Синдром Герды. Вторая

Я убил своего отца.

Охренеть можно, как просто это написать. Гораздо проще, чем жить с последствиями, как бы банально это ни звучало.

Мне всегда казалось, что если я останусь нормальным человеком, научусь терпению и смирению, то рано или поздно жизнь меня за это вознаградит. В конце темного коридора появится свет, так говорят? Хрен там. С каждым годом вокруг становилось только темнее, и тьма эта в итоге сожрала меня так же, как когда-то сожрала моего отца. Этого ублюдка.

Сколько я себя помню, мы не были близки. Отец проводил большую часть дня в своей комнате на втором этаже, постоянно молчал и пару раз в неделю уходил на несколько часов туда, откуда возвращался полностью обессиленный, словно даже постаревший на пару лет. Мать помню плохо. Она ушла, когда мне было три. На языке отца слово «уйти» было вполне уместным синонимом слова «умереть». Он искренне считал, что она умерла лишь потому, что была слабой бесхарактерной женщиной, предавшей его. Говорил, что мать просто сдалась. Он вообще много чего говорил. Наверное, поэтому я до сих пор продолжаю метаться между «он этого заслуживал» и «Боже мой, что я наделал».

Чего я сейчас по-настоящему хочу, так это чтобы брат встретился со мной и чтобы нам наконец удалось поговорить. Или он хотя бы смог прочитать эту тетрадь, если я не наберусь смелости рассказать ему все сам. Если брат узнает, что происходило со мной с самого начала, с того дня, когда он решил уйти, в его глазах промелькнет понимание, которого мне так не хватает. «Я сделал бы так же, ты не виноват». Я почти уверен, он скажет именно это, и мне в тот же миг станет легче. Больше не придется марать бумагу, чтобы понять, мог ли я всего этого избежать.

Я до сих пор иногда оказываюсь в той ночи, много лет назад, и словно наблюдаю за собой со стороны. Тридцать первое августа. Маленький я лежу в кровати и думаю, как бы отвлечь себя от мыслей о голоде. Ворочаюсь до двух часов ночи, перебирая в голове все возможные и невозможные блюда, которыми хочу набить живот, и краем одеяла вытираю подступающие слюни. Особенно ясно представляю себе белый торт с кремовой цифрой десять. Такой мне обещали. Столько мне исполнялось на следующий день.

В полной тишине вдруг слышу скрежет и шуршание. Кажется, что это крысы завозились на чердаке. Отец всегда говорит, что если я буду вести себя плохо, там, врать или поздно ложиться спать, то крысы прогрызут потолок, упадут мне на лицо и сожрут веки и язык, чтобы я больше никогда не мог закрыть глаза или солгать. Так жертвовать своим языком сегодня я не хочу, иначе не смогу попробовать торт, поэтому вжимаюсь в подушку и изо всех сил зажмуриваюсь, притворяясь, что сплю. Но звук становится громче, и я понимаю, что это вовсе не похоже на крыс. Смахиваю следы воображаемых лапок и укусов с лица, встаю с кровати и на цыпочках крадусь по ледяному полу в коридор, чтобы заглянуть в спальню старшего брата.

Он уходит. Он правда уходит, как и обещал отцу во время последней ссоры. Я не помню, чтобы они хотя бы раз кричали друг на друга раньше.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я специально громко.

– Заткнись, – шипит Бобби, продолжая запихивать вещи в жерло уже и так раздутой до предела сумки. Рядом лежит скомканная одежда и паспорт. Брат мечется по комнате и бросает на кровать все, что попадается под руку. Затем подходит к окну, нащупывает тайник под деревянным подоконником и достает оттуда маленькую коробку с отцовскими таблетками. Вытряхивает ее содержимое на плед, но вместо бело-желтых пилюль сыпятся монеты и свернутые в трубочку купюры.

– Он просто болеет! – Я уже кричу, как сумасшедший, и набрасываюсь на него с кулаками. – Ты не можешь нас бросить, не можешь уехать!

Но Бобби продолжает собираться все быстрее, шикая: «заткнись, закрой свой рот!», и отталкивает меня. Я почти падаю, но в последний момент удерживаю равновесие, ухватившись за кровать, и тогда резко вырываю из-под его вещей плед, как фокусник срывает скатерть с заставленного стола. Но мой трюк не удался, и вместе с пледом на пол летит все его тряпье, документы, деньги. Монеты звенят на весь дом целую вечность, а я стою с открытым ртом в полном ужасе от того, что мне хватило глупости это сделать. Звон наконец утихает, и кажется, что я оглох. Только что время рассыпалось вместе с монетами по полу, закатилось под шкаф, потерялось там навсегда, и вот в нашей вселенной не существует больше ни минут, ни секунд.

Тело пронзает страшная боль, я начинаю задыхаться. Не сразу осознаю, что это Бобби повалил меня на кровать и заломил руки за спину. Не как раньше, когда мы дрались понарошку, а по-настоящему – до странного щелчка, после которого в глазах все плывет. Губы жжет от удара о деревянную спинку кровати, я чувствую вкус крови и хочу закричать, но не могу – он зажимает мне рот ладонью, а коленом давит на спину так, что я не могу пошевелиться.

– Если ты издашь еще хоть звук, – шипит он, – я задушу тебя подушкой. Кивни, если понял.

Я осторожно киваю, насколько позволяют окаменевшие от боли мышцы, но он продолжает меня держать и вслушиваться в тишину, как напуганное животное прислушивается к шагам в темном лесу. Мы оба даже не дышим. Скрип половиц, неторопливые шаги, стон старых пружин отцовского дивана. Ничего из этого. Комната расплывается и троится сквозь калейдоскоп подступающих слез. Я по-прежнему послушно не издаю ни звука. Бобби шумно выдыхает и шепчет мне на ухо:

– Он не болеет. Он сходит с ума. И нас тянет за собой на дно, пока ты, маленький уродец, продолжаешь его защищать, но я не останусь здесь больше. Ни одного дня с тобой и этим поехавшим старикашкой.

Киваю еще раз, и в это мгновение боль отступает. Чувствую, как кровь снова разливается по телу и как покалывают онемевшие руки. Вдохнуть глубоко не получается, я стараюсь проглотить подступающий кашель. Бобби зло вытирает рукавом кофты глаза, садится на пол и собирает раскиданные вещи, в спешке бросая их обратно в сумку, затем отряхивает от пыли выцветшие старые джинсы и, полностью собранный, идет к выходу.

– Пожалуйста… – говорю я, когда снова могу вдохнуть, – я хочу с тобой.

Бобби замирает прямо у двери, но не поворачивается. Сжимает кулаки, дергает плечом, поправляя лямку сумки, и долго качает головой, будто договаривается о чем-то с самим собой. Но в конце концов уходит, пока я лежу на его кровати среди недостойных побега вещей. До самого утра мне снится, как крысы едят мой белый торт с цифрой десять, а я только смотрю на их испачканные в креме лысые хвосты и рыдаю, не в силах им помешать.



***

– Вы уверены, что это он?

– Мы сравнили со стоматологическими картами. Пломбы, коронки, прикус, особенности зубного ряда. К сожалению, совпадения очень убедительные. Но вы можете посмотреть еще раз и сказать, если что-то заставляет вас сомневаться.

Джозеф Кертис стоял, склонившись над секционным столом, и прижимал к носу платок. Он не выглядел как человек, которого ранним утром неожиданно вырвали из дома в морг на опознание. На нем был дорогой синий костюм, слишком теплый для лета в Джорджии, галстук в темно-синюю полоску и белоснежная рубашка. Волосы он обильно залил гелем и аккуратно зачесал назад. Его одеколон перебивал даже въедливый запах формалина и разлагающейся плоти, с которым старая вытяжка так плохо справлялась.

Молли сидела на стуле в дальнем углу комнаты и молча наблюдала за тем, как Джозеф внимательно рассматривает своего покойного отца. Вернее, то немногое, что от него оставалось. Есть люди, которые просто «спят» после смерти. На их лице не читается ничего, кроме умиротворения, – их путь окончен, и они наконец имеют право отдохнуть. Но есть тела безобразно и бесповоротно мертвые. Прямо как тело Фредерика Кертиса. Белая простыня накрывала его по плечи. Там, где должны быть руки и ноги, под тканью не было ничего. По правилам все остальное лежало в соседней секционной, как часть другого, еще неопознанного человека. Чем дольше Молли всматривалась в эту пустоту, тем больше становилось не по себе.

– Да, это его татуировка. Но лицо. Я могу просмотреть… все остальное?

– Боюсь, что это все, что у нас сейчас есть.

– Понятно, – ответил Джозеф, и, громко сглотнув, снова склонился над телом, чтобы рассмотреть его внимательнее. Хотя куда внимательнее, было неясно. Они и так провели в секционном зале уже хренову кучу времени.

Детектив Хюгге начинала нервничать. Она подняла глаза на Чарли, а тот в свою очередь не сводил глаз с младшего Кертиса. Не из-за подозрений. Как медэксперт он просто привык, что люди в этом помещении имели ужасную привычку разбивать голову о кафель, валиться в обморок без предупреждения, и следил за ними. Человек еще говорил, но взгляд становился стеклянным, дыхание сбивалось, и на долю секунды раньше, чем он понимал, что теряет сознание, его колени едва заметно расслаблялись. Именно это сейчас и произошло. Чарли шагнул вперед и ухватил Джозефа под локоть прежде, чем тот начал падать.

– Прошу прощения, – сказал Чарли, – нам пора заканчивать.

– Все нормально, – вяло ответил Джозеф, – я сам настоял на опознании. Да. Это он. Я уверен.

– В таком случае, примите наши соболезнования. Пройдемте в коридор, я принесу воды.

Все еще удерживая Кертиса, Чарли посмотрел на подскочившую с места Молли и кивком указал ей на дверь. Они вышли из секционного зала, и Джозеф сразу же рухнул на металлические сидения, ослабил тугой галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Он взял из рук Чарли пластиковый стакан с холодной водой, сделал несколько глотков и уставился в пол, переводя дыхание. Медэксперт ушел обратно в зал. Через пару минут Молли услышала, как за дверью загремели по неровному кафелю колеса каталки. Молли сидела рядом с Джозефом и слушала, как его прерывистое дыхание постепенно выравнивается, и через пару минут негромко спросила:

– Все в порядке?

Наверное, не существовало в эти моменты вопроса глупее и неуместнее. Самая сложная часть работы в отделе убийств. Не перестрелки, не вооруженные облавы или многочасовые допросы поехавших маньяков, а вот эти первые разговоры с родственниками погибших в стенах бюро судебной экспертизы. Когда человек на столе еще не успевает превратиться в уголовное дело, и ты вроде как теперь несешь ответственность за него, обещаешь скорее найти обидчиков и наказать их по всей строгости закона, но в душе сам ощущаешь себя палачом. Дальше, конечно, родственникам будет проще. Мозг рано или поздно адаптируется к новой реальности. Или хотя бы седативные препараты начнут работать. Но сначала все равно придется поговорить с близкими убитого в первый раз. Это неизбежно.

Молли думала о том, что Лиам в их паре справлялся с этим намного лучше. Был более понимающим и эмпатичным, что ли, не перескакивал резко с сожалений и утешений на вопросы по делу. В целом хорошо понимал, в отличие от нее, когда человек правда пришел в себя и готов говорить, а когда держится из последних сил.

– Да, вполне, – с притворной твердостью в голосе ответил Джозеф, – просто стало душно и… меня, конечно, предупредили, но я все равно не ожидал увидеть такое, когда вы позвонили.

– Мне будет нужно поговорить с вами в ближайшее время о вашем отце, – все-таки протараторила Молли. Снова слишком рано. Черт возьми, вот же идиотка.

– Конечно. Я понимаю, – Кертис протер рукой лицо, выпрямился и заговорил чуть увереннее. – Но боюсь, что я вряд ли могу быть вам полезен. Я понятия не имею, чем он жил последнее время, кто мог это сделать, были ли у него враги и все такое, что вы там обычно спрашиваете. Мы не общались примерно последние полгода.

– Почему?

– Отец крайне тяжелый человек, – Джозеф покачал головой, – упертый, не желающий никого слушать. Его интересует только то, как он выглядит в глазах окружающих. В смысле… интересовало. И в последнее время… – он замолчал, подбирая слова. – Да с ним даже разговаривать было невозможно, понимаете? Нам оказалось проще прервать с ним все контакты, чем каждый раз доводить друг друга.

– Вы говорите о его публичных выступлениях и благотворительности?

– Благотворительность? – усмехнулся он вдруг. – Так это называют теперь в прессе.

– Что вас так удивило?

Кертис поджал губы, затем поправил рубашку и обратно туго затянул галстук. Его состояние выдавало только по-прежнему бледно-зеленоватое лицо.

– Послушайте, – сказал он, посмотрев на Молли почти с сожалением, – неизвестность людей не всегда пугает. Иногда она их злит. Поэтому они начинают придумывать детали и версии там, где им на самом деле не известно ничего.

– Журналисты пишут, что вы поругались с отцом из-за наследства, – сказала Молли. Она несколько раз крепко сжала кулаки, чтобы укротить дрожь в пальцах. Последствия очередной бессонной ночи. – Говорят, что он выписал вас из завещания, а все средства перечислил на счета разных фондов.

– Вы правильно поняли мою мысль, детектив.

– Так это не правда?

– А это уже допрос? – Джозеф вдруг широко улыбнулся, обнажив кафельно-белые зубы. Эту улыбку Молли видела на обложках книг, которые Кертис младший издавал. Он был автором нескольких бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс» и в прошлом году даже вошел в шорт-лист крупной литературной премии со своим последним романом о молодом парне-музыканте, потерявшем слух. Или что-то в таком духе. В любом случае, подобные книги Молли не читала. Она называла их «слезодавилками» и была убеждена, что их пишут те, у кого слишком много свободного времени на размазывание по бумаге неправдоподобных страданий несуществующих людей.

– Репортеры с нас с вами не слезут ближайшие недели, – сказал он вдруг, снова помрачнев.

– Уже дежурят у департамента.

– Поэтому я должен предупредить, что в участок приеду с адвокатом. Я не хочу скандалов перед выходом новой книги, а это дело просто отвратительно пахнет. Во всех смыслах. Не подумайте ничего такого, я просто уважаю свои права, и не хочу, чтобы наш разговор продали журналистам. Я расскажу все, что потребуется, и надеюсь, что вы, в свою очередь, найдете того, кто сделал это с отцом.

– Конечно, – кивнула Молли.

Она поняла, что спрашивать сейчас что-либо еще – бесполезно. Допрашивать Джозефа сейчас детектив не имела права, а его адвокат наверняка очень умный и хитрожопый тип, который вечером ездит на машине без крыши, потому что днем размазывает полицейских, как сопли об обои. Перепроверяет каждую секунду в записи допроса, вырывает из контекста куски, которыми потом кидается в присяжных и превращает любую неточность в протоколе в повод сгрести деньжат с системы правосудия.

Джозеф встал, пару секунд постоял на месте, проверяя, не кружится ли мир вокруг, вежливо попрощался с Молли и доктором Скоттом, убедив их, что помощь ему не нужна, и он вполне способен самостоятельно добраться до выхода и поймать такси. Детектив слышала, как по коридору раздается стук его уверенных торопливых шагов.

Она прошла в противоположное крыло, где располагался выход для сотрудников. Многие из них только начинали свой рабочий день, носились мимо с документами и папками, смеялись между собой, обсуждая планы на выходные. Только в этой части бюро судмедэкспертизы округа Фултон можно было смеяться и разговаривать в полный голос, не боясь случайно осквернить горе приходящих сюда людей. В этом гуле Молли наконец отвлеклась от мыслей об обезображенных телах. Она подошла к вендинговому автомату, но ее любимый слот под номером сорок два был пуст. Неудивительно. «Роки Роуд» была единственной нормальной шоколадкой на фоне всего этого приторного дерьма, и ее разбирали сразу же.

– Скотство, – выругалась Молли и ни с чем направилась к выходу.

На улице было гораздо свежее, чем вчера: помог вечерний дождь. В футболке без рукавов было даже прохладно, и легкий ветер облизывал плечи, пока Молли сидела на ступенях бюро. Она крутила в руках прозрачную зажигалку, на дне которой плюхались последние капли сжиженного газа. Через час в отделе убийств начнется разбор полетов по Кертису, и ей, как старшему детективу по этому делу, нужно было что-то сказать перед сержантом и остальными. Прошли почти сутки с момента, как нашли тело. Самые важные часы в любом расследовании, когда убийцы понимают, что игра началась, и жгут одежду, выбрасывают в реки улики или покупают билеты в Бангладеш в один конец. Лиам всю ночь проверял ближайшие к месту преступления камеры, но без толку: мусор из-за забастовки теперь вывозили не чаще, чем раз в неделю, все пакеты растаскивали крысы, вороны или бездомные. Проследить, кто и когда выбросил человеческие останки было просто невозможно.

Трехчасовой допрос свидетеля, нашедшего руку, почти ничего не дал. Заплетающимся языком он сказал только, что его зовут, «Мэттью, мать вашу перемать», ничего он не видел, часы никакие не брал, а просто вызвал копов, чтобы они сами разобрались с этим дерьмом. И вообще, никакой он не бездомный, а снимает комнату с двумя приятелями на юге, а рядом с местом обнаружения тела просто находится склад, где Мэттью работает и выкидывает за собой мусор после каждой ночной смены, и лучше бы копам отпустить его прямо сейчас с миром, пока он не заблевал к чертям всю допросную. Свидетеля решили пригласить позже, когда он будет хотя бы немного внутри своего сознания, и затем на служебной машине доставили домой, крайне вежливо порекомендовав быть в поле зрения полиции ближайшее время.

Когда Лиам и Молли на автомойке все-таки избавились от следов присутствия Мэттью на заднем сиденье, было уже за полночь. Лиам подбросил сестру до квартиры, посоветовав ей больше отдыхать и меньше думать, и даже обнял, неловко потянувшись через ручник. Молли подумала, что, наверное, правда последнее время выглядит не очень. Нужно было бы лечь, но сон не приходил. Вместо этого она опять до утра сидела за ноутбуком, раз за разом воспроизводя записи с другого, более важного для нее допроса, пытаясь понять, в какой именно момент все в том деле пошло наперекосяк.

Убийство сотрудников отдела убийств. И такое случалось. Но Молли не покидало ощущение, что она что-то упустила, и это что-то раз за разом ускользает из ее головы в самый последний момент. Словно мушки, что плавают перед глазами и прячутся, как только переводишь на них взгляд. Голос Гарри Миллера в наушниках стал превращаться в бессмысленный белый шум. От упоминания Сильвии и Томаса больше не наворачивались слезы. Молли смотрела на звуковые дорожки на экране, и ее губы беззвучно шевелились, уже наизусть повторяя каждую реплику снова и снова, в надежде на то, что картинка вот-вот сойдется. Фотографии, отчеты, улики – все вдруг выстроится в одну логическую цепочку и замкнется. Часть Молли была уверена в этом. Но другой части казалось, что она ест собственный хвост, и совсем скоро от детектива не останется ничего, кроме покрасневших глаз и дрожащих пальцев.

– Ты что, спишь?

Молли вздрогнула, услышав среди помех мыслей чужой голос. Чарли стоял рядом, чуть ссутулившись, как всегда, когда говорил с ней. На его предплечье висел сложенный белый халат.

– Ты меня напугал.

– Прости. Но я честно несколько раз пытался тебя позвать.

Молли подвинулась, освобождая место рядом с собой на и без того пустой ступеньке, и Чарли сел рядом, обхватив руками острые колени.

– Он такой странный. Тебе не показалось? – спросила она.

– Может, он в шоке. А еще и личность творческая, они все немного… – он постучал по виску пальцем.

Молли кивнула. Она тоже успела подумать об этом. Возможно, стоя у стола, Джозеф уже придумывал сюжет для своего очередного бестселлера.

– Что с остальными частями?

– Я все написал в отчете.

– А я не успела прочитать.

Чарли закатил глаза, но все-таки сказал:

– Предварительно, трое взрослых мужчин. Отпечатки с рук уже отправили на экспертизу, может, произойдет чудо и они будут в базе. Там так кожа высохла, что пришлось вводить физраствор и снимать чернилами вручную.

– А ноги?

– Ничего. В смысле, ни татуировок, ни шрамов, просто не на что опираться. Только искать все остальное.

– Время смерти?

– Кертис – дня три-четыре назад. По конечностям определить сложнее. Ты знаешь.

– Твою мать, – Молли опустила голову на колени и протяжно выдохнула. – Ты испортил мне настроение с самого утра.

– Как обычно.

Ветер продолжал усиливаться. Молли сидела и чувствовала, как мерное шуршание листьев начинает ее убаюкивать, как глаза закрываются сами собой. До собрания оставалось минут сорок, но она никак не могла заставить себя поднять голову.

– Я слышал, – сказал вдруг Чарли, – что Миллер умер в больнице.

– Да. Не приходя в сознание. Уже весь город слышал, – ответила она тихо, – мы ждем заключение.

– Думаешь, оно что-нибудь изменит?

– Его убили в изоляторе, Чарли. Он не пытался покончить с собой, он просто что-то мог рассказать, и его убрали прямо перед судом.

– Опять ты решила, что права, еще до того, как у тебя появились доказательства, – сказал Чарли, но тут же пожалел об этом.

– Потому что это моя работа, – ответила она уже с нескрываемым раздражением. Эта интонация последние долгие месяцы просачивалась между ними в конце любого, даже самого безобидного разговора. Когда ты однажды уже испугался себя и слов, которые в порыве гнева можешь сказать тому, кого любишь, и теперь из последних сил держишь рот на замке. Молли подумала, что Чарли чувствует то же самое, поэтому не стал ничего отвечать. Он сидел и кусал внутреннюю сторону щеки. Как делал каждый раз, когда злился или нервничал. – Когда у нас суд?

Он задумался на мгновение, словно и правда не мог вспомнить.

– В следующую субботу, – он посмотрел на нее, – не передумала?

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

– Хорошо.

– Ты заберешь Роя на выходные?

– Я… – Молли замолчала на полуслове. Отец всегда учил ее не давать обещаний, которые не можешь выполнить. Этот урок она освоила хуже всего. – Я постараюсь. Правда. Я приеду завтра.

– Знаю, что ты уже с головой внутри нового расследования, но я не хочу смотреть на его надутое лицо в очередной раз и оправдываться. Он, вообще-то, уже научился драться.

– Ты настолько успел ему надоесть?

– Я думаю, ему надоел дед. Последние дни у меня какой-то адский завал, и отец сидит с Роем целыми вечерами.

– И чему Филипп его учит? Играть в шахматы и читать библию? – улыбнулась Молли.

– Наверное, – Чарли улыбнулся в ответ, – Рой сегодня даже спросил, можно ли ему со мной в больницу. Говорит, хочет быть как я, когда вырастет.

– О, ты польщен?

– Я? Я в ужасе.

Они засмеялись, и Молли захотела уехать прямо сейчас, попрощаться на хорошей ноте, как будто все снова стало легко, и сама не поняла, зачем спросила:

– Он пытался узнать, почему мы теперь… живем вот так?

– Естественно, – улыбка в его глазах тут же потухла.

– У меня еще нет.

– Я сказал, что мама и папа его любят. А все остальное он поймет, когда станет старше.

– Это первое, что выдал «гугл»?

– Охренеть. А что еще сказать пятилетнему ребенку? – возмутился Чарли.

– Правду. Что его папаша – упрямый козел.

– Вот уж спасибо. – он покачал головой, но засмеялся снова.

– Всегда пожалуйста.

Молли посмотрела на экран телефона. Двадцать пять минут, и собрание начнется. У нее на руках по-прежнему не было ничего, кроме плохих новостей.

– Мне пора. – Молли встала со ступеньки и отряхнула брюки от пыли. Чарли поднялся следом и громко хрустнул затекшей спиной. Они посмотрели друг на друга, и Молли увидела, как он постарел. Раньше люди не могли поверить, когда слышали, что доктору Скотту уже стукнуло сорок два, но теперь он выглядел точно на свой возраст. Ей казалось, что Чарли ждет, что она скажет что-нибудь еще. Или хочет сказать что-то сам. Но он только достал из кармана шоколадку и протянул ей. «Роки Роуд».

– До встречи, детектив, – сказал Чарли.

Молли только растерянно кивнула ему в ответ. Медэксперт, накинув на плечи халат, поднялся по ступеням, скрывшись в здании бюро.