в здание нас поджидали два негра, один из которых шепнул Алеку:

   - Все в сборе, сэр! Возьмем их тепленькими...
   - По местам! - приказал Алек, но сам остался в машине, жестом предложив и мне сделать то же. – Пока мои мальчики наведут порядок в этом притоне русской мафии, давайте перекусим, - сказал он, когда все его люди скрылись за дверями спортивного сооружения. - Я всегда хочу есть, когда волнуюсь. - Он протянул мне распечатанную банку сосисок фирмы «Мейер» и нарезанные куски хлеба в полиэтилене.
   - Потом выпьем молока...

   Я не видел, что происходило в длинном здании, пытался максимально напрячь слух, но и выстрелов слышно не было.

   - Хорошо работают мальчики! - восхищенно проговорил Алек и сделал большой глоток прямо из молочного пакета с яркой картинкой на обороте. И всё же какая-то борьба в здании происходила. Неожиданно из окна второго этажа выпрыгнул человек и, размахивая руками, побежал в нашу сторону.

   Алек, продолжая держать в левой руке молочный пакет, взял правой с сиденья пистолет с глушителем. Высунув дуло в опущенное ветровое стекло, он прицелился и дважды нажал на спусковой курок. Бежавший к нам человек споткнулся, еще раз взмахнул рукой и повалился на асфальт. На его белой рубашке растеклись два алых пятна. Вглядевшись в лицо упавшего, я узнал человека, в которого хладнокровно стрелял Алек. Это был журналист Стрелков из Вологды, носивший кличку Газетчик. Мне стало страшно, но никакой жалости к убитому я не испытывал.

   - Кажется, все, - сказал Алек, закуривая длинную сигару. - Пора сообщить в полицию... - И он набрал номер полицейского участка по радиотелефону.

   Алек неспешно вел машину по Пи-стрит и рассказывал о сборище русских в спортклубе, который принадлежал одному из местных миллионеров, тоже русского происхождения.

   - Там происходил настоящий торг. На продажу выставили художественные ценности, вывезенные из вашей страны. Мы убрали и продавцов, и покупателей. Рынок должен быть чистым от конкурентов! Мы забрали всё, и вам теперь предстоит отобрать то, что интересует нашего московского друга и вашего «заказчика».

   Вскоре мы оказались на Шестнадцатой улице и, выйдя из машины, направились к шестиэтажному дому. По дороге Алек кивнул на комплекс зданий за оградой по ту сторону улицы.

   - Это русское посольство. Кстати, когда-то я был знаком с послом вашей страны Анатолием Федоровичем Добрыниным. Умнейший человек и большой дипломат!

   Войдя в подъезд дома, Алек показал своё удостоверение человеку в твидовом костюме, который без слов пропустил нас в холл, ведущий к лифту. У лифта, а затем и на четвертом этаже Алек опять предъявил свое удостоверение.

   Мы вошли в комнату без номера. И я обомлел. Передо мной висели на стенах картины, этюды, эскизы, лежали на полу папки с графикой. Мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и начать поиски знакомых произведений, входивших в коллекцию вологодского купца Федорова. Кое-что я отыскал, но основных полотен - самых ценных - здесь не оказалось. И главное, не было картины, принадлежавшей кисти  Антониса Ван Дейка...

   На следующий день я должен был отправиться домой, но Алек не дал мне хоть часик-другой почувствовать себя туристом. Он устроил мне свидание с богатым коллекционером, имевшим деловые связи с Россией.

   Свидание должно было состояться в небольшом городке Кротонна-Гудзоне, находившемся примерно в сорока километрах к северу от Нью-Йорка.

   Снова аэропорт, снова салон самолета, на этот раз, правда, более комфортабельного. Гигантский лайнер «Ди-Си-10» быстро доставил нас в пункт назначения, откуда на машине мы прибыли в нужный нам город. И в самолете, и в машине Алек не произнёс ни слова. И только когда мы входили в особняк коллекционера, он сказал:

   - Не удивляйтесь, если встретите знакомых и здесь... Мир тесен!

   Американец оказался прав, мир действительно тесен. Петра Петровича Садикова я узнал сразу, хотя видел его только на автопортрете во время посещения персональной выставки в Москве. Мужественное, волевое лицо, высокий лоб, опрятная щеточка усов над верхней губой, чуть выдающийся вперед подбородок. Весь облик этого человека внушал к нему доверие и симпатию.

   - Я много слышал о вас, господин Скорин. Теперь вот представился случай познакомиться лично.
   - Очень приятно! - пожал я протянутую руку художника.
   - Попросил своего нового друга, мистера Диллона, устроить нашу встречу, и он мне не отказал. У нас мало времени, я должен работать. У меня очень солидный заказ от мистера Диллона!
   - Значит, вы задержитесь в США? - спросил я.
   - Придётся, и, по-видимому, на неопределенный срок. Вас же я попрошу найти в Москве одного молодого человека - студента Института физкультуры. Я передал ему на хранение старую картину неизвестного художника и свои дневниковые записи. Очень важно, чтобы именно вы забрали их у него. Я верю, что вы правильно распорядитесь их судьбой... Запишите, пожалуйста, адрес общежития Института физкультуры... Только здесь, в Америке, мне удалось освободиться от назойливой опеки господина Стрелкова и его коллег. И всё благодаря помощи мистера Диллона. Впрочем, это уже другая история и требует долгого рассказа. Сейчас же важно сделать так, чтобы картина и мой дневник не попали в грязные руки. Понимаете меня? Вы ведь тоже человек искусства... Сожалею, но мне пора. Сейчас ещё только черкану пару строк студенту...

   На этом «визит вежливости» был завершен. Он оставил у меня тревожное ощущение. Я почувствовал, что Садиков не свободен в своих действиях. Чем-то наше с ним свидание напоминало свидание посетителя с заключенным. Не хватало только передачи...


                Рассказ призрака (окончание)

   Поездка в Америку и всё, что там происходило, показалось мне коротким цветным сном (в детстве такие сны часто посещали меня). Вымотался я «за бугром» крепко, поэтому, приехав домой, проспал без малого двое суток.

   Все это время меня никто не беспокоил. А потом позвонил банкир и, поздравив с благополучным возвращением, напомнил, что мне пора взяться за написание отчёта о командировке. Он предупредил, что за ним заедут в пятницу вечером. Отложив все дела, я засел за работу.

   Отчёт я подготовил, как обычно, в двух экземплярах: один для «заказчика», другой- для себя.

   В пятницу вечером со мной по телефону связался Марадона, сказал, что ему удалось отыскать студента Института физкультуры.

   - Студент обещал показать место, где он спрятал картину и дневник. Тебе, лейтенант, необходимо подъехать к Даниловскому рынку. В 19.00. Мы тебя ждем у центрального входа.

   Я ждал курьера от банкира в шесть вечера, как и было оговорено, но звонок в дверь раздался в половине шестого. Попеняв про себя за неточность курьера, я, не спрашивая и не взглянув на посетителя в «глазок», преспокойно отпер все свои замки. И получил неожиданный и сокрушительный удар собственной дверью по лбу. Я упал и на мгновение потерял сознание. Когда пришел в себя, увидел, что в комнате нахально  хозяйничают трое мужчин в черных масках. Вступать с ними в бой было просто бессмысленно, да они, видимо, это и понимали, потому что не обращали на меня никакого внимания.

   - Нашел!- крикнул вскоре один из «грабителей», размахивая листками моего отчёта. Пробежав его глазами, сунул в полиэтиленовую папку.
   - Сматываемся!- приказал главарь, державший наготове пистолет.
   - Ты пойдёшь с нами! И не вздумай шуметь! - взяв меня за шкирку и подтолкнув к двери, сказал один из них. Но я и не думал упрямиться, я знал, что эти господа шутить не будут...
   - Из огня да в полымя... С корабля на бал... - крутилось у меня в голове, когда бандиты запихивали меня в кабину черной «Волги».

   Странно, но я почему-то не очень удивился, увидев в подвале котельной больничного корпуса, куда меня привели, Иннокентия Сереброва.
   - Игорь Васильевич, дорогой, наконец-то мы с вами можем лично познакомиться, - проговорил Генерал, он же фотограф. - Ваш рассказ о похождениях в Америке я прочитал с большим интересом. В связи с ним у меня к вам только два вопроса, причём один из них чисто риторический...- Генерал вынул из кармана пиджака небольшую фляжку, в которой что-то булькало, и, отвинтив колпачок, сделал из нее пару глотков. - Я знаю, что послал вас господин Мартынко. И именно для него вы составили свой отчёт. Так?
   - Не знаю никакого Мартынко, - парировал я спокойным тоном.
   - Преклоняюсь перед вашим мужеством, уважаемый Игорь Васильевич. Только вы зря упираетесь. Вы давно работаете на Михаила Соломоновича, и надо сказать, работаете весьма успешно. Ладно, с этим проехали... У меня к вам более существенный вопрос: у кого хранится картина Ван Дейка? Только не надо, не торопитесь лгать. Я  второй раз спрашивать не буду. Если вы скажете, что ничего не знаете, то вас придётся просто убить. А жаль, мы могли бы с вами хорошо поладить. И натянуть нос вашему приятелю Мойше из банка «Веста». Между прочим, на помощь «приятеля» не надейтесь. Через... - Генерал взглянул на наручные часы, - через тридцать пять минут банкир взлетит на воздух вместе со своим «линкольном». Поверьте, мои люди настоящие профессионалы... Итак, я жду вашего ответа...

   Что мне оставалось делать? Я решил использовать последний шанс.
   - Хорошо, я готов вывести вас на картину Ван Дейка, но с условием...
   - Знаю я ваше условие, - перебил меня Серебров. - Хотите выиграть время и поводить нас за нос? Я читал ваши документальные рассказы...
   - Который час?- спросил я, пропустив мимо ушей его комплимент.
   - Без четверти семь.
   - В 19.00 у Даниловского рынка я встречаюсь с человеком, у которого находится интересующая вас картина.
   - Ну смотрите, Игорь Васильевич, не подведите... - В тоне Сереброва сквозила откровенная угроза. - Давно я не был на рынках... Готовьте транспорт! - крикнул он своим помощникам.
Черная «Волга» остановилась у бывших Даниловских бань, чтобы не засветиться. Дальше, к центральному входу, я должен был идти один. Шел и все время ощущал на своей спине солнечный зайчик от оптического прицела снайперской винтовки...

   Молодого парня в спортивной куртке и вязаной шапочке я увидел у цветочного прилавка. Продавцы цветов кавказской наружности пытались всучить ему букет роз за астрономическую цену, но он только усмехался и отрицательно качал головой. Марадоны поблизости не было.

   Заметив меня, студент вырвался из окружения назойливых продавцов и быстро зашагал в мою сторону.

   - Скорин Игорь Васильевич? - спросил он скороговоркой, оглядываясь по сторонам.
   - Да, я. У меня к вам послание от нашего общего знакомого, Петра Петровича Садикова, - сказал я, вынул записку из внутреннего бокового кармана пальто и передал ему.

  Прочитав записку, студент удовлетворенно кивнул.
   - Картину я могу отдать хоть сейчас, а вот с тетрадью сложнее. Я оставил ее в Питере, дома, когда был там на зимних каникулах.
   - Ничего, пусть пока будет только картина, - успокоил его я.

   Вдвоём мы дошли до Павловской улицы и свернули в ворота городской больницы.

   - Я тут на строительстве терапевтического корпуса подрабатываю ночным сторожем... -  пояснил студент, приглашая меня зайти в подъезд строящегося здания.

   В полной темноте мы спустились в подвал, где студент ввернул в патрон яркую лампочку.
   - Здесь ее и храню, - сказал он, извлекая из-под солдатской кровати, закрытой одеялом, тубус и передавая мне. - Когда поеду в Питер, привезу и тетрадь. Но это будет не раньше апреля-мая.
   - Время терпит, - ответил я и попросил: - Проводи меня до выхода, а то тут с непривычки все ноги переломаешь.

   Мы поднялись из подвала и стали прощаться, как вдруг один за другим грохнули два выстрела. На лестничной площадке недостроенного дома они разнеслись громовым эхом. Я невольно присел...

  Откуда-то сверху к нашим ногам упала снайперская винтовка, а затем в бетонный пол с еще неуложенной плиткой врезалось чье-то мёртвое тело.
   - Хватайте его, держите! - услышал я истошный крик. - Убейте его! Убейте!..

   Сомнений у меня не было - это кричал Генерал. Крик прекратился так же неожиданно, как и начался.
   - Что это было? - У студента тряслись губы. - И вообще, что тут творится?..
   - Не знаю, - соврал я. - Но нам лучше всего исчезнуть из этого дома.

   Я догадался, что всё происшедшее было делом рук Марадоны. Он, как всегда, лихо ликвидировал тех, кто следил за нами.

   Черной «Волги» нигде не было видно, когда мы вышли на улицу. Распрощавшись с Павлом Никитиным, я отправился домой, бережно прижимая столь дорогой моему сердцу шедевр Ван Дейка. Конечно, я обдумывал и свои дальнейшие действия.

   Оставлять картину у себя я не собирался, слишком опасно. Но это было не самое главное. Передо мной встала трудноразрешимая дилемма. По идее, я должен был картину отдать «заказчику». Но делать этого мне не хотелось. Я считал своим долгом отдать драгоценную находку государству. Почёт, известность, сенсационные публикации в центральных газетах, интервью по радио и телевидению... Честно говоря, всё это меня мало прельщало, хотя какое-то удовлетворение могло доставить. Я понимал, что, оказавшись в домашних «запасниках» банкира, картина на долгие годы, а может быть и навсегда, исчезнет для человечества...

   Все же, не выдержав искушения, я вышел на очередной станции метрополитена, присел на скамейку и развинтил тубус... Но, о Боже! Что это? Передо мной был вовсе не Ван Дейк! Какой-то пейзаж с озером и утками... Неужели Садиков всех нас облапошил, подсунув вместо шедевра свою собственную картину? Ну и ну! Вот так номер!

   Я расстелил небольшое полотно прямо на скамье и, не обращая внимания на любопытных, стал внимательно рассматривать. Когда я убедился, что это работа Садикова, настроение мое улучшилось. Во всяком случае, я спокойно вручу картину «заказчику». Прямо завтра, после работы, и отправлюсь к нему на дачу. Что с банкиром ничего страшного не произошло, я не сомневался.

   Следующий день у меня прошёл в рабочей суете. Я переделал кучу дел, накопившихся в издательстве за время моих командировок.

   Днём, когда я уходил на обед, ко мне зачем-то приходил студент с двумя своими приятелями. Жаль, что Никитин меня не застал...

   Потом мадам Горчакова, моя соседка по кабинету, сообщила, что звонила Стелла Викторовна Фиалкова и просила посетить ее апартаменты.

   Отложив оставшиеся дела на потом, я отправился на это свидание.

   Стелла в буквальном смысле обхаживала меня, пытаясь завладеть полотном прославленного художника.

   - Я служу не у вас. Полотно передам лично банкиру, - твердил я.
   - Он же всё равно отдаст его мне!
   - Это его дело.
   - Ну и поезжайте к нему! - не выдержала Стелла, указав мне на дверь.

   Через сорок минут я был на Павелецком вокзале, а еще через час вышел из электрички и направился прямо по путям в сторону переезда, где собирался свернуть на шоссе, ведущее к дачному кооперативу.

   Ещё в электричке у меня вдруг зародилась одна мысль, во многом авантюрная, но её всё равно необходимо было проверить.

   Возле небольшого железнодорожного строения с мощным прожектором на крыше я остановился и решил еще раз взглянуть на полотно.

   Достал из тубуса, развернул и стал внимательно рассматривать... Да, я не ошибся! На полотне отчетливо проступали отдельные участки старой записи, а по ним шел слой новой, сделанной Садиковым. Он искусно, как может делать только мастер, записал полотно Ван Дейка специальными легко смываемыми красками! Как я мог забыть об этой технологии?..

   Снова и снова вглядывался я в полотно и теперь уже не сомневался, что держу в руках именно то произведение, из-за которого разгорелся настоящий смертельный бой!

   Я не заметил человека, шедшего ко мне со стороны станции Барыбино, не слышал его шагов, да и не мог слышать, поскольку совсем близко громыхала электричка. Она должна была пройти как раз по тем путям, на которых стоял я, разглядывая картину.

   Все ближе и ближе электричка. Я хотел отойти в сторону, но чья-то тяжелая рука, опустившись на мое плечо, помешала мне это сделать.

   - Узнаешь меня? - спросил глухой голос, как будто с того света. - Тебе не уйти от возмездия!..

   Я вздрогнул. На меня смотрели глаза не человека, а маньяка-убийцы. Это был Фиксатый, которого я давно сбросил со счетов. Правильно, видно, говорил Марадона, что милиции он не по зубам...

   Электричка уже накатывалась на меня, оглашая окрестности предупредительным сигналом. Я сделал попытку сбросить руку Фиксатого и прыгнуть в сторону, но сильный толчок в спину бросил моё тело под истошно визжавшие от воздействия тормозных колодок колёса вагона.

  ...Я так и не понял, что произошло. Боли я не почувствовал, только какой-то чёрный провал в сознании, будто отключили свет. Затем произошло вообще что-то странное: я увидел чьё-то тело, распростертое возле рельсов, и каких-то людей, склонившихся над ним. О том, что это тело раньше принадлежало мне, я как-то и не подумал. Но зато обратил внимание на фигуру человека, быстро удалявшегося от места происшествия в сторону станции. «Это убийца Горбунов, который уносит картину Ван Дейка», - подумал я. Мне хотелось вскочить на ноги и бежать за убийцей. Однако в теперешнем моем состоянии делать это было совсем не обязательно. Стоило только пожелать, и я тут же окажусь рядом с ним. Но он этого даже не почувствует...

   Фиксатый бегом добрался до станции, купил билет и сел в первую же электричку, шедшую в сторону Москвы. Сойдя с электрички на станции «Коломенское», он спустился в метро и, подойдя к телефону-автомату, куда-то позвонил.

   - Картина, которую вы хотели получить, находится у меня. Можете приехать за ней по адресу Нагатинская набережная, дом 15, квартира 25. Да, я буду вас ждать ровно через час...

   Горбунов проехал на метропоезде одну остановку и вышел. Поднявшись наверх, он пешком отправился вглубь жилого массива. Минут через десять свернул к подъезду пятиэтажки.

   Я видел, как Семён входит в подъезд, поднимается на третий этаж и открывает ключом замок входной двери.

   В однокомнатной квартире, почти без мебели, Фиксатый снял пальто, прошел в ванную и тщательно вымыл руки. Вернувшись в комнату, он вытащил из тубуса картину и хотел уже ее развернуть, но помешал звонок в дверь.

   Фиксатый подошел к двери и осторожно заглянул в «глазок».
   - Кто там? - спросил он, видимо, никого не разглядев.
   - Вам телеграмма, - ответил мужской голос.
   - Входите, - сказал Семён и открыл дверь, но тут же, вспомнив, что телеграммы ему ждать не от кого, попытался быстро её захлопнуть. Увы, было уже поздно - в живот ему уперлось дуло браунинга.

   Марадона втолкнул Фиксатого в комнату.
   - Где картина? - спросил он, прикрывая ногой дверь.
   - Я же сказал, через час! - грубо ответил Фиксатый и тут же получил кулаком в челюсть, отлетев к самому дивану.
   - Ты что, сявка, хозяина не признал? На кого тявкаешь? - с плохо скрытой злобой прошипел Марадона. - Картину давай, падла!
   - Ладно, - согласно кивнул Семён, но тут же изловчился и выбил из руки Марадоны пистолет, а потом каким-то немыслимым приемом сбил его самого с ног.

   Схватив картину, Семён выскочил в коридор, влетел в ванную комнату и заперся там на задвижку.

   Марадона очухался довольно быстро, поднял с пола пистолет и ринулся в коридор.
   - Все, сявка, тебе крышка! - крикнул он и со всего размаха саданул ногой в дверь. То, что он увидел, его потрясло. Полотно буквально полыхало в ванне. А Фиксатый тупо смотрел на дело рук своих и что-то мычал себе под нос.
Марадона, с трудом переваривая случившееся, медленно поднял пистолет и выпустил в Фиксатого всю обойму. Он не видел, как в квартиру ворвались четыре милиционера. Он только услышал властный голос:
   - Брось оружие!

   Один из ворвавшихся был в гражданском, и я сразу признал в нём оперуполномоченного уголовного розыска, допрашивавшего меня в Вологде.

   - Чтобы сержант сдался без боя? На него это не похоже...- пронеслось в моём сознании.

   И точно! Марадона врезал милиционеру, пытавшемуся нацепить ему на запястье наручники, ударил головой в живот опера и бросился бежать. Пуля остановила его на лестничной клетке...
 
                Необычный посетитель

   За окном рабочего кабинета рассветало. Следователь транспортной прокуратуры Матвиевский прикорнул в кресле. Ему, наверное, снилось что-то неприятное, потому что он все время хмурил лоб.

   Буров встал из-за стола, потянулся. Эта ночь отняла у него много сил. Подойдя к умывальнику, он открыл кран и с наслаждением сунул голову под струю холодной воды. Тяжесть, давившая на виски, отступила, и он почувствовал себя в полной боевой форме.

   Приготовив кофе, Буров налил себе чашечку, сделал пару обжигающих глотков и вспомнил Скорина. Теперь, когда он совершенно точно знал основные приводные ремни, раскрутившие кровавую интригу в судьбе этого, в общем-то неплохого человека, ему стало жаль его. Скорин заигрался в чужие игры, глупо подставился и пропал. Не помогли ему ни специальная подготовка, ни жизненный опыт. Желание побольше урвать на сделке, связанной с продажей уникальных картин, довело его до печального,  но вполне логичного конца.

   Сев за стол, Буров придвинул к себе блокнот, взял ручку и записал для следователя несколько основных наводок:

   «I. Зима прошлого года. Убийство девушки. Дело ведёт вологодская милиция. Убийца Семён Горбунов (кличка Фиксатый).

    II. Лето прошлого года. Убийство в Вологде у гостиницы. Убийца кто-то из подручных журналиста Стрелкова (кличка Газетчик).

   III. Осень прошлого года. Убийство Стрелкова в Вашингтоне.

   IV. Перестрелка на стройплощадке у Четвертой градской больницы (2 неопознанных трупа. Один из них Иннокентий Серебров. Кличка Генерал. Убийца - Викторенко, по кличке Марадона).

   V. Трагическая смерть искусствоведа Скорина. К его гибели имеет прямое отношение Горбунов, по кличке Фиксатый. Он толкнул Скорина на рельсы под электричку.

   VI. Разборка на частной квартире в доме на Нагатинской набережной (2 трупа. Один - Горбунов. Его застрелил Викторенко. Второй - сам Викторенко. Его убил при попытке к бегству с места преступления старший лейтенант милиции Шебаршов».

   Оторвавшись от записей, Буров левой рукой потёр нос. Вроде бы основная цепочка событий указана. По ней можно определить события, предшествовавшие гибели Скорина и последовавшие после его смерти. Еще две ключевые фразы, и «исповедь окончена моя»...

   «Цель цепочки преступлений - овладение ранее не известной картиной Ван Дейка. Заказчик - банкир Мартынко». Ознакомьтесь...

   - Леонид Васильевич! - потрепал Буров Матвиевского за плечо. - Проснитесь!
   - Что?.. Ах да! Прошу меня извинить, Виталий Севастьянович! Так на чём мы остановились?
   - Хочу предоставить вам кое-какие данные по интересующему вас делу, - официальным тоном проговорил я.
  - Так, так, интересно!
 
   Попрощавшись, Матвиевский ушел, пообещав вскоре позвонить.
Но позвонил он мне только через месяц и с грустью в голосе сообщил, что дело о смерти искусствоведа Скорина закрыто вышестоящей инстанцией. Вердикт по нему остался прежним: «Скорин погиб из-за собственной неосторожности, угодив под колеса электропоезда...». Да и на Мартынко компрометирующих материалов собрать не удалось. К тому же и собирать-то их было не на кого, так как он, после покушения на его жизнь, окончившуюся взрывом его «линкольна» и ранением шофера, тут же укатил в длительное зарубежное турне.

   - Остальные данные абсолютно подтвердились, - «обрадовал» меня в конце разговора Матвиевский и дал отбой.

   Летом, находясь в Санкт-Петербурге, я отыскал мастерскую художника Садикова. От домработницы, присматривающей за мастерской, узнал, что недавно к ней приходил молодой парень спортивного типа, назвавшийся Павлом Никитиным. Он принёс общую тетрадь, в которой находились записи Садикова. Она показала мне эту тетрадь. Именно ее я «видел и читал», когда пытался разобраться в деле Скорина.

   Поблагодарив домохозяйку, я оставил ей свою визитку, попросив передать её художнику Садикову, когда он вернётся из своей длительной «творческой командировки» в Америку. Только когда это будет? Да и будет ли вообще? В России сейчас художнику жить трудно...