Круг Книга вторая черновик!!!

Работа над данной книгой ведется.
ПРОЛОГ

Утро в Гиблых горах началось с чая и вопроса. Отшельник, как всегда, заварил свой фирменный чай, а Ренни усердно медитировал пытаясь уловить ауру камня, лежавшего перед ним.

— Что ты чувствуешь? — спросил Отшельник, как спрашивал каждое утро уже три месяца подряд.

Ренни, не открывая глаза, потянулся тем чувством, которому пока не было названия — тем, что позволяло видеть не глазами, а чем-то другим, спрятанным глубже, к Отшельнику. Перед ним, скрестив ноги у костра, сидел старик. Его аура была привычной: ровное золотисто-серое марево, спокойное, как озеро в безветренный день. Немного усталости по краям. Немного иронии — впрочем, ирония у Отшельника чувствовалась всегда, даже когда он молчал.

— Вы спокойны, — сказал Ренни. — Немного не выспались. И думаете о завтраке, а не об уроке.

— Наглец, — фыркнул Отшельник без всякой обиды. — Но верно. Продолжай.

— Я тут с камнем занимался, если вы не заметили. — Сказал Ренни.

— Твой друг никуда не уйдет, бездельник! — сказал старик, а может и не старик, и мягко улыбнулся уголками рта.

Ренни расширил чувство дальше — за пределы пещеры, за перевал, туда, где начинались Мёртвые Земли, которые теперь были совсем не мёртвыми. Он научился находить ауры на расстоянии: птиц, зверей, изредка — путников на дальних тропах. Это было похоже на то, чтобы слушать множество разговоров одновременно и выбирать из них один голос.

Сегодня что-то было не так.

Не громко. Не резко. Просто — не так, как обычно. Будто в привычную музыку мира вплелась одна фальшивая нота, настолько тихая, что почти терялась среди остальных. Ренни невольно напрягся, что не ускользнуло от Алларика. Ренни еле заметно повернул голову на восток...

— Стой, — сказал он вслух, хотя обращался больше к себе.

— Что? — Алларик насторожился.

— Не знаю. — Ренни нахмурился, пытаясь найти источник. — Что-то… далеко. На востоке. Как будто кто-то дышит после того, как долго не дышал.

Отшельник стал серым, как туча, и резко сказал.

— Покажи мне.

Ренни взял его за руку — так, как учил сам старик, — и попытался передать то, что чувствовал. Отшельник закрыл глаза. Долго молчал.

— Врата, — сказал он наконец. — Или что-то рядом с ними.

— Статуя? — спросил Ренни, и голос его дрогнул. Все знали, что стоит у Врат, застывшее навеки — или не навеки.

— Не знаю, — тихо ответил Отшельник. — Три месяца там было тихо. Мёртвая тишина, в самом буквальном смысле. А сейчас…

Он не закончил.

Кварк, гаргулья, дремавшая на уступе снаружи, вдруг сорвалась с места без всякой команды — не для того, чтобы поохотиться, не для того, чтобы размять крылья. Она просто взлетела и застыла в воздухе, глядя на восток, издала звук, которого Ренни никогда от неё не слышал: не крик, не рык — что-то среднее, тревожное, почти жалобное.

— Даже она чувствует, — пробормотал Отшельник, вставая и отряхивая куртку от золы. — Плохой знак, когда пугается тот, кто обычно пугает других.

— Что нам делать?

Старик посмотрел на восток — туда же, куда смотрела гаргулья, туда же, куда тянулось странное, тревожное чувство Ренни.

— Пока — ничего. Заварим ещё чаю. Подумаем. А потом, — он вздохнул, как человек, предчувствующий долгую и хлопотную работу, — напишем письмо. Тому, кто умеет разбираться с тем, что вылезает из-под земли.

— Ивану?

— Ивану, — подтвердил Отшельник. — Он терпеть не может, когда его отвлекают от спокойной жизни. Значит, самое время его отвлечь.

Он выдавил улыбку — привычную, чуть насмешливую, — но в глазах его, обычно молодых и ясных, на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх. То же самое, что три месяца назад Ренни видел в глазах Вейкко, когда великан впервые за много лет заговорил о войне не как о прошлом, а как о том, что может вернуться.

Восток молчал. Но это было такое молчание, которое наступает незадолго до урагана.


Глава первая

Три месяца тишины, или Отставка вора

В которой Иван учится быть кем-то другим, письмо находит адресата в самый неудобный момент, а Гримар произносит слово «нет» так, что оно звучит как приговор.

1. Советник, или Скука как искусство

Иван обнаружил, что быть героем — это, в основном, очень скучно.

Три месяца назад он спас мир. Об этом до сих пор пели в трактирах Туманного Предела — правда, с каждым разом песня становилась всё более приукрашенной, и в последней версии, услышаной им на прошлой неделе, он лично побеждал Морвейна в рукопашной схватке, а камень испускал луч, способный прожечь гору. Реальность была куда скучнее: он открыл дверь и произнёс слова из свитка. Но кто станет петь баллады про человека, который просто вовремя прочитал вслух?

Сейчас он сидел в Шпиле Совета — не как пленник, не как вор, а как советник. Формально. На деле это означало, что раз в две недели его вызывали, чтобы спросить мнение по вопросу, который уже решили без него, а потом отпускали пить чай с матерью.

— Ты выглядишь так, будто тебя пытают, — заметила Мизельна, наблюдая за его лицом во время очередного доклада Карла о свойствах остаточной магии в почве.

— Я стараюсь выглядеть заинтересованным, — признался Иван. — Получается плохо?

— Получается ужасно. Хуже, чем у Прохора на утренних молитвах.

— Я всё слышу, — подал голос Прохор с другого конца стола, не отрываясь от свитка.

— Да кто бы сомневался! — попытался сострить Иван. Но Прохор поднял на него взгляд и выражение его лица не сулило ничего хорошего. — Пардон! Ошибочка вышла, да вы не отвлекайтесь, мы тут о своем... о-о-о... женском! — от последнего слова Мизельна прыснула смехом и зажала рот ладонью. Мелиадор и Гримар поперхнулись вином. Прохор побагровел, но остался на месте бросив лишь одну фразу.

— Понаберут, понимаешь ли...

Заседание тянулось ещё час — что-то про торговые пути, восстановление деревень, распределение магов-целителей по провинциям. Всё важное. Всё нужное. Всё то, от чего у Ивана сводило челюсти зевотой.

Когда наконец объявили перерыв, он выскользнул в коридор с прытью человека, вырвавшегося из плена. И отходя медленно, спиной вперед, от массивных дверей зала заседания он ждал, что двери раскроются и его опять потащат в этот ужасный зал. Но когда за его спиной раздался голос, Иван взвизгнул и проделал в прыжке сложный кульбит.

— Тяжёлый день? — спросил Маркус, привалившись к колонне с видом человека, который дежурил тут не первый час.

Иван отдышался и сказал.

— Столько времени прошло, а я все никак не привыкну к твоим выходкам, Маркус! А в остальном, пожалуй все хорошо. Хотя... Карл двадцать минут рассказывал про то, как магия меняет цвет глины. Двадцать минут, Маркус! У меня глина в ушах теперь.

— Зато познавательно.

— Заметано, на следующее заседание идешь ты, прикрытие организую.

— Ну, уж нет, господин хороший, увольте от таких развлечений.

— Зато будешь всесторонне развит! Не так ли?

Они, смеясь и передразнивая друг друга, спустились во двор. Стражники у ворот приветствовали Маркуса кивком — за три месяца бывший разбойник стал капитаном городской стражи, и получалось у него это, к общему удивлению, весьма неплохо. Тарк, его заместитель, обучал новобранцев где-то в дальнем углу двора — судя по звукам, не слишком успешно.

— РУКУ ВЫШЕ ДЕРЖИ! — донёсся до них рёв, подозрительно знакомый по тональности.

— Это не Тарк, — сказал Иван.

— Это Гурк, — подтвердил Маркус. — Тарк попросил его помочь с фехтованием новобранцев. Три дня назад. Мы до сих пор не поняли, стоило это делать или нет.

Они подошли ближе. Огр, вооружённый деревянным мечом размером с небольшое бревно, демонстрировал стойку перед шеренгой перепуганных юнцов.

— ВОТ ТАК, — гремел он. — НОГИ ШИРЕ. СПИНА ПРЯМО. И ГЛАВНОЕ — НЕ БОЙСЯ, ЕСЛИ ТЕБЯ УДАРЯТ. Я ПОЛУЧАЛ ХУЖЕ. ОДНАЖДЫ МЕНЯ ПЫТАЛИСЬ СЪЕСТЬ.

— Кто?! — пискнул один из новобранцев.

— ДРУГОЙ ОГР. МЫ ПОМИРИЛИСЬ. ТЕПЕРЬ ОН ПРИСЫЛАЕТ МНЕ РЕЦЕПТЫ.

Иван не удержался от улыбки. Из всех, кто остался в Пределе, Гурк, кажется, единственный не изменился ни на волос — всё та же прямота, всё тот же капслок, всё то же простодушие, которое почему-то работало лучше любой дипломатии.

— Как рагу? — спросил Иван, когда огр наконец отпустил новобранцев на пятиминутный отдых.

— ХОРОШО ПРОДАЁТСЯ, — с достоинством ответил Гурк. — ВЧЕРА ГНОМЫ ПРИХОДИЛИ. ЦЕЛЫЙ ОТРЯД. СКАЗАЛИ, У НИХ В ГОРАХ ТАКОГО НЕ ГОТОВЯТ. Я ДАЛ РЕЦЕПТ. НЕ ВЕСЬ. САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ИНГРЕДИЕНТ ОСТАВИЛ СЕБЕ.

— Какой?

— ЛЮБОВЬ, — торжественно сообщил Гурк. — И ЕЩЁ НЕМНОГО ПЕРЦА. НО ГЛАВНОЕ — ЛЮБОВЬ.

— Романтично, — заметил Маркус.

— Я МНОГОГРАННЫЙ.

Они посмеялись, и на мгновение Ивану показалось, что жизнь наконец нашла для него подходящую форму: скучные заседания, вечера с друзьями, мать, которая больше не боится, что он не вернётся. Тихая жизнь. Заслуженная.

Именно в этот момент со стороны голубятни Шпиля донёсся отчаянный крик, и в небе, кувыркаясь, точно пьяная летучая мышь, показалась Кварк.

2. Письмо, или Как гаргулья не умеет летать по прямой

Гаргулья приземлилась — если это можно было назвать приземлением — прямо на бочку с водой у казарм, обрушив половину содержимого на ближайшего новобранца.

— Кварк?! — Иван бросился к ней. — Ты же живёшь у Отшельника. Что ты тут делаешь?

Гаргулья, отряхиваясь, протянула лапу с привязанным к ней свёртком пергамента — потрёпанным, с пятнами то ли грязи, то ли чая. Иван развязал верёвку. Почерк Отшельника — торопливый, с завитушками там, где старик явно спешил.

«Иван.

Не пугайся. Ну, ладно, немного пугайся — самую малость.

Ренни почувствовал что-то со стороны Врат три дня назад. Что-то, чего не должно быть. Мы думали, само пройдёт. Не прошло. Стало сильнее. Кварк отказывалась туда лететь — а она отказывается только от действительно плохих идей, ты же её знаешь.

Статуя. Ты понимаешь, о чём я. Она треснула. Не развалилась — треснула. Как яйцо, из которого что-то собирается вылупиться, и я очень надеюсь, что это не то, о чём мы оба подумали.

Приезжай. Один, если можно — незачем поднимать панику раньше времени. Захвати терпение и, если найдёшь, здравый смысл — у меня, кажется, кончился.

Твой Отшельник.

P.S. Ключ у меня тоже… ведёт себя странно. Расскажу при встрече. Не по переписке — мало ли, кто читает письма гаргулий.»

Иван читал письмо три раза, и с каждым разом буквы становились тяжелее.

— Что там? — спросил Маркус, заметив, как изменилось лицо друга.

Иван протянул письмо. Маркус читал долго, беззвучно шевеля губами на словах «треснула» и «вылупиться».

— Ну, — сказал он наконец. — Хорошая новость: ты скучал по хорошей трепке  слишком долго.

— Плохая новость?

— Статуя треснула.

— Спасибо, я читал.

Гурк, заглядывавший через плечо Маркуса всё это время, нахмурился так, что его лоб превратился в подобие вспаханного поля.

— СТАТУЯ. ЭТО ПЛОХОЙ КАМЕНЬ?

— Морвейн, — тихо сказал Иван. — Тот, кого мы победили. Отшельник пишет, что он… меняется.

— ОН БЫЛ ПЛОХИМ, — уверенно заявил Гурк. — ЕСЛИ ОН МЕНЯЕТСЯ, НАДЕЮСЬ, В ХОРОШУЮ СТОРОНУ. НО Я НЕ ВЕРЮ.

— Я тоже не верю, — сказал Иван, сворачивая письмо.

3. Разговор с Мизельной, или Слово, которое сказал Гримар

Он нашёл Мизельну в её покоях — она изучала карту, разложенную на столе, помеченную флажками там, где восстанавливались деревни.

— У меня письмо от Отшельника, — сказал он без предисловий, протягивая пергамент.

Мизельна читала медленно, и с каждой строчкой её лицо становилось всё более непроницаемым — то самое выражение, которое, по слухам, заставляло людей выкладывать все секреты без единого заданного вопроса.

— Ты веришь ему? — спросила она наконец.

— Я всегда ему верю. Даже когда не хочу.

— Тогда нужно собрать Круг. Немедленно.

Собрать Круг «немедленно» оказалось делом, растянувшимся на два часа — Туве, как выяснилось, испытывал новый сплав в кузнице и наотрез отказывался прерываться, пока металл не остынет «правильно». Когда все семеро наконец расселись за столом — впервые с тех пор, как Иван отказался занять восьмое кресло, — атмосфера в зале была тяжёлой, как перед бурей.

Мизельна зачитала письмо вслух. Тишина, наступившая после, звучала громче любого крика.

— Значит, началось, — произнёс Гримар первым. Голос его был спокоен — той особой, ледяной спокойностью, которая пугала больше любого гнева.

— Мы пока не знаем, что именно началось, — возразил Прохор.

— Не знаем детали. Но знаем суть. — Гримар поднялся, обошёл стол, остановился напротив Ивана. — Три месяца назад мальчик открыл дверь, которую запирали триста лет. Он сделал это из благих побуждений — я не спорю. Но дверь не спрашивает, из каких побуждений её открывают. Она просто открывается. И вот теперь то, что мы заперли вместе с магией, просыпается вместе с ней.

— Вы не можете знать, что это связано, — сказал Иван, чувствуя, как в груди поднимается что-то похожее на старую, знакомую защитную злость.

— Не могу знать наверняка. Но могу предполагать — на основании трехсот лет изучения того, что мы заперли. — Гримар посмотрел на Мизельну. — Я предлагаю немедленно закрыть Врата. Вернуть магию под контроль, пока мы не выясним, что происходит со статуей.

По залу пробежал ропот. Мелиадор, до этого молчавший, резко поднял голову.

— Закрыть Врата — значит забрать магию у всех, кто получил её три месяца назад. Урук, целители, земли, которые наконец зазеленели.

— Я знаю, чем это грозит, — отрезал Гримар. — Но что грозит, если мы не закроем их и трещина на статуе окажется тем, чем я думаю?

— Вы предлагаете отступить, — тихо сказала Мизельна, — от всего, за что мы боролись три месяца назад.

— Я предлагаю выжить, — ответил Гримар. — Мы уже совершали эту ошибку однажды — доверились доброй воле там, где нужен был контроль. Тогда это стоило нам триста лет Войны. Сколько будет стоить в этот раз?

Слово повисло в воздухе, и Иван вдруг с необычайной ясностью понял: это не спор о статуе. Это спор, который тлел с самого дня, когда он отказался от кресла в Круге. Гримар никогда не доверял решению, принятому мальчишкой-вором. Он терпел его три месяца. Терпение кончилось.

— Нет, — сказал Гримар, и это единственное слово прозвучало так весомо, что даже Карл перестал возиться со своими колбами. — Пока мы не узнаем правду — никаких решений. Никаких экспедиций к Вратам без санкции Круга. Это моё слово.

— Это не тебе решать в одиночку, — напомнил Прохор.

— Тогда голосуем, — отрезал Гримар. — Прямо сейчас.

4. Голос, или Как раскол начинается с одного слова

Голосование заняло меньше минуты и разделило зал на три части.

Гримар и Карл — за немедленное закрытие Врат. Прохор и Туве — против, за расследование без спешки. Мелиадор и Ваньёлоссэ — воздержались, потребовав больше данных. Мизельна, чей голос решал в случае равенства, долго молчала, глядя на карту, где флажки отмечали города, только-только начавшие дышать после трёхсот лет пепла.

— Мы подождём, — сказала она наконец. — Но подготовимся к худшему. Иван отправится к Вратам — тихо, без огласки — и выяснит, что происходит. С ним пойдут те, кому он доверяет.

Гримар не возразил вслух. Но взгляд, которым он одарил Ивана, сказал больше, чем любые слова: я запомню этот день.

Заседание закончилось так же тяжело, как началось. Когда Иван вышел из зала, Маркус уже ждал его в коридоре — судя по лицу, наслушавшийся достаточно через приоткрытую дверь.

— Ну как? — спросил он.

— Гримар хочет закрыть Врата. Мизельна хочет подождать. А я, кажется, снова иду к Вратам.

— Снова, — повторил Маркус со вздохом, в котором слышалась усталая обречённость человека, давно смирившегося со своей судьбой. — Знаешь, три месяца назад я думал, что моя жизнь наконец станет предсказуемой.

— Мне жаль тебя разочаровывать.

— Не жаль. — Маркус хлопнул его по плечу. — Просто предупреди заранее, если снова придётся драться с богами. Хочу успеть поточить меч.

— В этот раз, кажется, будем драться не с богом. С трещиной.

— Трещины иногда хуже богов, — заметил Маркус. — Из трещин обычно лезет что похуже.

Они замолчали, и Иван вдруг подумал о письме, которое лежало у него в кармане, потёртое и пахнущее чаем и тревогой. О статуе, которая три месяца стояла неподвижно, а теперь — трескалась. О ключе, который вёл себя странно.

О тишине, за которой обычно кто-то кричит.

— Собираем отряд, — сказал он. — Завтра выходим.

5. Тень на востоке, или То, что чувствовал Рагхаш

Далеко на востоке, в шатре, разбитом среди холмов, где орочьи кланы медленно, со скрипом, учились жить в мире, Рагхаш проснулся среди ночи от чувства, которому не мог дать названия.

Он вышел из шатра, вглядываясь в темноту в сторону запада — туда, где, как он знал, стояли Врата.

Что-то было не так. Далеко, на самом краю ощущений, будто зверь, потревоженный во сне, заворочалось что-то огромное и очень старое.

— Рагхаш? — раздался голос за спиной. Крагг, кутаясь в шкуру, стоял у входа в свой шатёр — с тех пор как их пути пересеклись в последний раз, они не стали друзьями, но лагерь был общим, и глаза у обоих были одинаково внимательными. — Ты тоже это чувствуешь?

— Чувствую, — тихо ответил Рагхаш. — Не знаю, что это. Но оно не спит уже.

Крагг долго смотрел на запад — туда же, куда смотрел его давний противник.

— Плохо, — сказал он наконец.

— Плохо, — согласился Рагхаш.

Впервые за три месяца они были согласны друг с другом.

Глава 2.

Сборы, или Как вор ищет слухи там, где их продают

1. Два письма
Дом на Медницкой улице засыпал поздно, а в эту ночь не заснул вовсе. Скрипнули под ветром ставни, осела в печи зола, где-то во дворе сонно звякнула цепь, и снова наступила тишина, вязкая, как остывающий воск, какая бывает только в последний час перед дорогой.
Иван сидел за кухонным столом, подперев голову кулаком, и смотрел на три предмета, выложенные перед ним в ряд, будто улики перед усталым судьёй. Письмо Отшельника — потрёпанное, в пятнах, пахнущее дымом костра, чаем и тревогой. Письмо Фёдора — старое, залоснённое на сгибах, потому что Иван перечитывал его столько раз, что бумага начала сдаваться, расползаясь по швам, как ветхая ткань. И камень — тёмный, неподвижный, лежавший чуть в стороне, с видом существа, которое всё слышит и ни во что не вмешивается.
— Только не начинай, — сказал ему Иван.
Камень, разумеется, не ответил. Три месяца он молчал почти всегда, лишь изредка отзываясь тёплым толчком где-то в глубине ладони, и Иван успел привыкнуть к этому молчанию, как привыкают к соседу за стеной: слышишь, что рядом кто-то живёт, и не лезешь с расспросами.
Он взял письмо Отшельника и в четвёртый раз провёл глазами по торопливым строкам, где завитушки то и дело наползали на слова. «Ключ у меня тоже… ведёт себя странно».
Тоже.
Слово сидело в письме, как заноза под ногтем. Иван не заметил бы его вовсе, если бы не знал Отшельника: тот не бросал слов зря. Человек, способный битых четверть часа объяснять, как правильно заваривать чабрец, не вставляет «тоже» между делом. Тоже, как что? Как треснувшая статуя. Как далёкое дыхание, о котором писал старик. Иван невольно коснулся груди, где под рубахой лежал камень. Тот молчал, но от слова «тоже» стало не по себе: если странность расползается по всему, до чего дотянулись Врата, почему бы ей не добраться и до камня?
Письмо Фёдора он получил три месяца назад из рук человека, чьего имени не знал до сих пор. Старик на поляне, посох со змеиной головой, тишина, слишком выверенная для настоящей. Исчез он так, как исчезают только скверные актёры и очень хорошие маги, и Иван по сей день не решил, к которой из двух категорий его причислить. Вместе с письмом старик отдал ему и ключ, но ключ давно лежал у Отшельника, единственный в своём роде, и Иван о нём не скучал: от этой вещицы всегда веяло чужим замыслом. Позже, когда стало не до загадок, он убрал тот эпизод в дальний ящик памяти, туда же, где хранились все «потом разберусь»: пара неоплаченных долгов, обещание вернуть одному гному шахматы и недоумение по поводу восьмого кресла.
Теперь ящик придётся открыть.
Он развернул письмо Фёдора и положил рядом с письмом Отшельника, чтобы видеть оба сразу. Почерк у друзей был похож настолько, насколько вообще могут быть похожи почерки двух людей, которые переписывались много лет и невольно заразились друг от друга привычкой обрывать фразы там, где нужно. Но Отшельник писал торопливо, с завитушками. А Фёдор…
Фёдор писал ровно. Как будто строчки были натянуты на невидимую линейку. Даже рецепты отвара, которые он диктовал Ивану на кухне, превращались под его пером в произведения каллиграфии. Даже это, последнее.
«Не кори себя. Я знал, на что шёл».
Иван провёл пальцем по буквам. Он помнил этот почерк на полях своих провальных заклинаний: «Мальчик мой, ты перепутал ингредиенты. Опять». «Мальчик мой, закон сохранения вещества — не предположение». «Мальчик мой, держись подальше от открытого огня, пока я жив». Пока я жив. Смешно. Иван тогда фыркнул и сделал по-своему, и склянка рванула ровно так, как предсказывал Фёдор, оставив на потолке пятно, которое не оттиралось до сих пор.
Комок поднялся к горлу внезапно, без предупреждения, и Иван сглотнул.
— Вот видишь, — сказал он камню. — Я говорил, что не люблю ночные размышления. Они всегда заканчиваются тем, что я начинаю скучать по людям, которые ворчали на меня из-за сквозняков.
Камень в ответ слегка потеплел. Иван решил считать это сочувствием.
Он закрыл глаза, и ему показалось, что в темноте за веками снова выросла та поляна. Расколотый дуб. Овраг. Тишина, в которой каждый его вдох звучал оглушительно. И голос: «Дом Фёдора стал его погребальным костром». Иван тогда не пошёл и не посмотрел. Не потому, что боялся, а потому, что ему сказали: туда идти нельзя, там ждут. Он принял это на веру. Потом на веру принял всё остальное: Круг, Врата, камень, Мёртвые Земли. Принимать на веру было проще, чем разбираться.
И только сейчас, три месяца спустя, при свете одной догорающей свечи, он поймал себя на странной мысли: он до сих пор не знал ни одного человека, который видел Фёдора мёртвым. Только слова незнакомца. Только письмо.
Иван долго смаковал эту мысль. Потом осторожно отодвинул её в сторону, как отодвигают чашку с горячим чаем: пока не остынет.
Фёдор был старым. Фёдор был добрым. Фёдор варил ужасный отвар с лавровым листом и рассказывал, что лавр помогает от всего, включая неблагодарных учеников. Человека, у которого было столько слабостей, трудно представить живым после пожара, о котором говорил незнакомец. И, наверное, нужно просто это принять. Принять и жить дальше.
А камень всё равно оставался тёплым.
— Не спишь?
Иван вздрогнул, но на этот раз без кульбитов. В дверях кухни, босая, закутанная в старую шаль, стояла мать, и огонь единственной свечи делал её лицо старше и строже. Это было то самое выражение, которое появлялось у неё каждый раз, когда сын собирался сказать что-нибудь, что ей не понравится.
— Думаю, — сказал он.
— Это вредно. Ты потом всю неделю ходишь мрачный.
— Я привык.
Она подошла к столу, бросила взгляд на письма, на ключ, на камень — и не спросила ни о чём. За три месяца Иван успел оценить это её умение: смотреть и не спрашивать. Раньше она спрашивала всегда. Теперь иногда молчала, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.
Она поставила на стол заранее собранный мешок. Видимо, всё это время он стоял у неё за комодом, и Иван только сейчас понял, что она вообще пришла не поговорить, а передать.
— Сухари, сыр, вяленое мясо. Носки. Две пары. Не спорь.
— Я не спорю.
— Ты собирался. — Она села напротив, положила ладони на столешницу. — Ты собираешься уйти ночью, потому что днём я начну плакать.
— Я собираюсь утром.
— Ты собираешься ночью. Просто выйдешь не сразу.
Иван открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Спорить с матерью, угадавшей твой план за два часа до того, как ты его составил, — занятие неблагодарное.
— Куда на этот раз? — спросила она.
— К Вратам.
— Далеко?
— Достаточно, чтобы ты успела соскучиться. И недостаточно, чтобы забыла, как я выгляжу.
Она улыбнулась, но улыбка вышла не до конца, застряла где-то на полпути и осталась как бы сама по себе, отдельно от лица.
— Только не геройствуй, — сказала она.
— Я никогда не...
— Иван.
— Хорошо. — Он вздохнул. — Хорошо. Хотя бы не при свидетелях.
— Вот это уже честный ответ.
Она поднялась, поправила шаль, подошла и поцеловала его в макушку, как в детстве, когда он ещё не умел воровать яблоки так, чтобы не попадаться. И вышла, не оборачиваясь, потому что знала: если обернётся, то останется.
Иван остался один. Свеча догорала, на столе лежали три предмета и один походный мешок со скарбом, и жизнь, как ни странно, снова обрела какую-то форму. Дорогу он знал: утром через Мёртвые Земли к Гиблым горам. Знал, что взять. Знал, с кем идти. Не знал только одного: что искать.
А значит, нужно поискать там, где информацию продают оптом.
Он сгрёб письма в карман, повесил камень на шею, и тот лёг на грудь тяжёлым тёплым пятном. Натянул плащ и, уже взявшись за дверную ручку, сказал в пустоту:
— Я завязал. Честное слово. Это в последний раз.
Дом промолчал. Дома вообще неохотно верят ворам.
2. «Хромой Сыч»
Нижний город Предела просыпался не с рассветом, а с последней кружкой. Днём здесь жили ремесленники, грузчики, торговки рыбой и все те, кого Круг в своих бумагах называл «трудовым населением». Ночью здесь жили все остальные, и пахло тогда иначе: сырой рыбой, дёгтем, прелой соломой и дешёвым вином, пролитым на камни.
Иван шёл по Рыбному ряду, не оглядываясь и не торопясь, держась ближе к стенам, где свет редких фонарей ложился на мокрую брусчатку прерывистыми жёлтыми пятнами. Походка у него изменилась сама собой: стала мягче, ленивее, с той показной вялостью, что отличает человека без дел от человека, у которого они есть, и очень срочные. Старые привычки не умирают. Они просто ждут в нужном переулке.
Трактир «Хромой Сыч» стоял в тупике за бойней, под вывеской, на которой когда-то была нарисована птица, а теперь осталось одно пятно, подозрительно похожее и на птицу, и на пятно. Дверь была низкая, обитая ржавым железом, с глазком, прорезанным на уровне пояса. Иван остановился и постучал: два раза коротко, один раз долго, ещё раз коротко.
Окошко приоткрылось. В щели блеснул один глаз.
— Зерно нынче дорого, — сказал глаз сиплым голосом.
— А мышей вдвое, — ответил Иван.[1]
— Годится. Заходи, пока не передумал.
Засов лязгнул, дверь отворилась. Иван шагнул в тёплый полумрак, пропахший пивом и жареным луком, и первым делом получил в спину добродушный шлепок, от которого едва не потерял равновесие.
— Лёгкий пришёл! — загремел кто-то из-за стойки. — Гляньте, люди добрые, лёгкий вернулся! А говорили — в Круг ушёл, в приличные люди!
— Не ушёл, — сказал Иван, выпрямляясь. — Отказался. Это разные вещи.
— Для лёгкого — одинаково, — отозвался хозяин.
Внутри было низко, дымно и тепло. Под потолком висели лампы, обмотанные тряпками, чтобы свет не бил в глаза тем, кто пришёл сюда не за светом. За длинным столом три человека с серьёзными лицами играли в кости на чужие воспоминания, и по тому, как один из них смотрел на свои ладони, было ясно: он уже проиграл свою юность. В дальнем углу, за конторкой, заваленной гроссбухами, сидели серые гоблины. Двое. Они скребли перьями с тем сосредоточенным видом, какой бывает только у существ, которым платят за каждую закорючку, и не подняли голов, когда вошёл Иван. Это означало, что его заметили.
Хозяин «Хромого Сыча» стоял за стойкой и протирал кружку тряпкой, которая была грязнее кружки. Это был невысокий жилистый человек с птичьим лицом, носом-клювом и круглыми жёлтыми глазами, не мигавшими по полминуты. Левая нога у него была деревянная, и по этой причине, а ещё по причине сходства, весь Нижний город звал его просто Сычом. Настоящего имени, кажется, не помнил и он сам.
— Лёгкий, — сказал Сыч, не глядя на него. — Лёгкий пришёл.[2]
— Не называй меня так при посторонних. Я теперь респектабельный.
— Посторонних тут нет. — Сыч наконец поднял глаза и оглядел Ивана с головы до ног, неторопливо, как оценщик, прикидывающий, сколько стоит вещь, которую он когда-то уже продавал. — Респектабельный. Плащ новый. Сапоги крепкие. На шее что-то висит и на цену не тянет, а прячешь так, будто тянет. Что-то случилось.
— Ничего не случилось. Я зашёл проведать старых друзей.
— Друзей, — повторил Сыч. — Лёгкий, у нас тут не друзья. У нас тут долги. Ты ушёл, не закрыв книгу.
Иван вздохнул. Он знал, что этот разговор будет. Он репетировал его по дороге через весь Рыбный ряд и каждый раз проигрывал.
— Я закрою. Когда вернусь.
— Ты три месяца собираешься вернуться.
— Три месяца я спасал мир.
— Мир не писал расписок. — Сыч поставил кружку. — Книга есть книга. Закрыть её — это значит вернуть долг и пройти последнюю прогулку, по правилам, чтоб никто не говорил, что Серая лига отпускает своих за красивые глаза. А ты просто вышел через парадную дверь. С шумом. На глазах у всего города. Знаешь, что про нас теперь говорят?[3]
— Что вы добрые?
— Что мы слабые. — Сыч оскалился, и стало видно, что клыков у него меньше, чем положено. — Это хуже.
Иван промолчал. Возразить было нечего, а согласиться вслух значило признать чужую правоту, а он эту привычку бросал вместе с остальными.
— Мне нужны слухи, — сказал он наконец. — Не бесплатно. Я заплачу.
— Чем? — любезно поинтересовался Сыч. — Гордостью? Она у тебя краденая, и цену на неё мы знаем.
— Услугой.
— Вот это уже разговор.
Сыч повернул голову к конторке и негромко, не меняя тона, сказал в пространство:
— Шваб. Подойди. Клиент пришёл.
Один из серых гоблинов отложил перо, аккуратно промокнул его, вытер пальцы о чёрный нитяной нарукавник, какие носят конторские служащие во всех землях, где вообще существуют конторы, и мелкими шажками приблизился к стойке. Он был Ивану по пояс, серый, как мокрая зола, с большими ушами, в которых болтались две писарские булавки, и с таким лицом, будто мир обязан ему отчётом.
— Нижайше приветствую, — сказал Шваб. Голос у него был сухой, шелестящий, как бумага. — Согласно статье седьмой внутреннего устава и в порядке уведомления, настоящим подтверждаю получение запроса на сведения. Предмет запроса?
— Он хочет слухи, — пояснил Сыч.
— Слухи, — Шваб достал из рукава крошечную записную книжицу и сделал пометку. — Слухи подразделяются на подтверждённые, предположительные и таковые, источник которых мне неизвестен, но имеются основания не доверять. Уточните, какой разряд интересует уважаемого клиента.
— Любой, который связан с чем-то странным, — сказал Иван. — Что-то, чего раньше не было. За последние недели.
Шваб поднял на него глаза и впервые за разговор перестал писать.
— Уважаемый клиент, — произнёс он тихо, — вы формулируете запрос слишком широко. «Странное» за последние недели — это почти всё содержимое моих книг.
— Тогда начни с самого странного.
Гоблин помолчал. Потом кивнул, перевернул страницу и заговорил, быстро и ровно, как читают приговор:
— Первое. За последние двадцать три дня по Нижнему городу и окрестным селениям через цепочку из девяти посредников ведётся скупка так называемого тихого товара.[4] Номенклатура: остаточный пепельный корень, кости мелких животных, которые умерли не своей смертью, речная глина определённых оттенков, а также любые осколки, дающие, цитирую заказчика, «послевкусие». Закупки ведутся без торга. Платят сразу и больше, чем просят.
Иван поймал себя на том, что слушает очень внимательно и почти не дышит.
— Глина, — сказал он.
— Глина, — подтвердил Шваб. — Из тех мест, где недавно возвращалась магия. По сведениям моих корреспондентов, она меняет цвет.
«Карл, — подумал Иван с тоскливой нежностью. — Мерзавец. Ты был прав. Это познавательно».
— Второе. — Шваб перелистнул страницу. — Оплата производится серебром нового чекана. Монеты партии, выпущенной казначейством Круга в начале осени для нужд восстановления деревень. Мои корреспонденты неоднократно сверяли клейма. Ошибки нет.
В «Хромом Сыче» стало очень тихо. Даже кости перестали стучать.
— Это серебро, — медленно сказал Иван, — должно лежать в деревнях. В кошельках целителей и плотников.
— Должно, — согласился Шваб. — Но лежит оно, согласно моим книгам, в сундуках посредников, которые передают его дальше. Куда именно, мне установить не удалось. Ниточка обрывается на уровне девятого звена, и этот уровень не сотрудничает.
— Третье?
— Третье. — Гоблин на мгновение замялся, и в сухом конторском голосе проскользнуло что-то человеческое. — Третье вам, уважаемый клиент, не понравится. Чёрные гоблины. Нанимаются группами. По двадцать-тридцать голов. Условия странные: работа лёгкая, оплата хорошая, место службы — предгорья Гиблых гор, направление к Вратам. Задача — стоять и смотреть. Они не должны никого трогать, ничего не трогать, только смотреть и докладывать. Это, как вы понимаете, нетипично для чёрных гоблинов. Их обычно нанимают как раз для противоположного.
— Кто нанимает?
— Установить не удалось, — повторил Шваб с достоинством человека, которому неприятно повторяться. — Однако посыльный, приносивший задаток, ходил с чем-то на шее. Тёмный предмет в кожаном мешочке. Мой корреспондент утверждает, что мешочек был тёплый. Определил на ощупь, когда помогал посыльному поднять упавшую монету.
Иван не пошевелился. Ни одна черта не дрогнула в его лице: годы в Серой лиге научили его, что лицо — единственная вещь, которую нельзя ни продать, ни потерять. Но камень на груди дёрнулся, коротко и сильно, как собака, учуявшая чужого.
— Спасибо, — сказал он. — Это очень помогло.
— Это стоит двенадцать серебряных, — сказал Шваб. — Согласно прейскуранту.
— У меня нет двенадцати.
— У вас есть услуга. — Сыч вернулся к разговору так, будто всё это время просто стоял в стороне и слушал. Кружка в его руках снова пошла по кругу. — Договорились на услугу. Слушай внимательно, Лёгкий, потому что повторять я не буду.
— Слушаю.
— Ты идёшь к Вратам. Мы это знаем. У нас, знаешь ли, есть глаза. — Сыч кивнул на окошко. — Там, у Врат, что-то случилось. Ты увидишь это раньше нас и ближе. Лига хочет образец.
— Какой образец?
— Любой. Кусок. Осколок. Капля. Что угодно, что оно оставит после себя. — Он понизил голос. — Принесёшь образец и закроешь книгу. Чисто, без прогулки, без шума и без пересудов. Это моё слово.
— А если не получится?
— Тогда мы будем считать, что ты и впрямь слабый. — Сыч пожал плечами, и деревянная нога скрипнула. — А слабых, Лёгкий, мы не отпускаем. Слабых мы используем.
Иван посмотрел на него долгим взглядом. Он знал этого человека восемь лет. Тот учил его вскрывать замки и не доверять тем, кто слишком хорошо о тебе думает. Он спасал его однажды от виселицы, а в другой раз едва не продал за мешок серебра. Одно не отменяло другого. В Серой лиге вообще ничто ничего не отменяло.
— Заметано, — сказал он. — Образец принесу.
Где-то в глубине души он понимал, что соглашается на то, о чём будет жалеть. Но это уже стало традицией.
— И ещё, — добавил Сыч, когда Иван уже взялся за ручку двери. — Лёгкий.
— Что?
— Серебро Круга, которое скупает тихий товар. Ты ведь понимаешь, что это значит?
— Что это кто-то из Круга, — медленно сказал Иван, — или тот, кто имеет доступ к казне Круга.
— Или тот, кто хочет, чтобы мы так подумали. — Сыч протёр кружку. — Береги спину. Она у тебя одна.
Иван вышел. Дверь за его спиной лязгнула засовом, и звук этот отдался в ночи так окончательно, будто захлопнулась не дверь, а целая прежняя жизнь.
3. Рассвет у казарм
Отряд собирался во дворе казарм в тот тусклый предутренний час, когда даже вороны ещё не решили, стоит ли начинать день. Над плацем висел сырой туман, пахнущий конским потом, мокрой кожей и дымом кухонных очагов; в нём глухо звякала сбруя и вполголоса ругались конюхи.
Маркус уже был во дворе. Он обошёл всех лошадей, проверил подпруги, дважды пересчитал припасы и теперь осматривал сапоги Ивана с выражением человека, увидевшего собственного ребёнка в чужой обуви.
— Ты где был?
— Гулял.
— Всю ночь?
— У меня бессонница, у меня душевные терзания, я вдумчивый человек.
— Ты ходил в Нижний город.
— С чего ты взял?
— ОТ тебя несет жаренным луком и дешёвым пивом, — сказал Маркус. — Которое там подают. Больше нигде так не пахнет. — Он помолчал. — Что ты узнал?
Иван оглянулся. Во дворе, кроме них, был только Тарк, который гонял по плацу сонных новобранцев, и Гурк.
Гурк стоял у ворот, и вид у него был такой, будто он готовился не к дороге, а к осаде. За спиной огра висел мешок размером с небольшую палатку, к поясу был прицеплен закопчённый котёл, а второй, поменьше, торчал из мешка и звякал о края. Огромный деревянный молот лежал на плече, как коромысло.
— Зачем тебе котлы? — шёпотом спросил Иван, хотя вопрос, строго говоря, предназначался не Гурку, а Маркусу.
— Не спрашивай, — так же шёпотом ответил Маркус. — Мы пробовали возражать.
— ОНИ НУЖНЫ! — отозвался Гурк, которому шёпот давался с трудом. — В ДОРОГЕ ПОЛЕЗНО ЕСТЬ ГОРЯЧЕЕ! ГОРЯЧЕЕ — ЭТО МОРАЛЬ! А ЗАПАСНОЙ КОТЁЛ — ЭТО ЗАПАСНАЯ МОРАЛЬ!
Иван открыл рот и закрыл. Спорить с логикой огра было всё равно что спорить с горой: можно, но гора от этого не сдвинется, а ты потеряешь голос.
— Зато нам не придётся голодать, — философски заметил Маркус.
— ИЗУМИТЕЛЬНО, — согласился Гурк. — И ЕЩЁ Я ВЗЯЛ ТРАВЫ. ДЛЯ РАГУ. ЕСЛИ НАЙДЁМ КОГО-ТО, КОГО НУЖНО БУДЕТ УБЕДИТЬ.
— Рагу убеждает?
— ЛУЧШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ, — серьёзно сказал Гурк. — ОРКИ ТОЖЕ ТАК ГОВОРЯТ. ОНИ СКАЗАЛИ: «ГУРК-БРАТ ГОТОВИТ — ГУРК-БРАТ ПРАВ». ЭТО НА ИХ ЯЗЫКЕ. ЗНАЧИТ, ЭТО ПРАВДА.
Иван вспомнил, что Гурк три месяца провёл в Предгорьях среди кузнецов Кузницы Крови, обучая их паре приёмов, которые огры передавали из поколения в поколение. Орки его приняли. Не как гостя, не как наёмника, а как брата по гильдии, потому что молот в его руках говорил на том языке, которому нельзя научиться, а можно только родиться с ним и мозолями на руках. Это было, пожалуй, самое необычное, что случилось в мире за последние три месяца, и Иван ещё не решил, радоваться ли этому или бояться.
— Что ты им сказал, когда уходил? — спросил он. — На прощание.
Гурк задумался. Лоб у него собрался в складки, как свежевспаханное поле.
— «НО-ТАР, — сказал он. — НО-ТАР АК». ТАК ГОВОРИТСЯ, КОГДА КТО-ТО СЛИШКОМ МНОГО БОЛТАЕТ. ОНИ СМЕЯЛИСЬ.[5]
— Ты сказал им «я бессловесный»?
— ДА. А ЧТО?
— Нет-нет, — сказал Иван. — Ничего. Это очень по-огрски.
Маркус издал странный звук, который при желании можно было принять за кашель.
— Идёт ещё один, — тихо сказал он, когда Иван наконец отдышался.
— Кто?
— Сейчас увидишь. Только сделай лицо. Нормальное. Не то, которое ты делаешь, когда собираешься кого-то обокрасть.
— У меня нет такого лица.
— Есть. Оно очень выразительное.
К ним через двор шёл Тарк, и рядом с ним, чуть позади и сбоку, как шагают люди, которых привели на смотрины, — молодой человек лет двадцати. Тощий, светловолосый, в аккуратном сером плаще с серебряной застёжкой в виде кольца, внутри которого был вписан круг поменьше. Знак Круга. На плече у него висела кожаная сумка для свитков, вычищенная до такого блеска, будто её каждое утро натирали воском. Лицо у юноши было открытое, честное и немножко испуганное. Такие лица очень хорошо удаются тем, кого посылают шпионить: им верят с первого взгляда.
— Командир, — сказал Тарк и вытянулся, насколько позволяла его фигура, больше похожая на мешок с картошкой, чем на фигуру военного. — Вот, значит, это Лейв. Прислали из канцелярии Круга. Курьер. Приказ — сопровождать вас в экспедиции для связи с Советом.
— Чей приказ?
— Подпись, тут, — Тарк пошарил за пазухой и достал сложенный лист, — вот.
Иван взял лист и пробежал глазами. Официальный бланк. Печать. Подпись, твёрдая, как забитый гвоздь: «Гримар».
Он вернул бумагу и посмотрел на юношу долгим, внимательным взглядом. Тот не отвёл глаз, но Иван заметил, как дёрнулся его кадык.
— Лейв, — сказал Иван. — Ты хорошо умеешь ездить верхом?
— Нет, господин. Но я быстро учусь.
— Ты умеешь драться?
— Нет, господин. Но я умею прятаться.
— Прятаться — это полезно, — согласился Иван. — Хорошо. Но, если отстанешь, пеняй на себя, искать тебя мы не будем, усек.
— Да, господин.
Маркус издал тот самый звук, который издавал всегда, когда Иван принимал решение, не посоветовавшись. Лейв просиял, поклонился и поспешил к лошадям, чуть не споткнувшись о собственную сумку.
— Ты с ума сошёл? — прошипел Маркус. — Это человек Гримара!
— Конечно, человек Гримара.
— Он будет за нами следить!
— Конечно, будет. — Иван пожал плечами. — Лучше знать, кто за нами следит, чем гадать. Когда ты видишь шпиона, ты можешь решать, что ему показывать. Когда не видишь — он решает за тебя.
— Ты этому в Лиге научился?
— В Лиге меня учили, что плохой вор крадёт то, что видит, а хороший — то, что не заметили. — Иван достал из рукава маленький кожаный мешочек, раскрыл его и пробежал глазами по содержимому: служебный пропуск, несколько мелких монет, записка с адресом портнихи и ещё один листок, сложенный вчетверо. Развернул, прочитал первую строчку: «Всё, что увидите, записывайте. Особенно ключ. Особенно камень. Подпись не ставьте». Он сложил листок обратно, закрыл мешочек и вернул в карман, откуда достал.
— Ты что, у него… — Маркус открыл рот.
— Пока вы жали ему руку.
— Я не жал ему руку!
— Значит, пока ты на него смотрел.
— Иван.
— Это не воровство, — сказал Иван. — Это ознакомление. Я всё положу на место.
Маркус закрыл глаза, медленно вздохнул, как вздыхает человек, которому нужно посчитать до двадцати, и пробормотал что-то про то, что в следующий раз он сам займётся воспитанием новобранцев, пусть даже ему придётся для этого полюбить фехтование.
— Скажи Тарку, — продолжил Иван, — чтобы он присматривал за казармами. Если в Предел придёт кто-то незнакомый с вопросами про нас, пусть запоминает лица и отправляет голубя в Шпиль.
— Гримару?
— Мизельне.
Маркус посмотрел на него искоса.
— Значит, ты ей веришь.
— Я верю, что она слушает, — сказал Иван. — А это сейчас гораздо дороже.
4. Письмо с оговорками
Она нашла Ивана у задней калитки, там, где двор казарм переходил в узкий переулок, ведущий к южным воротам. Мизельна пришла одна, без свиты, в тёмном дорожном плаще с капюшоном, надвинутым так низко, что лицо было скрыто почти целиком. Иван узнал её по походке, ровной и быстрой, походке человека, привыкшего ходить по длинным коридорам и не тратить на них лишних секунд.
— Ты уходишь, — сказала она.
— Выходим через полчаса.
— Я так и знала. — Она откинула капюшон. Под глазами у неё лежали тени, глубокие и тёмные, как будто она не спала с того самого вечера, когда зачитывала вслух письмо Отшельника. — Я хотела, чтобы ты услышал это от меня, а не от кого-то другого.
— Слушаю.
Мизельна достала из-под плаща небольшой конверт, запечатанный простым серым воском без оттиска, и протянула ему. Рука у неё была холодная и сухая, и Иван заметил, что пальцы слегка дрожат.
— Это письмо. Откроешь у Врат. Не раньше. Когда увидишь то, что там происходит, и поймёшь, с чем мы имеем дело.
— Что в нём?
— Мои мысли, — сказала она. — Не приказ, Иван. Запомни это сразу. Я не могу тебе приказывать. Ты отказался от кресла и поступил честно, а честные люди не получают приказов от тех, кому они ничего не должны. Это просьба. Если ты прочитаешь его и решишь, что я неправа, делай по-своему. Только… постарайся, чтобы это «по-своему» оставляло нам хоть какую-то возможность исправить ошибку.
— Это самая осторожная формулировка, которую я слышал за последнее время.
— Я учусь у лучших. — Уголок её рта дрогнул. — Ты ведь тоже умеешь давать обещания так, чтобы потом можно было выйти через боковую дверь.
Иван взял конверт, повертел его в пальцах и убрал во внутренний карман, рядом с письмами. Карман, надо сказать, начинал напоминать архив.
— Я был у Лиги, — сказал он.
— Я догадывалась.
— Кто-то скупает тихий товар. Глину, кости, пепельный корень, всё, что даёт «послевкусие». Платят серебром нового чекана. Нашим серебром, Мизельна. Партией, которую вы выпустили осенью на деревни.
Она не изменилась в лице. Он знал, что она не изменится: за долгие годы в Круге Мизельна научилась обращаться со своим лицом лучше, чем он со своим, а это было серьёзным достижением. Но Иван заметил другое. Рука, придерживавшая плащ, побелела в суставах.
— Источник?
— Девять посредников, потом тупик. Но кто-то из тех, кто имеет доступ к казне. Или тот, кто хочет, чтобы мы так подумали.
— Тот, кто хочет, чтобы мы так подумали, — повторила она медленно. — Тоже вариант. Гримар обожает такие вещи. Строить доказательства так, чтобы они вели в заранее выбранную сторону.
— Ты думаешь, это Гримар?
— Я не думаю. — Она покачала головой. — Гримар не враг, Иван. Запомни это. Он испуган. Три сотни лет он смотрел на то, что мы заперли, и считал это своей личной ответственностью, и теперь каждый день, когда это что-то дает о себе знать, он видит как провал. Он будет делать глупости. Он будет делать жестокие вещи. Но он не будет делать их из злобы. Он будет делать их из страха.
— Это хуже.
— Это точно, — согласилась она. — Злого можно переубедить. Испуганного можно только успокоить. А я не уверена, что у нас хватит времени.
Она помолчала, глядя поверх его плеча на серый рассвет, медленно наползавший на мокрые крыши казарм. Где-то на плацу гулко ударил колокол, и голуби сорвались с карниза.
— Проверю казну, — сказала она наконец. — Тихо, без записей, через людей, которые не работают в канцелярии. Если у кого-то там дыра — найду. Если нет — значит, дыра не там, где я её ищу, и придётся искать её там, где её искать не хочется.
— Спасибо.
— Не благодари. Я делаю это не для тебя. — Она накинула капюшон. — И ещё. Он с вами идёт, этот мальчик, Лейв?
— Да.
— Хороший мальчик. Он ничего не знает. Гримар специально выбирает таких, чтобы они искренне не знали, что докладывают. Береги его, он не заслужил того, во что его втянули.
— Беречь, шпиона?
— Беречь мальчика, — поправила Мизельна. — Шпиона можешь не беречь.
Она повернулась, чтобы уйти, и остановилась.
— Иван.
— Да?
— Если на Вратах окажется то, чего все мы боимся, — сказала она, не оборачиваясь, — не пытайся быть героем. Постарайся остаться живым. Героев в этом мире всегда было достаточно. А вот живых героев, не хватает.
Она ушла быстро и не оглядываясь, и переулок снова стал пустым и серым, пропахшим сыростью и дымом. Иван постоял ещё немного, чувствуя, как конверт давит на грудь, словно в нём лежало не письмо, а что-то гораздо более тяжёлое.
— Не пытайся быть героем, — пробормотал он. — Ага. Это мне уже второй человек за ночь говорит. У меня это что, на лице написано? Обязательно полезу на рожон?
5. Эльф у южных ворот
К южным воротам отряд вышел, когда над Пределом уже расползалась жидкая серая полоса, которую с большой натяжкой можно было назвать рассветом. Лошади цокали по булыжнику лениво и недовольно, на улицах пахло мокрым камнем и дымом первых печей, Лейв то и дело поправлял сумку, Гурк громыхал котлами так, что из окон выглядывали заспанные лица и тут же исчезали, а Маркус ехал молча, и это молчание было красноречивее любых слов.
У самых ворот, там, где стража уже поднимала тяжёлую решётку, стоял эльф.
Иван узнал бы его в любой толпе. Ваньёлоссэ, член Круга, один из тех двоих, кто воздержался при голосовании, высокий, прямой и неподвижный, как деревце, которому не нужен ветер, чтобы помнить, откуда расти. Серебристые волосы, перехваченные тонким обручем, длинный плащ цвета старой хвои, лицо, на котором шестьсот лет не оставили ни одной морщины, но оставили кое-что другое: ту особую глубину взгляда, какая бывает у людей, слишком долго смотревших на то, что не меняется.
Он ждал, и по тому, как он стоял, было ясно, что ждал давно.
— Ваньёлоссэ, — сказал Иван, спешившись. — Не ожидал. Ты же не любишь рассветы.
— Я не люблю тех, кто делает вид, что они наступают. — Голос у эльфа был низкий, ровный и почти без интонации, но в нём слышалась какая-то мелодия, как в далёком ручье, который не поёт, а просто течёт. — Этот рассвет не делает вид. Он просто тусклый. Я это уважаю.
— Ты пришёл меня проводить?
— Я пришёл сказать то, что нельзя было сказать в зале.
Он шагнул вперёд и положил ладонь Ивану на плечо. Прикосновение было лёгким, сухим, как касание листа. И он произнёс, медленно, не сводя глаз:
— Элайа серена, Иван-ниэль.[6]
Слова прозвучали странно. Иван не знал эльфийского, но в этих трёх сочетаниях звуков было что-то такое, от чего внутри на мгновение стало теплее, словно кто-то накинул на плечи плащ.
— Это красиво, — сказал он. — Что это значило?
— Ровно то, что я сказал.
— Спасибо. Очень информативно.
На лице Ваньёлоссэ мелькнуло что-то отдалённо похожее на улыбку: в эльфийской мимике это, видимо, был эквивалент громкого хохота.
— Серен тае мейре, ае онья кальде тае, — продолжил он тем же ровным голосом.[7]
— А это?
— Это тоже благословение. Одно из длинных. Обычно его произносят над теми, кто уходит на войну, но война — слишком громкое слово для того, что нас ждёт. Поэтому я произнёс его тише.
Он убрал руку и достал из-под плаща небольшой предмет. Лист. Обычный на вид, дубовый, ещё зелёный, чуть влажный. Но когда Ваньёлоссэ положил его на ладонь Ивана, лист на мгновение дрогнул и повернулся черешком на запад, как стрелка компаса.
— Лесс ан-тэл, — сказал эльф. — Покажи его лесным. Они не любят чужих, но этот знак они помнят. Скажи им эти слова, и они не тронут тебя, пока не поймут, кто ты.[8]
— Лесные эльфы. Бродяги?
— Они не бродяги, — мягко поправил Ваньёлоссэ. — Они те, кто решил помнить дороги. Но да. Люди зовут их бродягами, и они позволили этому имени прижиться. Это удобно. Тот, кто считает тебя бродягой, не ищет тебя дома.
Иван спрятал лист во внутренний карман, рядом с остальным, и подумал, что если так пойдёт дальше, ему скоро понадобится вторая пара рук, просто чтобы носить всё, что ему вручают на прощание.
— Ты не просто так воздержался, — сказал он. — Правда?
Эльф молчал так долго, что Маркус за спиной успел спешиться, проверить подпругу и снова сесть в седло.
— В моём народе есть песня, — сказал наконец Ваньёлоссэ. — Её пели триста лет назад, перед тем, как мир раскололся. Мы перестали петь её после войны. Не из стыда. Из осторожности. Некоторые песни, если их петь, приманивают то, о чём они поют.
— И что это?
— Три ночи назад я услышал, как её напевает ветер.
На мгновение стало очень тихо. Даже Гурк перестал греметь.
— Я не знаю, что это значит, — продолжил эльф, и впервые в его ровном голосе прозвучало что-то живое, нервное, почти человеческое. — Я воздержался не из трусости, Иван. Я воздержался, потому что не могу сказать «закрыть Врата» или «оставить их открытыми», пока не пойму, что именно я слышу. Круг хочет решения. Я хочу понимания. Это не всегда одно и то же.
— Я постараюсь понять за нас обоих.
— Постарайся. — Ваньёлоссэ убрал руки за спину. — И ещё одна вещь. Это не благословение, это скорее напоминание. Не переводи её никому, пока не убедишься, что понял сам.
Он наклонился и произнёс, почти шёпотом, четыре коротких слова:
— Нэр тирэ — нэр ленн.[9]
И выпрямился, и больше не добавил ничего.
— А это что? — спросил Иван.
— Если я переведу, — ответил эльф, — я сделаю это правдой. А я не уверен, что хочу.
Он кивнул, повернулся и пошёл прочь, быстро и бесшумно, и серый плащ растворился в сумраке, будто его никогда и не было. Иван проводил его взглядом.
— Ненавижу, когда они так делают, — пробормотал он.
— Кто? — спросил Маркус.
— Все. Маги, эльфы, старики с посохами. Все, кто после значительной фразы исчезает. Нельзя разве хотя бы раз остаться и ответить на вопросы?
— Зато эффектно, — заметил Маркус.
— ЭТО ПЛОХОЙ ЗНАК, КОГДА ЭЛЬФ СТАНОВИТСЯ ПЕРЕВОДЧИКОМ СВОИХ ЖЕ СЛОВ, — задумчиво произнёс Гурк. — ЭЛЬФЫ ОБЫЧНО НАОБОРОТ. ЧЕМ БОЛЬШЕ ГОВОРЯТ, ТЕМ МЕНЬШЕ ПОНЯТНО.
Иван повернулся к нему.
— Ты знаешь, это самое мудрое, что я слышал за ночь.
— Я МНОГОГРАННЫЙ, — ответил Гурк.
Стража подняла решётку до конца. За воротами лежала дорога, ведущая на запад, серая, влажная, уходящая в туман, за которым начинались поля, потом холмы, потом Мёртвые Земли, которые теперь были вовсе не мёртвыми, и ещё дальше Гиблые горы и то, что дышало там после долгого молчания.
Иван вскочил в седло. Поправил камень на груди. Тот грелся с каждым шагом, а потом вдруг, на самом выезде из города, потянул вперёд и в сторону, на запад, как стрелка, наконец нашедшая север. Иван понял, на что он отзывается: на тот самый Ключ, что лежал сейчас в кармане Отшельника, и на то, что треснуло возле Врат и дышало после долгого молчания. Камень и Ключ звали друг друга сквозь ночь, через поля и холмы, и Иван впервые ощутил себя не владельцем, а почтальоном, которому доверили слишком важное письмо и забыли сказать, кому оно адресовано.
— Ну, погнали, — сказал он.
— А вы никого не забыли? — Окрик сзади осадил путников. Из-за угла выехали Меллиадор и Иллейна. — Теперь, так принято, сбегать от друзей?
Меллиадор подъехал ближе и поравнялся с Иваном.
— Я все понимаю, у меня семья, дом, работа, но спросить-то можно было? Хочу я идти или нет?
— Да и без нас вам далеко не уехать, — заметила Иллейна, — особенно через вечный лес. Особенно в эту пору!
— Да, я и в мыслях не имел вас бросать тут, — сказал Иван, лихорадочно обдумывая, что соврать на ходу, — мы просто на пикник собрались, вони Гурк съестное прихватил.
— Ага, — Меллиадор почти давился смехом, — а первая остановка - Река забвения? Не так ли?
— Все, сдаюсь, да хотел вас оставить, — признался Иван, — да, видно, от вас никуда не денешься. Что ж, поехали.
Шесть всадников, из которых умели драться четверо, а ездить верхом — ровно половина, выехали за южные ворота, и решётка опустилась за ними с глухим, окончательным лязгом.
Иван не оглядывался. Это, в конце концов, было семейной традицией.
Сноски
1. «Зерно нынче дорого» — «А мышей вдвое». Пароль и отзыв Серой лиги. Буквально: когда зерно дорожает, мышей становится вдвое больше, то есть краж. Проходящий должен знать оба конца фразы.
2. «Лёгкий». Прозвище Ивана в Серой лиге: «лёгкая рука» (ловкий, незаметный), а заодно «лёгкий на подъём».
3. «Закрыть книгу». Обряд выхода из Лиги: вернуть все долги и пройти «последнюю прогулку», ночь, когда бывший член в одиночку обходит город, а любой член Лиги вправе потребовать с него расплаты.
4. «Тихий товар». Жаргон Серой лиги: вещи, которые хранят остаточную магию в спящем виде. «Тихий», потому что магия в них не звучит, пока её не разбудят.
5. «Но-тар ак» (оркский). «Не-слово я». Оркская формула: так оскорбляют Словника, так же называют мёртвых. Гурк употребляет её как «я молчу» и не подозревает, что сказал на прощание «я мёртв».
6. «Элайа серена, Иван-ниэль» (верхнеэльфийский). «Свет на дороге, друг мой Иван». elaia — свет; seren — дорога; -а — окончание местного падежа («на»); niel — друг, тот, кого слышат.
7. «Серен тае мейре, ае онья кальде тае» (верхнеэльфийский). «Пусть твоя дорога будет мягкой, а твоё возвращение быстрым». tae — твой; meire — мягкий; ae — и, а; onia — возвращение; kalde — быстрый.
8. «Лесс ан-тэл» (язык лесных эльфов-бродяг, упрощённый верхнеэльфийский без падежей). «Лист — свой». Условная фраза: тот, кто её произносит, называет себя «своим» лесным эльфам. less — лист; an — быть, есть; tel — свой.
9. «Нэр тирэ — нэр ленн» (верхнеэльфийский). «Молчащее — не мёртвое». Старая эльфийская поговорка. ner — не; tire — молчать, молчащий; lenn — мёртвый. У орков близкое слово «но-тар» («не-слово») значит почти противоположное: молчание и смерть для них одно.

Глава 3. Зелёные Мёртвые Земли
Черновик. Сноски с переводом — в конце главы.
1. Поля за Пределом
Первые две версты дорога шла среди пашен, и пашни эти были убраны давно, ещё до первых заморозков. Серая стерня щетинилась по обе стороны колеи, как щёки небритого пахаря; над ней низко, почти цепляясь за землю, тянулись клочья тумана, и в каждой борозде стояла вода, холодная и неподвижная, отражавшая небо бледным оловянным пятном. Где-то справа, за рощицей голых осин, к небу тянулся ленивый дым деревенской печи. Пахло прелой соломой, мокрой землёй и конским потом. Обычный осенний тракт, каких Иван видел сотни, и именно эта обыкновенность его тревожила: он давно привык, что дорога на запад обязана быть либо опасной, либо смешной, а она оказалась просто скучной.
К полудню туман ушёл, и открылись холмы, пологие, бурые, укрытые поникшей, привядшей травой, которую так никто и не скосил. За холмами лежала граница.
Он понял это не сразу. Сперва только почувствовал, что лошадь под ним пошла иначе: чуть мельче, осторожнее, прижав уши. Потом услышал, как переменился звук копыт. Когда они поднялись на последний гребень, Иван придержал кобылу, и остальные остановились следом, один за другим, не сговариваясь.
Земля впереди была зелёной.
Не так, как бывает зелена трава после дождя, и не так, как зеленеет весной озимь. Это была ровная, густая, плотная зелень, словно кто-то разлил по склонам краску и разгладил её широким шпателем: она начиналась по линейке, в десяти шагах от копыт Ивановой лошади, и убегала вниз до самого горизонта, где сливалась с низкими сизыми тучами. Граница проходила так чётко, будто её провели ножом. Здесь серая стерня, там зелень. Здесь осень, там что-то другое, чему названия ещё не придумали.
— Мёртвые Земли, — негромко проговорил Мелиадор.
Он подъехал к Ивану и остановился рядом, стремя в стремя. Это был высокий, жилистый человек лет сорока с лишним, с сединой у висков и спокойным, чуть усталым лицом человека, привыкшего слушать больше, чем говорить. Дорожный плащ на нём был старый, вытертый на швах, а под плащом проглядывала лёгкая кираса, потёртая до тёмного блеска. За плечом, в простых ножнах без единого украшения, висел меч. Иван знал, что клинок этот выкован из упавшей звезды, и знал, что иногда он поёт сам по себе, когда хозяин неспокоен. Сейчас он молчал, но молчал как-то настороженно, как собака, которая ещё не решила, лаять ей или нет.
— Я проезжал здесь три месяца назад, — сказал Мелиадор. — Это был бурый пепел, как на кострище. Шаг ступишь, и из-под сапога поднимается серое облако. Знаешь, сколько времени нужно, чтобы на такой земле хоть что-нибудь выросло?
— Сколько?
— Лет десять. Если повезёт. Если сначала привезти навоз, потом перепахать, потом ждать дождей, а потом ещё молиться. — Он наклонился в седле и сорвал стебель, торчавший у самого края зелени. Повертел в пальцах. — А тут три недели. Может, четыре.
— Хорошо же, — заметил Маркус, подъезжая с другой стороны. — Значит, земля поправляется.
— Хорошо бывает, когда понятно почему, — ответил Мелиадор. — А пока непонятно, это называется «подозрительно».
Он протянул Ивану стебель. Иван взял. Обычная трава, узкий плотный лист, на изломе сочный и пахучий. Но в самом стебле было что-то неправильное, и он не сразу сообразил, что именно, пока не заметил, как стебель сам собой изогнулся у него в пальцах. Лёгкий, почти незаметный наклон, как стрелка, ищущая север.
Он поднял голову. Ветер дул с востока, ровный и холодный, и вся зелёная равнина впереди должна была клониться на запад под его напором. Так и было. Только стебель в руке гнулся на запад куда сильнее, чем требовал ветер. Иван перевёл взгляд на траву у копыт: все стебли до единого лежали под одним углом, словно их расчёсывали одной гигантской гребёнкой. Он оглянулся на серую стерню за спиной. Там колосья торчали как придётся, вкривь и вкось, как им положено.
— Она тянется к Вратам, — сказал он.
— Она тянется к чему-то, — осторожно поправил Мелиадор. — Я не люблю делать выводы на третьем стебле.
Он положил ладонь на рукоять меча и на мгновение прикрыл глаза. Клинок за его плечом едва слышно запел: одна низкая нота, тонкая, как натянутая нить. Нота тянулась вбок, ползла, ускользала, и Иван без компаса мог бы сказать, в какую сторону.
— На запад.
— На запад, — подтвердил Мелиадор, открывая глаза. — Мой меч слышит то, чего не слышу я. Он поёт вполголоса, когда рядом что-то не так. Сейчас он поёт то же, что поёт эта трава.
— У меня, — Иван приложил ладонь к груди, где под рубахой лежал камень, — тоже слегка тянет туда же.
Они переглянулись. Иллиана, которая всё это время молча сидела на лошади чуть поодаль и рассматривала не траву, а небо, вдруг сказала, не поворачивая головы:
— Птиц нет.
Иван посмотрел вверх. Серое небо, низкое, затянутое тонкой облачной плёнкой, было пусто. Ни галки, ни вороны, ни даже вездесущего воробья. А ведь на пашнях, которые они только что проехали, кормились целые стаи.
Иллиана была тёмной эльфийкой, охотницей клана Эльдарносс, и выглядела так, как, по мнению Ивана, и должна выглядеть тёмная эльфийка в дневное время: тонкая, подтянутая, с пепельно-серым отливом кожи, с тугой чёрной косой и светлыми, почти прозрачными глазами, которым солнце, казалось, до сих пор не вполне доверяло. Она щурилась даже на этом тусклом свете, и капюшон она не откидывала с самого утра. Лук она носила за спиной не напоказ, а как носят привычный инструмент, и колчан висел так, чтобы стрелу можно было выдернуть одним движением, не глядя. Иван, который всю жизнь считал себя наблюдательным, рядом с ней чувствовал себя не вполне чисто вымытым.
— И насекомых, — добавила она. — Ни одного. Ни мошки, ни слепня. Я проверяла последние четверть часа.
— ЗНАЧИТ, НЕ УКУСЯТ, — рассудительно заметил Гурк.
— Гурк, — сказал Маркус.
— ЧТО? ЭТО ЖЕ ПЛЮС.
— Это не плюс. Это когда лес молчит, значит, что-то в лесу есть.
— ИЛИ НЕТ НИЧЕГО, ПОТОМУ И МОЛЧИТ.
— И это тоже плохо.
Гурк подумал. Лоб у него собрался в складки.
— ТАК, ЧТО ЖЕ НЕ ПЛОХО?
— Рагу, — сказал Иван. — Рагу не плохо.
— ВОТ! — просиял Гурк. — ЭТО Я ПОНИМАЮ.
Он спешился, прошёл несколько шагов вперёд, наклонился, сорвал пучок зелени размером с хорошую метлу, понюхал, засунул в рот и принялся задумчиво жевать. Все наблюдали за ним в напряжённом молчании. Даже лошади, казалось, прислушались.
— Ну? — не выдержал Маркус.
Гурк прожевал, проглотил, помолчал с видом знатока, оценивающего редкое вино.
— ВКУС, — торжественно сообщил он, — КАК У ТИШИНЫ.
— Это как? — спросил Иван.
— ПУСТО. НО СЫТНО.
Маркус закрыл глаза.
— Я же просил не есть неизвестное.
— Я ПРОВЕРЯЮ ДЛЯ ВСЕХ, — с достоинством ответил огр. — ЕСЛИ Я ЧЕРЕЗ ЧАС НЕ УПАДУ, ЗНАЧИТ, МОЖНО.
— А если упадёшь?
— ТОГДА ВЫ УЖЕ БУДЕТЕ ЗНАТЬ.
И это, как с неохотой признал Иван, было по-своему безупречной логикой.
Лейв, всё это время молчавший, достал из сумки свиток, перо и принялся с лихорадочной скоростью что-то записывать, пристроив листок на колене. Рука у него заметно дрожала. Иван подъехал поближе, будто невзначай, и заглянул через плечо. «Трава наклонена на запад. Угол около 40 градусов. Птиц нет. Насекомых нет. Огр потребил образец, жив».
— Хороший почерк, — сказал он.
Лейв подпрыгнул так, что чуть не уронил чернильницу.
— Я… это… для архива. Для Круга. То есть для… для общего дела.
— Конечно, для общего, — согласился Иван и ласково похлопал его по плечу. — Только записывай аккуратно. Чем точнее будут факты, тем меньше у Гримара будет поводов додумывать.
Лейв покраснел до корней волос и промолчал. Но писать начал медленнее и, как заметил Иван, перестал загораживать листок ладонью.
Они спустились с гребня и въехали в зелень. Копыта лошадей мягко утонули в траве, и звук исчез. Совсем. Ни хруста, ни шороха, ни даже привычного глухого цокота: только ровное, вязкое молчание, словно каждый шаг падал в вату. Иван обернулся. Серая стерня осталась позади, обыкновенная и невзрачная, и вдруг показалась ему тёплой и родной, как дом, в который не вернёшься.
— Ну, — сказал он негромко, и собственный голос показался ему слишком громким. — Поехали, что ли.
2. Рагу и почтальон
К вечеру на небе проступили звёзды, мелкие и холодные, как иголки, и стало ясно, что ночь предстоит ясная и морозная. Они остановились на невысоком холме, где трава, по словам Иллианы, была «чуть пожиже» и можно было развести костёр, не опасаясь, что огонь побежит по ровному зелёному ковру. Лошадей стреножили, расседлали и накрыли попонами. Гурк установил котёл на таганке, сложенном из трёх камней, и принялся колдовать над ним с сосредоточенностью алхимика, которому осталось добавить последний ингредиент.
Запах поплыл по холму такой, что даже Маркус, который всегда утверждал, что еда должна быть питательной, а не приятной, невольно повернулся к котлу и сглотнул. Пахло дымком, луком, жареным мясом и чем-то неуловимо тёплым, пряным, из каких-то сушёных корней, которых Иван не мог опознать. Это был запах дома. Не его дома, а какого-то идеального, придуманного, в котором всегда ждёт ужин и никто никуда не торопится.
— Что это? — спросил Мелиадор, принюхиваясь с вежливым интересом человека, много повидавшего на привалах. — Там паста из чего-то копчёного?
— ДА, — гордо ответил Гурк. — МЕТЕЛЬНИК И КОРЕНЬ ВАГНЫ. ОРКИ НАУЧИЛИ.
— Корень вагны? Он же ядовитый.
— В БОЛЬШИХ ДОЗАХ. ОРКАМ ВСЁ РАВНО, ЧТО У ВАС ОБЫЧНО НЕ ЕДЯТ.
— Рецепт интересный.
— РЕЦЕПТ СЕКРЕТНЫЙ, — торжественно сказал Гурк. — НО ДЛЯ ТЕБЯ СКАЖУ: ТАМ ЛЮБОВЬ.
— Любовь не входит в известные мне приправы.
— ЭТО ПОТОМУ, ЧТО ТЫ НИКОГДА НЕ ГОТОВИЛ ДЛЯ МНОГИХ.
Мелиадор открыл рот, закрыл, и по лицу его пробежала тень чего-то, что можно было принять и за обиду, и за уважение. Потом он улыбнулся, неожиданно открыто, по-мальчишески.
— Возможно, ты прав.
Рагу получилось такое, что на некоторое время все забыли обо всём. Ели молча, обжигаясь, подставляя кружки за добавкой, и даже Лейв, который поначалу брал еду с таким видом, будто его заставляют пробовать яд, к третьей порции перестал оглядываться через плечо. Огонь потрескивал, бросая на лица рыжие тёплые отсветы, и холодная зелёная тьма вокруг, казалось, отодвинулась чуть дальше, уважительно давая людям место.
Когда котёл опустел, Маркус достал трубку, Мелиадор развернул карту и принялся водить по ней пальцем, а Лейв, пристроившись у самого костра, извлёк свои свитки. Иван сел в стороне, прислонившись спиной к седлу, и стал смотреть на звёзды. Они были те же, что и над Пределом, но почему-то казались ближе и как будто чуть-чуть дрожали, как огоньки свечей на сквозняке.
И тут над холмом что-то хлопнуло.
Звук был такой, словно кто-то с размаху встряхнул мокрое полотно. Иван вскинул голову. Лошади всхрапнули, Гурк вскочил, и молот сам собой оказался у него в руке, Маркус выронил трубку. Из тьмы, из-за гребня, на фоне звёзд мелькнуло что-то небольшое, угловатое, неровное, и камнем упало прямо в круг света, подняв облачко золы.
Оно было серым. Серым и каменным: кожистые крылья, больше похожие на выделанный сланец, короткие кривые рожки, длинный хвост с острым наконечником и круглые глаза, светившиеся в темноте янтарным светом. Ростом существо было с крупную собаку, и на шее у него висела потёртая кожаная сумка с оловянной застёжкой. Оно выпрямилось, огляделось, одёрнуло сумку и торжественно объявило хриплым голосом, тщательно выговаривая каждый слог:
— КВАРК! ПОЧ-ТАЛЬ-ОН!
На холме стало очень тихо.
— Это что, — осторожно спросил Лейв, — гаргулья?
— Это Кварк, — ответил Иван, узнавая. — Почтальон Отшельника.
Гаргулья повернулась к нему, и в круглых янтарных глазах мелькнуло оживление.
— ИВАН! — радостно воскликнула она. — ВОР! ДОКУМЕНТ?
— Какой документ?
— ДОКУМЕНТ, ЧТО ТЫ ИВАН! — Кварк, перебирая лапами, подошла ближе и сунула клюв, то есть нос, чуть ли не в самое лицо. — ПОЧТА БЕЗ ДОКУМЕНТА НЕ ВЫДАЁТСЯ. ЗАКОН.
— Чей закон?
— ОТШЕЛЬНИКОВ.
Иван вздохнул. Он знал, что с некоторыми существами спорить бесполезно, и гаргульи-почтальоны, по его опыту, входили в этот разряд безоговорочно. Он порылся в кармане, достал мятую бумажку с печатью Круга, на которой было нацарапано что-то про «носителя камня», и протянул гаргулье. Та изучила бумагу, повертела её на свет, понюхала, даже лизнула уголок и торжественно кивнула.
— ДОКУМЕНТ. — Она достала из сумки конверт, перевязанный бечёвкой с сургучной печатью, и вручила Ивану с таким видом, будто передавала ключи от города. — РАСПИСКА!
— Какая ещё расписка?
— ЧТО ПОЛУЧИЛ. — Кварк вытянула из сумки клочок бумаги, огрызок карандаша и подставила спину. — РАСПИШИСЬ. ДАТА. ВРЕМЯ. ПОДПИСЬ.
Маркус издал странный сдавленный звук. Иван, у которого на лице за долгие годы воровской жизни научился появляться только одно выражение, невозмутимое, взял карандаш и аккуратно вывел: «Получено. Иван. Вечер. Холм. Холодно».
— ХОРОШО, — одобрила Кварк, убирая расписку. — ЗАПИШУ В ЖУРНАЛ.
— У тебя есть журнал?
— У КВАРК ВСЁ ЕСТЬ.
Гурк, который всё это время смотрел на неё с восхищением, протянул ладонь с миской.
— ЕСТЬ РАГУ. БУДЕШЬ?
Гаргулья посмотрела на миску. Потом на Гурка. Потом снова на миску. В круглых глазах шла сложная внутренняя борьба.
— ПОЧТАЛЬОН НА СЛУЖБЕ НЕ ЕСТ, — сказала она с мукой. — НО ПОЧТАЛЬОН В ПЕРЕРЫВЕ — ЕСТ.
— У ТЕБЯ ПЕРЕРЫВ?
— ТЕПЕРЬ ПЕРЕРЫВ.
Она сунула нос в миску, шумно втянула воздух и замерла. Потом принялась есть, быстро и аккуратно, мелкими глотками, как едят существа, которым редко достаётся горячее. Гурк смотрел на неё, умиляясь. Иван сломал печать.
Письмо было коротким, торопливым, с обычными завитушками. «Иван. Не шуми. Кварк проведёт тебя к краю Чащи, там вас встретят Эльдарносс. Иллиана знает как. Камень, полагаю, тянет на запад? Хорошо, значит, ты его слушаешь. Ключ молчит третий день, и это хуже, чем если бы он кричал. Расписку Кварк с тебя возьмёт, не спорь, она без неё не улетит, а мне нужна от неё хоть какая-то дисциплина. Отшельник».
Он прочитал дважды и спрятал письмо в карман, рядом с остальными. Карман уже не просто напоминал архив. Он начал требовать себе отдельного хранителя.
— Ну? — спросил Маркус.
— Идём к Чаще, — сказал Иван. — Там встретят.
— Кто?
— Эльдарносс, — ответила Иллиана негромко. — Мои.
Она произнесла это ровно, без интонации, но Иван заметил, как она на мгновение сжала пальцы на ремне колчана.
Когда стало совсем темно, костёр прогорел до красных углей, Гурк стал похрапывать, подложив мешок под голову, а Кварк свернулась у него на животе, как огромная каменная кошка, и тоже уснула, подёргивая во сне хвостом, у костра остались трое. Иван подбросил в угли полено. Рядом сел Мелиадор и положил меч на колени, не вынимая из ножен. Клинок тихо, почти неслышно пел, одну и ту же тонкую ноту.
— Не спится? — спросил он.
— Не люблю ночи в местах, где не поют сверчки.
— Я тоже, — сказал Мелиадор. — Хотя в молодости мне казалось, что сверчки самые бесполезные существа на свете. Орут, мешают спать, ничего не умеют. А теперь вот скучаю.
— Так бывает, — согласился Иван. — Скучаешь по тому, что бесило. Особенно по людям.
Мелиадор покосился на него с неожиданной усмешкой.
— Ты про кого?
— Про всех сразу.
Они помолчали. Где-то в темноте всхрапнула лошадь, потом звякнуло железо, это Гурк, засыпая, пошевелил котёл. Иллиана вынула из-за пояса тонкую травинку и принялась крутить её в пальцах, глядя в огонь.
— Ты знаешь, зачем мы идём через Чащу? — спросила она тихо. — Могли бы быстрее, по тракту через предгорья. Дня на три быстрее.
— Через лес короче, — осторожно сказал Иван. — Так мне сказали.
— Не короче. Длиннее. Но мой клан вас пропустит. Тракт мы не охраняем, там чужие. А ты везёшь то, что им не всё равно. — Она кивнула на его грудь, не глядя. — Они такие вещи чуют лучше, чем собаки зайца. Если ты поедешь по тракту, они придут к тебе сами. И не станут спрашивать, друг ты или враг.
— А в Чаще спросят?
— В Чаще спросят. — Иллиана чуть заметно улыбнулась. — Если успеешь ответить.
— Вот как. И что надо отвечать?
— У тебя есть лист. — Она посмотрела прямо на него. — Покажешь. Скажешь слова. Остальное сделает язык. Если произнесёшь правильно.
— А если неправильно?
— Тогда тебя сначала пристрелят, потом разберутся.
Иван вздохнул и потёр переносицу.
— Ты нарочно это говоришь на ночь?
— Нет. Просто к слову пришлось.
— Знаешь, у тебя странное чувство юмора.
— У меня вообще странная жизнь.
Она помолчала, вертя травинку, и вдруг сказала, уже совсем другим тоном, негромко и серьёзно:
— Мой народ ждёт этого листа триста лет.
Иван повернул голову.
— Что?
— Эльдарносс. После войны Верхние изгнали нас, и мы ушли в Чащу. Мы хотели вернуться к свету. Мы просили, посылали гонцов, приносили клятвы. Нам не ответили. Ни слова. Ни листа. Верхние не присылали ничего. Триста лет. — Она подняла глаза на Ивана, и в светлых, почти прозрачных глазах отражались красные угли. — А теперь Ваньёлоссэ дал листок человеку. Вору. Шарлатану. Человеку, который не знает ни одного слова нашего языка.
— Я не знал, — сказал Иван.
— Я знаю, что не знал. Поэтому и говорю. — Она сжала травинку. — Когда покажешь им лист, они захотят заплакать. Не давай им. Они гордые. Просто скажи слова и стой ровно.
Мелиадор, молчавший всё это время, медленно вынул меч из ножен до половины и посмотрел на лезвие, в котором плясали отблески огня.
— Я воздержался на голосовании, — произнёс он негромко. — Ты знаешь.
— Знаю.
— Я дал обет не знать покоя, пока есть угроза миру. Круг решал, закрыть ли Врата. Я не стал голосовать. — Он вогнал меч обратно. — Не из страха. Просто обет не про это. Обет про то, чтобы идти и смотреть самому. А я три месяца сидел в кресле и слушал, как другие смотрят вместо меня.
— А Лира?
— Лира сказала, что если я ещё хоть день просижу дома и пожалуюсь на судьбу, она сама меня выставит за дверь. — Он улыбнулся, неожиданно открыто, по-мальчишески. — У неё хороший меч. Я его ей подарил на свадьбу.
Иван посмотрел на Мелиадора, потом на Иллиану, потом на камень на груди, и подумал, что за последние три месяца у него появилось больше друзей, чем за всю предыдущую жизнь, и что с этим совершенно непонятно, что делать.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что пошли.
— Мы не за тебя, — спокойно ответил Мелиадор. — Мы за то, что ты везёшь.
— Это то же самое.
— Почти, — согласился Мелиадор. — Спи, Иван. Завтра Чаща.
3. Чаща, которая спрашивает
Древняя Чаща показалась на второй день, ближе к полудню. В Пределе её называли Вечным лесом, не слишком задумываясь, почему, и только теперь, подъезжая к ней по зелёной безмолвной равнине, Иван понял, что название было дано не зря.
Она приближалась так, как приближается гроза: сначала потемнел край неба, потом воздух стал плотнее и влажнее, потом из-за последнего холма выплыла стена. Иначе назвать это было нельзя. Деревья здесь не росли рядами и не стояли купами, как стоят они в обычных рощах, они поднимались сплошной грядой, замшелые великаны в три и четыре обхвата, с корнями, вылезшими из земли, как колени, и с кронами, смыкавшимися так высоко, что низ леса тонул в зелёном полумраке даже в самый яркий день. Свет проходил сквозь эти кроны косыми колоннами, пыльными и золотистыми, и в каждой колонне медленно кружились семена и пылинки, и от этого казалось, что лес дышит. Пахло прелой хвоей, грибами, мокрой корой и чем-то ещё, древним и очень чистым, чему у людей нет названия, потому что люди слишком редко бывали там, где так пахнет.
Дороги не было. Была тропа, которую не заметил бы никто, кроме Иллианы.
Она спешилась первой, отвела лошадь вперёд и, присев на корточки, долго смотрела на что-то в траве. Потом выпрямилась.
— Здесь. Дальше пешком, лошадей поведём в поводу. Верхом они не пройдут.
— Лошади-то пройдут, — сказал Маркус, — а вот Гурк нет.
— Я ПРОЙДУ, — возразил Гурк, спускаясь с седла так осторожно, как опускается на воду баржа. — Я НЕ ТОЛСТЫЙ. Я ВЕСОМЫЙ.
— Это одно и то же.
— НЕТ. ТОЛСТЫЙ — ЭТО КОГДА НЕ ПОДНИМЕШЬ. ВЕСОМЫЙ — ЭТО КОГДА ПОДНИМЕШЬ И ЗАХОЧЕШЬ ПОСТАВИТЬ ОБРАТНО.
Маркус хотел было что-то ответить, но промолчал. Иван подозревал, что он всё чаще так делает: проигрывает Гурку с достоинством, как проигрывают погоде.
Кварк, всё утро дремавшая у огра на мешке, шумно расправила крылья, оттолкнулась и перелетела на ближайшую ветку. Она устроилась там, свесив хвост, и принялась с важным видом изучать свой журнал, делая в нём пометки огрызком карандаша.
— КВАРК ЗДЕСЬ ЖДЁТ, — объявила она. — ПОЧТАЛЬОН ВНУТРЬ ЛЕСА БЕЗ ПРОВОДНИКА НЕ ЛЕТАЕТ. ЗАКОН.
— Чей? — спросил Иван.
— СВОЙ.
Они вошли в Чащу.
Сначала ничего не произошло. Пахло хвоей, лошади фыркали, ветки смыкались за спинами, и свет постепенно становился зелёным, а звук мягким, как под водой. Иллиана шла впереди, не оглядываясь, и Иван заметил, что она двигается совсем иначе, чем в поле: плавнее, тише, не ставя ногу, а как бы кладя её на землю. Лес принимал её. Остальные топали по ковру из хвои с грацией стада коров, и Иван, который в Лиге научился ходить бесшумно по скрипучим полам чужих спален, злился на себя, что здесь у него это не получалось.
Прошёл час. Потом, может быть, два. Лес не менялся, он только становился глубже.
И тогда стрела вошла в землю между передними копытами его лошади.
Без свиста. Без щелчка тетивы. Только глухой, короткий удар, будто кто-то воткнул в дёрн гвоздь, и оперённое древко закачалось перед самым носом кобылы, а та, испуганно всхрапнув, села на задние ноги. Иван повис на поводьях, едва удержал её и замер.
— Не двигайся, — шепнула Иллиана откуда-то сбоку. — Руки вверх. Медленно.
— Я вообще-то…
— Не говори. И не показывай им нож.
— Какой нож?
— Тот, что у тебя в левом рукаве.
— …откуда ты знаешь?
— Я охотница, — сказала она. — Я знаю, как люди прячут ножи.
Иван медленно поднял руки. Рядом так же медленно, с глубоким вздохом человека, который уже не удивляется, поднял руки Маркус. Мелиадор не шелохнулся, только положил ладонь на рукоять меча и замер, и клинок за его плечом на мгновение вздохнул одной высокой нотой, а потом смолк. Гурк, не вполне уловивший ситуацию, поднял молот, и Маркус зашипел на него сквозь зубы, и молот опустился обратно.
Лес вокруг ожил.
Это выглядело так, будто стволы деревьев вдруг покрылись трещинами, и из трещин вышли люди. Только не люди. Эльфы: тонкие, высокие, в плащах цвета тёмного лишайника, с пепельной кожей и тугими чёрными косами, в которые были вплетены кусочки кости и серой коры, с луками, наложенными на тетиву, и со светлыми, почти прозрачными глазами, в которых не было ни злости, ни страха, только внимательное, холодное любопытство. Их было десятка полтора, и ни один не издал ни звука, пока выходил из-за деревьев: ни хруста ветки, ни шороха плаща. Ивану вдруг пришло в голову, что за весь переход он не слышал, чтобы кто-нибудь из них хоть раз дышал.
Это были Эльдарносс. Тёмные эльфы, ушедшие в Чащу, чтобы вернуться к свету.
Одна из них, стоявшая ближе остальных, опустила лук на пядь и заговорила. Это была женщина средних лет, высокая, с белым шрамом через левую бровь, с жёстким, как отточенный камень, лицом. Голос у неё был низкий, гортанный, и слова звучали резко, будто она выплёвывала их по одному.
— Ка хир? Зар ну ар тху ка.[1]
Иван посмотрел на Иллиану. Иллиана чуть заметно пожала плечами, и это означало: «Твой лист. Твоя очередь».
Он очень медленно, двумя пальцами, полез за пазуху, вытащил дубовый лист, тот самый, что дал ему Ваньёлоссэ, и поднял его перед собой, как поднимают грамоту перед стражей. Лист слегка дрожал. То ли от ветра, то ли от того, как дрожала рука, и Иван на всякий случай решил считать это ветром.
— Лес ан-тел! — произнёс он громко и отчётливо, так, как говорил в Лиге пароли, чётко и без акцента.
Эльфы переглянулись. Та, что стояла ближе, поморщилась, словно у неё слегка заболел зуб.
— Тэл, — сказала она. — Не «тел». Тэл. — Она потянула гласную мягко и долго, как тянут нить из клубка. — Тээл.
— Тэл, — повторил Иван.
— Тээл.
— Тээл. Лесс ан-тээл.
— Лесс. Не «лес». У вас «лес» — это много деревьев. Лесс — это один лист. — Эльфийка, похоже, получала от этого тихое, злое удовольствие. — Ещё.
— Лесс ан-тээл, — произнёс Иван, чувствуя, как лицо у него медленно наливается красным. На мгновение ему показалось, что Гурк позади сейчас что-нибудь скажет, но огр, к его чести, молчал. Только за спиной раздалось странное сдавленное кряхтение, и Иван понял, что это Маркус давится смехом.
Эльфийка опустила лук ещё на пядь, и в её лице что-то едва заметно изменилось. Она смотрела на лист. Не на Ивана. На лист.
— Тэл хир? — спросила она тише.[2]
Иван помнил этот вопрос. Помнил, потому что Иллиана предупреждала. Понять, кто ты, значило ответить.
— Ваньёлоссэ, — сказал он. — Тэл Ваньёлоссэ.
На поляне стало очень тихо. Эльфийка стояла неподвижно, но Иван увидел, как рука её, сжимавшая лук, дрогнула, мелко, почти незаметно, и тут же замерла, зажатая усилием воли. Позади неё молодой воин, почти мальчик, резко отвернулся, уставившись на ствол ближайшего дуба, и плечи у него напряглись. Иван вспомнил слова Иллианы. «Когда покажешь им лист, они захотят заплакать. Не давай им. Они гордые».
Он стоял ровно, держа лист, и не говорил ни слова.
— Триста лет, — негромко произнесла эльфийка на общем языке. Говорила она медленно, с жёстким гортанным акцентом, как человек, для которого этот язык чужой и нужен только затем, чтобы разговаривать с теми, кто не слышит родного. — Триста лет мы ждали. Ты принёс.
— Я не знал, — сказал Иван. — Мне сказали, что нужно показать лес.
— Лес. — Она чуть усмехнулась. — Ты принёс больше, чем лес.
Она медленно опустила лук совсем. Остальные последовали её примеру, и Иван услышал, как они выдохнули, все разом, и дыхание их было ровным, живым и совершенно обыкновенным.
— Я Сарра, старшая дозора, — сказала она. — Мы встречаем. Дхэш. Вы громко ходите.[3]
— Мы стараемся, — вежливо отозвался Иван.
— Не стараетесь, — сказала Сарра. — Это видно.
— КАК ТЫ СКАЗАЛА? — вдруг заинтересовался Гурк. — ДХЭШ? ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?
— Дневные, — ответила за неё Иллиана. — Так мы называем тех, кто живёт на свету. Тех, кто привык, что солнце его не обожжёт.
— ДНЕВНЫЕ, — повторил Гурк с интонацией ценителя. — ХОРОШО. ЭТО ТОЧНО ПРО МЕНЯ. Я САМЫЙ ДНЕВНОЙ.
— Ты огр, — пробормотал Маркус.
— И ПРИТОМ ДНЕВНОЙ.
Сарра посмотрела на Гурка долгим изучающим взглядом, в котором теперь читалось нечто среднее между изумлением и глубоким уважением.
— Он у вас главный? — спросила она, обращаясь к Ивану.
— Нет, — сказал Иван.
— Да, — сказал Гурк.
— Нет, — повторил Иван. — Он у нас главный по ужину.
— А. — Сарра кивнула, как человек, у которого в картине мира только что нашлось место для новой детали. — Это тоже важно.
Сверху что-то хлопнуло, и с ветки, ломая сучья, на плечо к Гурку спикировала Кварк. Она выпрямилась, одёрнула сумку и обвела эльфов янтарным строгим взглядом.
— КВАРК! ПОЧТАЛЬОН! — торжественно сообщила она. — ДОСТАВКА ЗАВЕРШЕНА. ПОЛУЧАТЕЛЬ: ИВАН. ПОДПИСЬ ЕСТЬ. А ВЫ КТО?
Сарра посмотрела на гаргулью. Потом на Ивана. Потом снова на гаргулью.
— Мы Эльдарносс, — сказала она осторожно.
— РАСПИСКА! — потребовала Кварк.
— Какая расписка?
— ЧТО ВСТРЕТИЛИ. КВАРК ПРИВЕЛА — ВЫ ПРИНЯЛИ. ПОДПИСЬ. ДАТА. ВРЕМЯ.
На лице у Сарры отразилась сложная внутренняя борьба. Иллиана, стоявшая рядом, закрыла глаза и тихо, очень тихо выдохнула.
— Я подпишу, — наконец сказала Сарра. — Иллиана, держи лук.
Она взяла у гаргульи огрызок карандаша, склонилась над подставленной спиной и очень аккуратно вывела на клочке: «Сарра. Дозор. Принято». Кварк забрала бумагу, внимательно изучила, кивнула и спрятала в сумку.
— ХОРОШО, — удовлетворённо сказала она. — КВАРК ЗАПИШЕТ.
Сарра выпрямилась, и на мгновение в её взгляде мелькнуло что-то, чего Иван не ожидал увидеть: усталая, почти человеческая улыбка.
— Давно не подписывала бумаг, — сказала она. — Давно.
Она повернулась к Иллиане, и они заговорили между собой на своём языке, быстро и отрывисто. Ритуал, как понял Иван, был простым и очень древним: Сарра подняла ладонь вверх и произнесла:
— Элайа зар?[4]
И Иллиана, глядя ей прямо в глаза, ответила так же негромко, с каким-то особым достоинством:
— Элайа зар.
Иван не знал, что это значит. Но по тому, как у Сарры на мгновение дрогнули губы и как медленно она кивнула, он понял, что это была не просто формула вежливости.
— Идёмте, — сказала старшая дозора. — Мать клана ждёт.
4. Колыбельная для тех, кто слышит
К стоянке Эльдарносс они добирались почти до сумерек, и когда она наконец открылась перед ними, Иван не сразу понял, что это именно стоянка. Он ожидал шалашей, костров, шатров, хоть какой-нибудь жизни на поверхности, но жизнь здесь пряталась.
Лес вдруг раздвинулся, образовав неглубокую котловину, поросшую молодыми берёзками, и посреди неё, как будто выросшие прямо из земли, поднимались корни трёх огромных дубов, сплетённые в такие арки и своды, что между ними можно было свободно ходить, не пригибаясь. В этих арках, под навесами из мха и натянутых шкур, были устроены лежанки, очаги, закутки; дым от земляных печей уходил не вверх, а вбок, стелясь по низу и растворяясь в тумане, и ни один огонь не показывался наружу, так что даже с трёх шагов селение выглядело просто неровным местом в лесу. Пахло дымом, вяленым мясом, шерстью и тёплой землёй. Где-то журчала вода. Где-то тихо, на самой границе слуха, звучал детский смех, и Иван вдруг понял, что за весь день этот смех был первым живым звуком, который он услышал в этом лесу.
Их встретили без радости, но без недоверия. Эльфы выходили из-под арок и останавливались, молча разглядывая гостей, и в этом разглядывании не было ни вражды, ни приветливости, а только терпеливое любопытство людей, привыкших жить по строгим законам гостеприимства: накормить, напоить, не спрашивать.
Сарра подвела их к самому большому дубу и остановилась перед женщиной, сидевшей на корне, как на скамье. Это была Алланэ, Мать клана. Она была стара, насколько вообще можно говорить о возрасте эльфов: лицо без морщин, но с такой глубиной в глазах, что рядом с ней даже Ваньёлоссэ показался бы подростком. Один глаз у неё был затянут молочной пеленой. Седые косы были перевиты сухими стеблями и птичьими косточками. В руках она держала глиняную банку, ту самую, что Гурк вручил Сарре по дороге.
Иллиана остановилась перед ней и склонила голову. Алланэ положила ладонь ей на макушку, на мгновение, и без единого слова убрала руку. Это было приветствие. Иван подумал, что за эту секунду между этими двумя женщинами было сказано больше, чем в иных долгих разговорах.
Потом Алланэ открыла банку. Понюхала. Подцепила пальцем немного и попробовала, медленно, закрыв здоровый глаз.
Никто не шелохнулся. Иван ловил себя на том, что задерживает дыхание. Рядом шевельнулся Гурк, и Ивану почудилось, как огр сглотнул.
Алланэ открыла глаз. Посмотрела на Гурка. Потом на банку. Потом снова на Гурка.
— Элайа зар, — произнесла она негромко, ровным, низким голосом. — Рагу ар тэл.[5]
Эльфы, стоявшие вокруг, зашелестели, и по этому шелесту, по тому, как у нескольких разом дрогнули плечи, Иван понял, что это была не просто фраза, а приговор в самом доброжелательном смысле слова.
— Что она сказала? — спросил он шёпотом.
— «Свет здесь, — тихо ответила Иллиана. — Рагу своё».
— Это хорошо?
— Это очень хорошо. Так она говорит тем, кого принимает.
— ЭТО Я! — прогремел Гурк, и по лицу его расплылось выражение чистого, детского счастья. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ! РАГУ УБЕЖДАЕТ!
Маркус опустился на ближайший корень, закрыл лицо руками, и плечи у него затряслись. Иван не взялся бы определить, от смеха или от отчаяния.
Мать клана распорядилась накормить гостей. Она произнесла несколько отрывистых фраз, и через минуту из-под арок появились женщины с глиняными мисками, и запахло вяленой олениной, лесными орехами и каким-то терпким отваром, горьковатым и очень тёплым. Гурк, на которого эльфы смотрели теперь с почтительным вниманием, достал из мешка второй котёл и с очень важным видом присоединился к хозяйкам, и к исходу получаса над поляной стоял густой, добротный запах оркского рагу, смешанный с запахом эльфийского отвара, и Иван подумал, что, если об этом когда-нибудь напишут в книгах, никто не поверит. Кварк, которая числилась «в перерыве», перебралась на колени к Гурку и ела из его миски, не скрывая блаженства.
Он ел молча. Рядом сидел Мелиадор, который то и дело украдкой поглядывал на меч, лежавший у него на коленях: клинок молчал, но молчал как-то очень внимательно. Лейв старательно записывал что-то в свиток, прикрывая его локтем, а Иллиана говорила с Саррой вполголоса на их гортанном, прищёлкивающем языке, и по её лицу было видно, что разговор идёт не о погоде.
Когда стемнело, на поляне зажглись лампы, плошки с жиром, прикрытые берестяными колпаками, так что свет падал только вниз, на землю, а лица оставались в тени. Эльфы собрались у корней, кто сидя, кто лёжа, и усталая тишина опустилась на поляну, густая и тёплая, какая бывает после сытного ужина.
И тогда кто-то запел.
Началось это почти незаметно. Из-под дальней арки, где устроили на ночь детей, донёсся тихий женский голос, низкий, ровный, без слов, а потом со словами. Голос выводил простую, очень старую мелодию, из тех, что передаются от матери к дочери и не нуждаются ни в нотах, ни в записи, потому что запоминаются сами, как запах родного дома. Мелодия шла вверх на три ступени, останавливалась и мягко, с какой-то затаённой печалью, скатывалась вниз.
Иван не знал слов. Он ничего не знал по-эльфийски, кроме тех фраз, что подарил ему Ваньёлоссэ, и вот эти фразы вдруг оказались здесь, в этой песне, будто их туда положили.
— Нэйр, нэйр, шур зар-ан,
Нэр тирэ — нэр ленн…[6]
Иван перестал жевать.
Он мог бы поклясться, что слышал эти слова. Не здесь. На рассвете, у южных ворот, из уст Ваньёлоссэ, который произнёс их так тихо и так нехотя, что казалось, боится быть услышанным даже ветром. «Если я переведу, я сделаю это правдой». Вот что он тогда сказал.
А здесь их пели детям.
Камень на груди отозвался так сильно, что Иван едва не выронил миску. Он не просто потеплел, он забился, глухо и размеренно, в такт песне, как сердце, которое нашло наконец ритм, которого ему давно не хватало. Раз, два, три, падение. Раз, два, три, падение. Иван прижал ладонь к груди и почувствовал, как под рубахой равномерно, терпеливо что-то стучит в его кожу изнутри.
— Иллиана, — сказал он тихо, стараясь не выдать голоса. — Что значит «нэр»?
Она повернулась к нему. В свете лампы её лицо казалось вырезанным из пепельного камня.
— Просто «не». Старая форма. В песнях так говорят. Верхние говорили так до войны.
— А «тирэ»?
— «Молчать». — Она чуть сощурила глаза. — Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Красивая мелодия.
— Хм. — Иллиана не поверила ни слову, но промолчала. Умная женщина.
Иван сидел, глядя в огонь, и перебирал в голове. «Не молчит». Или «молчит, не…» Кончался перевод на самом интересном месте, как бывает, когда читаешь письмо, а конец оторван. Он решил: подумает позже. Подумает, когда у него в груди перестанет биться чужое сердце.
Песня закончилась. Тишина, наступившая после неё, оказалась тяжелее самой песни.
Алланэ поднялась с корня и подошла, мягко, осторожно, как подходят к раненому зверю. Села рядом, поджав ноги, и некоторое время просто смотрела в огонь, не говоря ничего. Лицо её в отсветах пламени казалось одновременно очень старым и очень юным.
— Хорошая песня, — сказал Иван, чтобы нарушить молчание.
— Старая, — ответила Алланэ. Говорила она на общем языке медленно, тщательно, как человек, перебирающий в руках хрупкие вещи. — Это единственное, что мы унесли из Светлого города. Верхние запретили её после войны. Они сказали: песня притягивает. Они сказали: молчать надо.
— А вы?
— Мы пели. Тихо. Детям. Чтобы не забыли. — Она едва заметно усмехнулась. — Верхние делают вид, что не знают.
— И дети пели?
— Пели. Всегда. — Алланэ повернула голову, и здоровый глаз её встретился с глазами Ивана. — Но пять дней назад они стали петь её сами. Во сне. Не те, кого мы учили. Те, кому пять, три, два года. Те, кто не знал слов.
Иван почувствовал, как у него по спине прошёл холодок.
— Кто-то им подсказывал?
— Нет. — Она покачала головой. — Они пели. Все сразу. Одну и ту же песню, одними и теми же словами, в одно и то же время. В полночь, на пятую ночь. И камень у тебя в груди сейчас делает то же самое. Я слышу.
— Ты слышишь?
— Я старая. Я слышу много. — Алланэ поднялась, и коса с птичьей косточкой качнулась у неё на плече. — Спи, Иван. Утром Кварк отведёт тебя к Отшельнику. Он ждёт. Он не любит ждать, но умеет.
Она ушла в темноту, и вскоре её тонкая фигура растворилась между корнями, как будто стала частью дерева.
Иллиана осталась. Она сидела на корне, обхватив колени, и смотрела в тёмный лес, а когда Иван повернулся к ней, сказала, не оборачиваясь, так тихо, что он едва расслышал:
— Я слышу её третью ночь.
— Песню?
— Да. — Она не двигалась. — Не во сне. Наяву. Как будто кто-то поёт её далеко-далеко, и ветер приносит куски. Я решила, что схожу с ума. Не говорила никому.
— Мелиадору?
— Никому. — Она наконец посмотрела на него. — Теперь ты знаешь.
— Я никому не скажу.
— Я знаю. — Она чуть заметно улыбнулась. — Ты вор. Вы умеете.
Иван долго лежал без сна, закутавшись в плащ, на подстилке из мха, которую ему отвели под навесом. Рядом храпел Гурк, и храп его напоминал далёкий, но устойчивый обвал. С другой стороны посапывал Маркус, во сне что-то бормоча, кажется, про подпруги. Лейв спал, свернувшись калачиком, прижав к груди сумку со свитками, и вид у него был такой, будто он собирался защищать её даже от сновидений. На груди у Гурка, подобрав хвост, спала Кварк, и во сне она тихо, по-кошачьи, подёргивала лапой.
Где-то под дальней аркой дети перестали петь. Иван слушал тишину, и тишина, как ни странно, казалась ему теперь не пустой, а внимательной. Камень на груди бился всё тише, всё реже, пока, наконец, не замер совсем, но Иван знал, что он не спит. Он просто слушал вместе с ним.
«Нэр тирэ, — подумал Иван, уже проваливаясь в сон. — Нэр…»
И заснул, так и не дослушав собственную мысль.
Сноски
1. «Ка хир? Зар ну ар тху ка» (эльдарносский, наречие тёмных эльфов клана Эльдарносс). «Ты кто? Здесь не для тебя». Буквально: «ты кто? здесь не есть для тебя». ka — ты; hir — кто; zar — здесь; nu — не; ar — быть, есть; thu — для.
2. «Тэл хир?» (эльдарносский). «Свой чей?», то есть «чей ты, от кого пришёл?». Обязательный вопрос после условной фразы «Лесс ан-тэл». Правильный ответ называет того, кто дал лист. tel — свой.
3. «Дхэш» (эльдарносский). «Дневные», то есть те, кто живёт на свету. Так Эльдарносс называют людей, гномов и всех, кто не прячется от солнца.
4. «Элайа зар?» — «Элайа зар» (эльдарносский с верхнеэльфийским словом). «Свет здесь?» — «Свет здесь». Ритуальное приветствие клана. elaia — «свет» в верхнем эльфийском; Эльдарносс сохранили это слово как знак своего стремления вернуться к свету.
5. «Элайа зар. Рагу ар тэл» (эльдарносский). «Свет здесь. Рагу своё». Формула принятия гостя, произносимая над угощением, которое принято. Мать клана Алланэ произносит её над подарком Гурка.
6. Колыбельная Эльдарносс (смесь эльдарносского и верхнего эльфийского):
Нэйр, нэйр, шур зар-ан,
Нэр тирэ — нэр ленн.
Кхэй, кхэй, кхэй дон,
Шур нэ мэй — дон нэ ран.
Переводом: «Тихо, тихо, тьма здесь. / Молчащее — не мёртвое. / Ждёт, ждёт, ждёт оно. / Пока тьма не говорит, оно не идёт». Shur — тьма; khei — ждать; mei — говорить; ran — идти. Слово don в песне означает и «он», и «оно»: старая колыбельная намеренно не называет того, кого ждут. Ner tire — ner lenn — та же эльфийская поговорка, что произносил Ваньёлоссэ (см. сноску 9 главы 2).Глава 3. Зелёные Мёртвые Земли
Черновик. Сноски с переводом — в конце главы.
1. Поля за Пределом
Первые две версты дорога шла среди пашен, и пашни эти были убраны давно, ещё до первых заморозков. Серая стерня щетинилась по обе стороны колеи, как щёки небритого пахаря; над ней низко, почти цепляясь за землю, тянулись клочья тумана, и в каждой борозде стояла вода, холодная и неподвижная, отражавшая небо бледным оловянным пятном. Где-то справа, за рощицей голых осин, к небу тянулся ленивый дым деревенской печи. Пахло прелой соломой, мокрой землёй и конским потом. Обычный осенний тракт, каких Иван видел сотни, и именно эта обыкновенность его тревожила: он давно привык, что дорога на запад обязана быть либо опасной, либо смешной, а она оказалась просто скучной.
К полудню туман ушёл, и открылись холмы, пологие, бурые, укрытые поникшей, привядшей травой, которую так никто и не скосил. За холмами лежала граница.
Он понял это не сразу. Сперва только почувствовал, что лошадь под ним пошла иначе: чуть мельче, осторожнее, прижав уши. Потом услышал, как переменился звук копыт. Когда они поднялись на последний гребень, Иван придержал кобылу, и остальные остановились следом, один за другим, не сговариваясь.
Земля впереди была зелёной.
Не так, как бывает зелена трава после дождя, и не так, как зеленеет весной озимь. Это была ровная, густая, плотная зелень, словно кто-то разлил по склонам краску и разгладил её широким шпателем: она начиналась по линейке, в десяти шагах от копыт Ивановой лошади, и убегала вниз до самого горизонта, где сливалась с низкими сизыми тучами. Граница проходила так чётко, будто её провели ножом. Здесь серая стерня, там зелень. Здесь осень, там что-то другое, чему названия ещё не придумали.
— Мёртвые Земли, — негромко проговорил Мелиадор.
Он подъехал к Ивану и остановился рядом, стремя в стремя. Это был высокий, жилистый человек лет сорока с лишним, с сединой у висков и спокойным, чуть усталым лицом человека, привыкшего слушать больше, чем говорить. Дорожный плащ на нём был старый, вытертый на швах, а под плащом проглядывала лёгкая кираса, потёртая до тёмного блеска. За плечом, в простых ножнах без единого украшения, висел меч. Иван знал, что клинок этот выкован из упавшей звезды, и знал, что иногда он поёт сам по себе, когда хозяин неспокоен. Сейчас он молчал, но молчал как-то настороженно, как собака, которая ещё не решила, лаять ей или нет.
— Я проезжал здесь три месяца назад, — сказал Мелиадор. — Это был бурый пепел, как на кострище. Шаг ступишь, и из-под сапога поднимается серое облако. Знаешь, сколько времени нужно, чтобы на такой земле хоть что-нибудь выросло?
— Сколько?
— Лет десять. Если повезёт. Если сначала привезти навоз, потом перепахать, потом ждать дождей, а потом ещё молиться. — Он наклонился в седле и сорвал стебель, торчавший у самого края зелени. Повертел в пальцах. — А тут три недели. Может, четыре.
— Хорошо же, — заметил Маркус, подъезжая с другой стороны. — Значит, земля поправляется.
— Хорошо бывает, когда понятно почему, — ответил Мелиадор. — А пока непонятно, это называется «подозрительно».
Он протянул Ивану стебель. Иван взял. Обычная трава, узкий плотный лист, на изломе сочный и пахучий. Но в самом стебле было что-то неправильное, и он не сразу сообразил, что именно, пока не заметил, как стебель сам собой изогнулся у него в пальцах. Лёгкий, почти незаметный наклон, как стрелка, ищущая север.
Он поднял голову. Ветер дул с востока, ровный и холодный, и вся зелёная равнина впереди должна была клониться на запад под его напором. Так и было. Только стебель в руке гнулся на запад куда сильнее, чем требовал ветер. Иван перевёл взгляд на траву у копыт: все стебли до единого лежали под одним углом, словно их расчёсывали одной гигантской гребёнкой. Он оглянулся на серую стерню за спиной. Там колосья торчали как придётся, вкривь и вкось, как им положено.
— Она тянется к Вратам, — сказал он.
— Она тянется к чему-то, — осторожно поправил Мелиадор. — Я не люблю делать выводы на третьем стебле.
Он положил ладонь на рукоять меча и на мгновение прикрыл глаза. Клинок за его плечом едва слышно запел: одна низкая нота, тонкая, как натянутая нить. Нота тянулась вбок, ползла, ускользала, и Иван без компаса мог бы сказать, в какую сторону.
— На запад.
— На запад, — подтвердил Мелиадор, открывая глаза. — Мой меч слышит то, чего не слышу я. Он поёт вполголоса, когда рядом что-то не так. Сейчас он поёт то же, что поёт эта трава.
— У меня, — Иван приложил ладонь к груди, где под рубахой лежал камень, — тоже слегка тянет туда же.
Они переглянулись. Иллиана, которая всё это время молча сидела на лошади чуть поодаль и рассматривала не траву, а небо, вдруг сказала, не поворачивая головы:
— Птиц нет.
Иван посмотрел вверх. Серое небо, низкое, затянутое тонкой облачной плёнкой, было пусто. Ни галки, ни вороны, ни даже вездесущего воробья. А ведь на пашнях, которые они только что проехали, кормились целые стаи.
Иллиана была тёмной эльфийкой, охотницей клана Эльдарносс, и выглядела так, как, по мнению Ивана, и должна выглядеть тёмная эльфийка в дневное время: тонкая, подтянутая, с пепельно-серым отливом кожи, с тугой чёрной косой и светлыми, почти прозрачными глазами, которым солнце, казалось, до сих пор не вполне доверяло. Она щурилась даже на этом тусклом свете, и капюшон она не откидывала с самого утра. Лук она носила за спиной не напоказ, а как носят привычный инструмент, и колчан висел так, чтобы стрелу можно было выдернуть одним движением, не глядя. Иван, который всю жизнь считал себя наблюдательным, рядом с ней чувствовал себя не вполне чисто вымытым.
— И насекомых, — добавила она. — Ни одного. Ни мошки, ни слепня. Я проверяла последние четверть часа.
— ЗНАЧИТ, НЕ УКУСЯТ, — рассудительно заметил Гурк.
— Гурк, — сказал Маркус.
— ЧТО? ЭТО ЖЕ ПЛЮС.
— Это не плюс. Это когда лес молчит, значит, что-то в лесу есть.
— ИЛИ НЕТ НИЧЕГО, ПОТОМУ И МОЛЧИТ.
— И это тоже плохо.
Гурк подумал. Лоб у него собрался в складки.
— ТАК, ЧТО ЖЕ НЕ ПЛОХО?
— Рагу, — сказал Иван. — Рагу не плохо.
— ВОТ! — просиял Гурк. — ЭТО Я ПОНИМАЮ.
Он спешился, прошёл несколько шагов вперёд, наклонился, сорвал пучок зелени размером с хорошую метлу, понюхал, засунул в рот и принялся задумчиво жевать. Все наблюдали за ним в напряжённом молчании. Даже лошади, казалось, прислушались.
— Ну? — не выдержал Маркус.
Гурк прожевал, проглотил, помолчал с видом знатока, оценивающего редкое вино.
— ВКУС, — торжественно сообщил он, — КАК У ТИШИНЫ.
— Это как? — спросил Иван.
— ПУСТО. НО СЫТНО.
Маркус закрыл глаза.
— Я же просил не есть неизвестное.
— Я ПРОВЕРЯЮ ДЛЯ ВСЕХ, — с достоинством ответил огр. — ЕСЛИ Я ЧЕРЕЗ ЧАС НЕ УПАДУ, ЗНАЧИТ, МОЖНО.
— А если упадёшь?
— ТОГДА ВЫ УЖЕ БУДЕТЕ ЗНАТЬ.
И это, как с неохотой признал Иван, было по-своему безупречной логикой.
Лейв, всё это время молчавший, достал из сумки свиток, перо и принялся с лихорадочной скоростью что-то записывать, пристроив листок на колене. Рука у него заметно дрожала. Иван подъехал поближе, будто невзначай, и заглянул через плечо. «Трава наклонена на запад. Угол около 40 градусов. Птиц нет. Насекомых нет. Огр потребил образец, жив».
— Хороший почерк, — сказал он.
Лейв подпрыгнул так, что чуть не уронил чернильницу.
— Я… это… для архива. Для Круга. То есть для… для общего дела.
— Конечно, для общего, — согласился Иван и ласково похлопал его по плечу. — Только записывай аккуратно. Чем точнее будут факты, тем меньше у Гримара будет поводов додумывать.
Лейв покраснел до корней волос и промолчал. Но писать начал медленнее и, как заметил Иван, перестал загораживать листок ладонью.
Они спустились с гребня и въехали в зелень. Копыта лошадей мягко утонули в траве, и звук исчез. Совсем. Ни хруста, ни шороха, ни даже привычного глухого цокота: только ровное, вязкое молчание, словно каждый шаг падал в вату. Иван обернулся. Серая стерня осталась позади, обыкновенная и невзрачная, и вдруг показалась ему тёплой и родной, как дом, в который не вернёшься.
— Ну, — сказал он негромко, и собственный голос показался ему слишком громким. — Поехали, что ли.
2. Рагу и почтальон
К вечеру на небе проступили звёзды, мелкие и холодные, как иголки, и стало ясно, что ночь предстоит ясная и морозная. Они остановились на невысоком холме, где трава, по словам Иллианы, была «чуть пожиже» и можно было развести костёр, не опасаясь, что огонь побежит по ровному зелёному ковру. Лошадей стреножили, расседлали и накрыли попонами. Гурк установил котёл на таганке, сложенном из трёх камней, и принялся колдовать над ним с сосредоточенностью алхимика, которому осталось добавить последний ингредиент.
Запах поплыл по холму такой, что даже Маркус, который всегда утверждал, что еда должна быть питательной, а не приятной, невольно повернулся к котлу и сглотнул. Пахло дымком, луком, жареным мясом и чем-то неуловимо тёплым, пряным, из каких-то сушёных корней, которых Иван не мог опознать. Это был запах дома. Не его дома, а какого-то идеального, придуманного, в котором всегда ждёт ужин и никто никуда не торопится.
— Что это? — спросил Мелиадор, принюхиваясь с вежливым интересом человека, много повидавшего на привалах. — Там паста из чего-то копчёного?
— ДА, — гордо ответил Гурк. — МЕТЕЛЬНИК И КОРЕНЬ ВАГНЫ. ОРКИ НАУЧИЛИ.
— Корень вагны? Он же ядовитый.
— В БОЛЬШИХ ДОЗАХ. ОРКАМ ВСЁ РАВНО, ЧТО У ВАС ОБЫЧНО НЕ ЕДЯТ.
— Рецепт интересный.
— РЕЦЕПТ СЕКРЕТНЫЙ, — торжественно сказал Гурк. — НО ДЛЯ ТЕБЯ СКАЖУ: ТАМ ЛЮБОВЬ.
— Любовь не входит в известные мне приправы.
— ЭТО ПОТОМУ, ЧТО ТЫ НИКОГДА НЕ ГОТОВИЛ ДЛЯ МНОГИХ.
Мелиадор открыл рот, закрыл, и по лицу его пробежала тень чего-то, что можно было принять и за обиду, и за уважение. Потом он улыбнулся, неожиданно открыто, по-мальчишески.
— Возможно, ты прав.
Рагу получилось такое, что на некоторое время все забыли обо всём. Ели молча, обжигаясь, подставляя кружки за добавкой, и даже Лейв, который поначалу брал еду с таким видом, будто его заставляют пробовать яд, к третьей порции перестал оглядываться через плечо. Огонь потрескивал, бросая на лица рыжие тёплые отсветы, и холодная зелёная тьма вокруг, казалось, отодвинулась чуть дальше, уважительно давая людям место.
Когда котёл опустел, Маркус достал трубку, Мелиадор развернул карту и принялся водить по ней пальцем, а Лейв, пристроившись у самого костра, извлёк свои свитки. Иван сел в стороне, прислонившись спиной к седлу, и стал смотреть на звёзды. Они были те же, что и над Пределом, но почему-то казались ближе и как будто чуть-чуть дрожали, как огоньки свечей на сквозняке.
И тут над холмом что-то хлопнуло.
Звук был такой, словно кто-то с размаху встряхнул мокрое полотно. Иван вскинул голову. Лошади всхрапнули, Гурк вскочил, и молот сам собой оказался у него в руке, Маркус выронил трубку. Из тьмы, из-за гребня, на фоне звёзд мелькнуло что-то небольшое, угловатое, неровное, и камнем упало прямо в круг света, подняв облачко золы.
Оно было серым. Серым и каменным: кожистые крылья, больше похожие на выделанный сланец, короткие кривые рожки, длинный хвост с острым наконечником и круглые глаза, светившиеся в темноте янтарным светом. Ростом существо было с крупную собаку, и на шее у него висела потёртая кожаная сумка с оловянной застёжкой. Оно выпрямилось, огляделось, одёрнуло сумку и торжественно объявило хриплым голосом, тщательно выговаривая каждый слог:
— КВАРК! ПОЧ-ТАЛЬ-ОН!
На холме стало очень тихо.
— Это что, — осторожно спросил Лейв, — гаргулья?
— Это Кварк, — ответил Иван, узнавая. — Почтальон Отшельника.
Гаргулья повернулась к нему, и в круглых янтарных глазах мелькнуло оживление.
— ИВАН! — радостно воскликнула она. — ВОР! ДОКУМЕНТ?
— Какой документ?
— ДОКУМЕНТ, ЧТО ТЫ ИВАН! — Кварк, перебирая лапами, подошла ближе и сунула клюв, то есть нос, чуть ли не в самое лицо. — ПОЧТА БЕЗ ДОКУМЕНТА НЕ ВЫДАЁТСЯ. ЗАКОН.
— Чей закон?
— ОТШЕЛЬНИКОВ.
Иван вздохнул. Он знал, что с некоторыми существами спорить бесполезно, и гаргульи-почтальоны, по его опыту, входили в этот разряд безоговорочно. Он порылся в кармане, достал мятую бумажку с печатью Круга, на которой было нацарапано что-то про «носителя камня», и протянул гаргулье. Та изучила бумагу, повертела её на свет, понюхала, даже лизнула уголок и торжественно кивнула.
— ДОКУМЕНТ. — Она достала из сумки конверт, перевязанный бечёвкой с сургучной печатью, и вручила Ивану с таким видом, будто передавала ключи от города. — РАСПИСКА!
— Какая ещё расписка?
— ЧТО ПОЛУЧИЛ. — Кварк вытянула из сумки клочок бумаги, огрызок карандаша и подставила спину. — РАСПИШИСЬ. ДАТА. ВРЕМЯ. ПОДПИСЬ.
Маркус издал странный сдавленный звук. Иван, у которого на лице за долгие годы воровской жизни научился появляться только одно выражение, невозмутимое, взял карандаш и аккуратно вывел: «Получено. Иван. Вечер. Холм. Холодно».
— ХОРОШО, — одобрила Кварк, убирая расписку. — ЗАПИШУ В ЖУРНАЛ.
— У тебя есть журнал?
— У КВАРК ВСЁ ЕСТЬ.
Гурк, который всё это время смотрел на неё с восхищением, протянул ладонь с миской.
— ЕСТЬ РАГУ. БУДЕШЬ?
Гаргулья посмотрела на миску. Потом на Гурка. Потом снова на миску. В круглых глазах шла сложная внутренняя борьба.
— ПОЧТАЛЬОН НА СЛУЖБЕ НЕ ЕСТ, — сказала она с мукой. — НО ПОЧТАЛЬОН В ПЕРЕРЫВЕ — ЕСТ.
— У ТЕБЯ ПЕРЕРЫВ?
— ТЕПЕРЬ ПЕРЕРЫВ.
Она сунула нос в миску, шумно втянула воздух и замерла. Потом принялась есть, быстро и аккуратно, мелкими глотками, как едят существа, которым редко достаётся горячее. Гурк смотрел на неё, умиляясь. Иван сломал печать.
Письмо было коротким, торопливым, с обычными завитушками. «Иван. Не шуми. Кварк проведёт тебя к краю Чащи, там вас встретят Эльдарносс. Иллиана знает как. Камень, полагаю, тянет на запад? Хорошо, значит, ты его слушаешь. Ключ молчит третий день, и это хуже, чем если бы он кричал. Расписку Кварк с тебя возьмёт, не спорь, она без неё не улетит, а мне нужна от неё хоть какая-то дисциплина. Отшельник».
Он прочитал дважды и спрятал письмо в карман, рядом с остальными. Карман уже не просто напоминал архив. Он начал требовать себе отдельного хранителя.
— Ну? — спросил Маркус.
— Идём к Чаще, — сказал Иван. — Там встретят.
— Кто?
— Эльдарносс, — ответила Иллиана негромко. — Мои.
Она произнесла это ровно, без интонации, но Иван заметил, как она на мгновение сжала пальцы на ремне колчана.
Когда стало совсем темно, костёр прогорел до красных углей, Гурк стал похрапывать, подложив мешок под голову, а Кварк свернулась у него на животе, как огромная каменная кошка, и тоже уснула, подёргивая во сне хвостом, у костра остались трое. Иван подбросил в угли полено. Рядом сел Мелиадор и положил меч на колени, не вынимая из ножен. Клинок тихо, почти неслышно пел, одну и ту же тонкую ноту.
— Не спится? — спросил он.
— Не люблю ночи в местах, где не поют сверчки.
— Я тоже, — сказал Мелиадор. — Хотя в молодости мне казалось, что сверчки самые бесполезные существа на свете. Орут, мешают спать, ничего не умеют. А теперь вот скучаю.
— Так бывает, — согласился Иван. — Скучаешь по тому, что бесило. Особенно по людям.
Мелиадор покосился на него с неожиданной усмешкой.
— Ты про кого?
— Про всех сразу.
Они помолчали. Где-то в темноте всхрапнула лошадь, потом звякнуло железо, это Гурк, засыпая, пошевелил котёл. Иллиана вынула из-за пояса тонкую травинку и принялась крутить её в пальцах, глядя в огонь.
— Ты знаешь, зачем мы идём через Чащу? — спросила она тихо. — Могли бы быстрее, по тракту через предгорья. Дня на три быстрее.
— Через лес короче, — осторожно сказал Иван. — Так мне сказали.
— Не короче. Длиннее. Но мой клан вас пропустит. Тракт мы не охраняем, там чужие. А ты везёшь то, что им не всё равно. — Она кивнула на его грудь, не глядя. — Они такие вещи чуют лучше, чем собаки зайца. Если ты поедешь по тракту, они придут к тебе сами. И не станут спрашивать, друг ты или враг.
— А в Чаще спросят?
— В Чаще спросят. — Иллиана чуть заметно улыбнулась. — Если успеешь ответить.
— Вот как. И что надо отвечать?
— У тебя есть лист. — Она посмотрела прямо на него. — Покажешь. Скажешь слова. Остальное сделает язык. Если произнесёшь правильно.
— А если неправильно?
— Тогда тебя сначала пристрелят, потом разберутся.
Иван вздохнул и потёр переносицу.
— Ты нарочно это говоришь на ночь?
— Нет. Просто к слову пришлось.
— Знаешь, у тебя странное чувство юмора.
— У меня вообще странная жизнь.
Она помолчала, вертя травинку, и вдруг сказала, уже совсем другим тоном, негромко и серьёзно:
— Мой народ ждёт этого листа триста лет.
Иван повернул голову.
— Что?
— Эльдарносс. После войны Верхние изгнали нас, и мы ушли в Чащу. Мы хотели вернуться к свету. Мы просили, посылали гонцов, приносили клятвы. Нам не ответили. Ни слова. Ни листа. Верхние не присылали ничего. Триста лет. — Она подняла глаза на Ивана, и в светлых, почти прозрачных глазах отражались красные угли. — А теперь Ваньёлоссэ дал листок человеку. Вору. Шарлатану. Человеку, который не знает ни одного слова нашего языка.
— Я не знал, — сказал Иван.
— Я знаю, что не знал. Поэтому и говорю. — Она сжала травинку. — Когда покажешь им лист, они захотят заплакать. Не давай им. Они гордые. Просто скажи слова и стой ровно.
Мелиадор, молчавший всё это время, медленно вынул меч из ножен до половины и посмотрел на лезвие, в котором плясали отблески огня.
— Я воздержался на голосовании, — произнёс он негромко. — Ты знаешь.
— Знаю.
— Я дал обет не знать покоя, пока есть угроза миру. Круг решал, закрыть ли Врата. Я не стал голосовать. — Он вогнал меч обратно. — Не из страха. Просто обет не про это. Обет про то, чтобы идти и смотреть самому. А я три месяца сидел в кресле и слушал, как другие смотрят вместо меня.
— А Лира?
— Лира сказала, что если я ещё хоть день просижу дома и пожалуюсь на судьбу, она сама меня выставит за дверь. — Он улыбнулся, неожиданно открыто, по-мальчишески. — У неё хороший меч. Я его ей подарил на свадьбу.
Иван посмотрел на Мелиадора, потом на Иллиану, потом на камень на груди, и подумал, что за последние три месяца у него появилось больше друзей, чем за всю предыдущую жизнь, и что с этим совершенно непонятно, что делать.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— Что пошли.
— Мы не за тебя, — спокойно ответил Мелиадор. — Мы за то, что ты везёшь.
— Это то же самое.
— Почти, — согласился Мелиадор. — Спи, Иван. Завтра Чаща.
3. Чаща, которая спрашивает
Древняя Чаща показалась на второй день, ближе к полудню. В Пределе её называли Вечным лесом, не слишком задумываясь, почему, и только теперь, подъезжая к ней по зелёной безмолвной равнине, Иван понял, что название было дано не зря.
Она приближалась так, как приближается гроза: сначала потемнел край неба, потом воздух стал плотнее и влажнее, потом из-за последнего холма выплыла стена. Иначе назвать это было нельзя. Деревья здесь не росли рядами и не стояли купами, как стоят они в обычных рощах, они поднимались сплошной грядой, замшелые великаны в три и четыре обхвата, с корнями, вылезшими из земли, как колени, и с кронами, смыкавшимися так высоко, что низ леса тонул в зелёном полумраке даже в самый яркий день. Свет проходил сквозь эти кроны косыми колоннами, пыльными и золотистыми, и в каждой колонне медленно кружились семена и пылинки, и от этого казалось, что лес дышит. Пахло прелой хвоей, грибами, мокрой корой и чем-то ещё, древним и очень чистым, чему у людей нет названия, потому что люди слишком редко бывали там, где так пахнет.
Дороги не было. Была тропа, которую не заметил бы никто, кроме Иллианы.
Она спешилась первой, отвела лошадь вперёд и, присев на корточки, долго смотрела на что-то в траве. Потом выпрямилась.
— Здесь. Дальше пешком, лошадей поведём в поводу. Верхом они не пройдут.
— Лошади-то пройдут, — сказал Маркус, — а вот Гурк нет.
— Я ПРОЙДУ, — возразил Гурк, спускаясь с седла так осторожно, как опускается на воду баржа. — Я НЕ ТОЛСТЫЙ. Я ВЕСОМЫЙ.
— Это одно и то же.
— НЕТ. ТОЛСТЫЙ — ЭТО КОГДА НЕ ПОДНИМЕШЬ. ВЕСОМЫЙ — ЭТО КОГДА ПОДНИМЕШЬ И ЗАХОЧЕШЬ ПОСТАВИТЬ ОБРАТНО.
Маркус хотел было что-то ответить, но промолчал. Иван подозревал, что он всё чаще так делает: проигрывает Гурку с достоинством, как проигрывают погоде.
Кварк, всё утро дремавшая у огра на мешке, шумно расправила крылья, оттолкнулась и перелетела на ближайшую ветку. Она устроилась там, свесив хвост, и принялась с важным видом изучать свой журнал, делая в нём пометки огрызком карандаша.
— КВАРК ЗДЕСЬ ЖДЁТ, — объявила она. — ПОЧТАЛЬОН ВНУТРЬ ЛЕСА БЕЗ ПРОВОДНИКА НЕ ЛЕТАЕТ. ЗАКОН.
— Чей? — спросил Иван.
— СВОЙ.
Они вошли в Чащу.
Сначала ничего не произошло. Пахло хвоей, лошади фыркали, ветки смыкались за спинами, и свет постепенно становился зелёным, а звук мягким, как под водой. Иллиана шла впереди, не оглядываясь, и Иван заметил, что она двигается совсем иначе, чем в поле: плавнее, тише, не ставя ногу, а как бы кладя её на землю. Лес принимал её. Остальные топали по ковру из хвои с грацией стада коров, и Иван, который в Лиге научился ходить бесшумно по скрипучим полам чужих спален, злился на себя, что здесь у него это не получалось.
Прошёл час. Потом, может быть, два. Лес не менялся, он только становился глубже.
И тогда стрела вошла в землю между передними копытами его лошади.
Без свиста. Без щелчка тетивы. Только глухой, короткий удар, будто кто-то воткнул в дёрн гвоздь, и оперённое древко закачалось перед самым носом кобылы, а та, испуганно всхрапнув, села на задние ноги. Иван повис на поводьях, едва удержал её и замер.
— Не двигайся, — шепнула Иллиана откуда-то сбоку. — Руки вверх. Медленно.
— Я вообще-то…
— Не говори. И не показывай им нож.
— Какой нож?
— Тот, что у тебя в левом рукаве.
— …откуда ты знаешь?
— Я охотница, — сказала она. — Я знаю, как люди прячут ножи.
Иван медленно поднял руки. Рядом так же медленно, с глубоким вздохом человека, который уже не удивляется, поднял руки Маркус. Мелиадор не шелохнулся, только положил ладонь на рукоять меча и замер, и клинок за его плечом на мгновение вздохнул одной высокой нотой, а потом смолк. Гурк, не вполне уловивший ситуацию, поднял молот, и Маркус зашипел на него сквозь зубы, и молот опустился обратно.
Лес вокруг ожил.
Это выглядело так, будто стволы деревьев вдруг покрылись трещинами, и из трещин вышли люди. Только не люди. Эльфы: тонкие, высокие, в плащах цвета тёмного лишайника, с пепельной кожей и тугими чёрными косами, в которые были вплетены кусочки кости и серой коры, с луками, наложенными на тетиву, и со светлыми, почти прозрачными глазами, в которых не было ни злости, ни страха, только внимательное, холодное любопытство. Их было десятка полтора, и ни один не издал ни звука, пока выходил из-за деревьев: ни хруста ветки, ни шороха плаща. Ивану вдруг пришло в голову, что за весь переход он не слышал, чтобы кто-нибудь из них хоть раз дышал.
Это были Эльдарносс. Тёмные эльфы, ушедшие в Чащу, чтобы вернуться к свету.
Одна из них, стоявшая ближе остальных, опустила лук на пядь и заговорила. Это была женщина средних лет, высокая, с белым шрамом через левую бровь, с жёстким, как отточенный камень, лицом. Голос у неё был низкий, гортанный, и слова звучали резко, будто она выплёвывала их по одному.
— Ка хир? Зар ну ар тху ка.[1]
Иван посмотрел на Иллиану. Иллиана чуть заметно пожала плечами, и это означало: «Твой лист. Твоя очередь».
Он очень медленно, двумя пальцами, полез за пазуху, вытащил дубовый лист, тот самый, что дал ему Ваньёлоссэ, и поднял его перед собой, как поднимают грамоту перед стражей. Лист слегка дрожал. То ли от ветра, то ли от того, как дрожала рука, и Иван на всякий случай решил считать это ветром.
— Лес ан-тел! — произнёс он громко и отчётливо, так, как говорил в Лиге пароли, чётко и без акцента.
Эльфы переглянулись. Та, что стояла ближе, поморщилась, словно у неё слегка заболел зуб.
— Тэл, — сказала она. — Не «тел». Тэл. — Она потянула гласную мягко и долго, как тянут нить из клубка. — Тээл.
— Тэл, — повторил Иван.
— Тээл.
— Тээл. Лесс ан-тээл.
— Лесс. Не «лес». У вас «лес» — это много деревьев. Лесс — это один лист. — Эльфийка, похоже, получала от этого тихое, злое удовольствие. — Ещё.
— Лесс ан-тээл, — произнёс Иван, чувствуя, как лицо у него медленно наливается красным. На мгновение ему показалось, что Гурк позади сейчас что-нибудь скажет, но огр, к его чести, молчал. Только за спиной раздалось странное сдавленное кряхтение, и Иван понял, что это Маркус давится смехом.
Эльфийка опустила лук ещё на пядь, и в её лице что-то едва заметно изменилось. Она смотрела на лист. Не на Ивана. На лист.
— Тэл хир? — спросила она тише.[2]
Иван помнил этот вопрос. Помнил, потому что Иллиана предупреждала. Понять, кто ты, значило ответить.
— Ваньёлоссэ, — сказал он. — Тэл Ваньёлоссэ.
На поляне стало очень тихо. Эльфийка стояла неподвижно, но Иван увидел, как рука её, сжимавшая лук, дрогнула, мелко, почти незаметно, и тут же замерла, зажатая усилием воли. Позади неё молодой воин, почти мальчик, резко отвернулся, уставившись на ствол ближайшего дуба, и плечи у него напряглись. Иван вспомнил слова Иллианы. «Когда покажешь им лист, они захотят заплакать. Не давай им. Они гордые».
Он стоял ровно, держа лист, и не говорил ни слова.
— Триста лет, — негромко произнесла эльфийка на общем языке. Говорила она медленно, с жёстким гортанным акцентом, как человек, для которого этот язык чужой и нужен только затем, чтобы разговаривать с теми, кто не слышит родного. — Триста лет мы ждали. Ты принёс.
— Я не знал, — сказал Иван. — Мне сказали, что нужно показать лес.
— Лес. — Она чуть усмехнулась. — Ты принёс больше, чем лес.
Она медленно опустила лук совсем. Остальные последовали её примеру, и Иван услышал, как они выдохнули, все разом, и дыхание их было ровным, живым и совершенно обыкновенным.
— Я Сарра, старшая дозора, — сказала она. — Мы встречаем. Дхэш. Вы громко ходите.[3]
— Мы стараемся, — вежливо отозвался Иван.
— Не стараетесь, — сказала Сарра. — Это видно.
— КАК ТЫ СКАЗАЛА? — вдруг заинтересовался Гурк. — ДХЭШ? ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?
— Дневные, — ответила за неё Иллиана. — Так мы называем тех, кто живёт на свету. Тех, кто привык, что солнце его не обожжёт.
— ДНЕВНЫЕ, — повторил Гурк с интонацией ценителя. — ХОРОШО. ЭТО ТОЧНО ПРО МЕНЯ. Я САМЫЙ ДНЕВНОЙ.
— Ты огр, — пробормотал Маркус.
— И ПРИТОМ ДНЕВНОЙ.
Сарра посмотрела на Гурка долгим изучающим взглядом, в котором теперь читалось нечто среднее между изумлением и глубоким уважением.
— Он у вас главный? — спросила она, обращаясь к Ивану.
— Нет, — сказал Иван.
— Да, — сказал Гурк.
— Нет, — повторил Иван. — Он у нас главный по ужину.
— А. — Сарра кивнула, как человек, у которого в картине мира только что нашлось место для новой детали. — Это тоже важно.
Сверху что-то хлопнуло, и с ветки, ломая сучья, на плечо к Гурку спикировала Кварк. Она выпрямилась, одёрнула сумку и обвела эльфов янтарным строгим взглядом.
— КВАРК! ПОЧТАЛЬОН! — торжественно сообщила она. — ДОСТАВКА ЗАВЕРШЕНА. ПОЛУЧАТЕЛЬ: ИВАН. ПОДПИСЬ ЕСТЬ. А ВЫ КТО?
Сарра посмотрела на гаргулью. Потом на Ивана. Потом снова на гаргулью.
— Мы Эльдарносс, — сказала она осторожно.
— РАСПИСКА! — потребовала Кварк.
— Какая расписка?
— ЧТО ВСТРЕТИЛИ. КВАРК ПРИВЕЛА — ВЫ ПРИНЯЛИ. ПОДПИСЬ. ДАТА. ВРЕМЯ.
На лице у Сарры отразилась сложная внутренняя борьба. Иллиана, стоявшая рядом, закрыла глаза и тихо, очень тихо выдохнула.
— Я подпишу, — наконец сказала Сарра. — Иллиана, держи лук.
Она взяла у гаргульи огрызок карандаша, склонилась над подставленной спиной и очень аккуратно вывела на клочке: «Сарра. Дозор. Принято». Кварк забрала бумагу, внимательно изучила, кивнула и спрятала в сумку.
— ХОРОШО, — удовлетворённо сказала она. — КВАРК ЗАПИШЕТ.
Сарра выпрямилась, и на мгновение в её взгляде мелькнуло что-то, чего Иван не ожидал увидеть: усталая, почти человеческая улыбка.
— Давно не подписывала бумаг, — сказала она. — Давно.
Она повернулась к Иллиане, и они заговорили между собой на своём языке, быстро и отрывисто. Ритуал, как понял Иван, был простым и очень древним: Сарра подняла ладонь вверх и произнесла:
— Элайа зар?[4]
И Иллиана, глядя ей прямо в глаза, ответила так же негромко, с каким-то особым достоинством:
— Элайа зар.
Иван не знал, что это значит. Но по тому, как у Сарры на мгновение дрогнули губы и как медленно она кивнула, он понял, что это была не просто формула вежливости.
— Идёмте, — сказала старшая дозора. — Мать клана ждёт.
4. Колыбельная для тех, кто слышит
К стоянке Эльдарносс они добирались почти до сумерек, и когда она наконец открылась перед ними, Иван не сразу понял, что это именно стоянка. Он ожидал шалашей, костров, шатров, хоть какой-нибудь жизни на поверхности, но жизнь здесь пряталась.
Лес вдруг раздвинулся, образовав неглубокую котловину, поросшую молодыми берёзками, и посреди неё, как будто выросшие прямо из земли, поднимались корни трёх огромных дубов, сплетённые в такие арки и своды, что между ними можно было свободно ходить, не пригибаясь. В этих арках, под навесами из мха и натянутых шкур, были устроены лежанки, очаги, закутки; дым от земляных печей уходил не вверх, а вбок, стелясь по низу и растворяясь в тумане, и ни один огонь не показывался наружу, так что даже с трёх шагов селение выглядело просто неровным местом в лесу. Пахло дымом, вяленым мясом, шерстью и тёплой землёй. Где-то журчала вода. Где-то тихо, на самой границе слуха, звучал детский смех, и Иван вдруг понял, что за весь день этот смех был первым живым звуком, который он услышал в этом лесу.
Их встретили без радости, но без недоверия. Эльфы выходили из-под арок и останавливались, молча разглядывая гостей, и в этом разглядывании не было ни вражды, ни приветливости, а только терпеливое любопытство людей, привыкших жить по строгим законам гостеприимства: накормить, напоить, не спрашивать.
Сарра подвела их к самому большому дубу и остановилась перед женщиной, сидевшей на корне, как на скамье. Это была Алланэ, Мать клана. Она была стара, насколько вообще можно говорить о возрасте эльфов: лицо без морщин, но с такой глубиной в глазах, что рядом с ней даже Ваньёлоссэ показался бы подростком. Один глаз у неё был затянут молочной пеленой. Седые косы были перевиты сухими стеблями и птичьими косточками. В руках она держала глиняную банку, ту самую, что Гурк вручил Сарре по дороге.
Иллиана остановилась перед ней и склонила голову. Алланэ положила ладонь ей на макушку, на мгновение, и без единого слова убрала руку. Это было приветствие. Иван подумал, что за эту секунду между этими двумя женщинами было сказано больше, чем в иных долгих разговорах.
Потом Алланэ открыла банку. Понюхала. Подцепила пальцем немного и попробовала, медленно, закрыв здоровый глаз.
Никто не шелохнулся. Иван ловил себя на том, что задерживает дыхание. Рядом шевельнулся Гурк, и Ивану почудилось, как огр сглотнул.
Алланэ открыла глаз. Посмотрела на Гурка. Потом на банку. Потом снова на Гурка.
— Элайа зар, — произнесла она негромко, ровным, низким голосом. — Рагу ар тэл.[5]
Эльфы, стоявшие вокруг, зашелестели, и по этому шелесту, по тому, как у нескольких разом дрогнули плечи, Иван понял, что это была не просто фраза, а приговор в самом доброжелательном смысле слова.
— Что она сказала? — спросил он шёпотом.
— «Свет здесь, — тихо ответила Иллиана. — Рагу своё».
— Это хорошо?
— Это очень хорошо. Так она говорит тем, кого принимает.
— ЭТО Я! — прогремел Гурк, и по лицу его расплылось выражение чистого, детского счастья. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ! РАГУ УБЕЖДАЕТ!
Маркус опустился на ближайший корень, закрыл лицо руками, и плечи у него затряслись. Иван не взялся бы определить, от смеха или от отчаяния.
Мать клана распорядилась накормить гостей. Она произнесла несколько отрывистых фраз, и через минуту из-под арок появились женщины с глиняными мисками, и запахло вяленой олениной, лесными орехами и каким-то терпким отваром, горьковатым и очень тёплым. Гурк, на которого эльфы смотрели теперь с почтительным вниманием, достал из мешка второй котёл и с очень важным видом присоединился к хозяйкам, и к исходу получаса над поляной стоял густой, добротный запах оркского рагу, смешанный с запахом эльфийского отвара, и Иван подумал, что, если об этом когда-нибудь напишут в книгах, никто не поверит. Кварк, которая числилась «в перерыве», перебралась на колени к Гурку и ела из его миски, не скрывая блаженства.
Он ел молча. Рядом сидел Мелиадор, который то и дело украдкой поглядывал на меч, лежавший у него на коленях: клинок молчал, но молчал как-то очень внимательно. Лейв старательно записывал что-то в свиток, прикрывая его локтем, а Иллиана говорила с Саррой вполголоса на их гортанном, прищёлкивающем языке, и по её лицу было видно, что разговор идёт не о погоде.
Когда стемнело, на поляне зажглись лампы, плошки с жиром, прикрытые берестяными колпаками, так что свет падал только вниз, на землю, а лица оставались в тени. Эльфы собрались у корней, кто сидя, кто лёжа, и усталая тишина опустилась на поляну, густая и тёплая, какая бывает после сытного ужина.
И тогда кто-то запел.
Началось это почти незаметно. Из-под дальней арки, где устроили на ночь детей, донёсся тихий женский голос, низкий, ровный, без слов, а потом со словами. Голос выводил простую, очень старую мелодию, из тех, что передаются от матери к дочери и не нуждаются ни в нотах, ни в записи, потому что запоминаются сами, как запах родного дома. Мелодия шла вверх на три ступени, останавливалась и мягко, с какой-то затаённой печалью, скатывалась вниз.
Иван не знал слов. Он ничего не знал по-эльфийски, кроме тех фраз, что подарил ему Ваньёлоссэ, и вот эти фразы вдруг оказались здесь, в этой песне, будто их туда положили.
— Нэйр, нэйр, шур зар-ан,
Нэр тирэ — нэр ленн…[6]
Иван перестал жевать.
Он мог бы поклясться, что слышал эти слова. Не здесь. На рассвете, у южных ворот, из уст Ваньёлоссэ, который произнёс их так тихо и так нехотя, что казалось, боится быть услышанным даже ветром. «Если я переведу, я сделаю это правдой». Вот что он тогда сказал.
А здесь их пели детям.
Камень на груди отозвался так сильно, что Иван едва не выронил миску. Он не просто потеплел, он забился, глухо и размеренно, в такт песне, как сердце, которое нашло наконец ритм, которого ему давно не хватало. Раз, два, три, падение. Раз, два, три, падение. Иван прижал ладонь к груди и почувствовал, как под рубахой равномерно, терпеливо что-то стучит в его кожу изнутри.
— Иллиана, — сказал он тихо, стараясь не выдать голоса. — Что значит «нэр»?
Она повернулась к нему. В свете лампы её лицо казалось вырезанным из пепельного камня.
— Просто «не». Старая форма. В песнях так говорят. Верхние говорили так до войны.
— А «тирэ»?
— «Молчать». — Она чуть сощурила глаза. — Почему ты спрашиваешь?
— Просто интересно. Красивая мелодия.
— Хм. — Иллиана не поверила ни слову, но промолчала. Умная женщина.
Иван сидел, глядя в огонь, и перебирал в голове. «Не молчит». Или «молчит, не…» Кончался перевод на самом интересном месте, как бывает, когда читаешь письмо, а конец оторван. Он решил: подумает позже. Подумает, когда у него в груди перестанет биться чужое сердце.
Песня закончилась. Тишина, наступившая после неё, оказалась тяжелее самой песни.
Алланэ поднялась с корня и подошла, мягко, осторожно, как подходят к раненому зверю. Села рядом, поджав ноги, и некоторое время просто смотрела в огонь, не говоря ничего. Лицо её в отсветах пламени казалось одновременно очень старым и очень юным.
— Хорошая песня, — сказал Иван, чтобы нарушить молчание.
— Старая, — ответила Алланэ. Говорила она на общем языке медленно, тщательно, как человек, перебирающий в руках хрупкие вещи. — Это единственное, что мы унесли из Светлого города. Верхние запретили её после войны. Они сказали: песня притягивает. Они сказали: молчать надо.
— А вы?
— Мы пели. Тихо. Детям. Чтобы не забыли. — Она едва заметно усмехнулась. — Верхние делают вид, что не знают.
— И дети пели?
— Пели. Всегда. — Алланэ повернула голову, и здоровый глаз её встретился с глазами Ивана. — Но пять дней назад они стали петь её сами. Во сне. Не те, кого мы учили. Те, кому пять, три, два года. Те, кто не знал слов.
Иван почувствовал, как у него по спине прошёл холодок.
— Кто-то им подсказывал?
— Нет. — Она покачала головой. — Они пели. Все сразу. Одну и ту же песню, одними и теми же словами, в одно и то же время. В полночь, на пятую ночь. И камень у тебя в груди сейчас делает то же самое. Я слышу.
— Ты слышишь?
— Я старая. Я слышу много. — Алланэ поднялась, и коса с птичьей косточкой качнулась у неё на плече. — Спи, Иван. Утром Кварк отведёт тебя к Отшельнику. Он ждёт. Он не любит ждать, но умеет.
Она ушла в темноту, и вскоре её тонкая фигура растворилась между корнями, как будто стала частью дерева.
Иллиана осталась. Она сидела на корне, обхватив колени, и смотрела в тёмный лес, а когда Иван повернулся к ней, сказала, не оборачиваясь, так тихо, что он едва расслышал:
— Я слышу её третью ночь.
— Песню?
— Да. — Она не двигалась. — Не во сне. Наяву. Как будто кто-то поёт её далеко-далеко, и ветер приносит куски. Я решила, что схожу с ума. Не говорила никому.
— Мелиадору?
— Никому. — Она наконец посмотрела на него. — Теперь ты знаешь.
— Я никому не скажу.
— Я знаю. — Она чуть заметно улыбнулась. — Ты вор. Вы умеете.
Иван долго лежал без сна, закутавшись в плащ, на подстилке из мха, которую ему отвели под навесом. Рядом храпел Гурк, и храп его напоминал далёкий, но устойчивый обвал. С другой стороны посапывал Маркус, во сне что-то бормоча, кажется, про подпруги. Лейв спал, свернувшись калачиком, прижав к груди сумку со свитками, и вид у него был такой, будто он собирался защищать её даже от сновидений. На груди у Гурка, подобрав хвост, спала Кварк, и во сне она тихо, по-кошачьи, подёргивала лапой.
Где-то под дальней аркой дети перестали петь. Иван слушал тишину, и тишина, как ни странно, казалась ему теперь не пустой, а внимательной. Камень на груди бился всё тише, всё реже, пока, наконец, не замер совсем, но Иван знал, что он не спит. Он просто слушал вместе с ним.
«Нэр тирэ, — подумал Иван, уже проваливаясь в сон. — Нэр…»
И заснул, так и не дослушав собственную мысль.
Сноски
1. «Ка хир? Зар ну ар тху ка» (эльдарносский, наречие тёмных эльфов клана Эльдарносс). «Ты кто? Здесь не для тебя». Буквально: «ты кто? здесь не есть для тебя». ka — ты; hir — кто; zar — здесь; nu — не; ar — быть, есть; thu — для.
2. «Тэл хир?» (эльдарносский). «Свой чей?», то есть «чей ты, от кого пришёл?». Обязательный вопрос после условной фразы «Лесс ан-тэл». Правильный ответ называет того, кто дал лист. tel — свой.
3. «Дхэш» (эльдарносский). «Дневные», то есть те, кто живёт на свету. Так Эльдарносс называют людей, гномов и всех, кто не прячется от солнца.
4. «Элайа зар?» — «Элайа зар» (эльдарносский с верхнеэльфийским словом). «Свет здесь?» — «Свет здесь». Ритуальное приветствие клана. elaia — «свет» в верхнем эльфийском; Эльдарносс сохранили это слово как знак своего стремления вернуться к свету.
5. «Элайа зар. Рагу ар тэл» (эльдарносский). «Свет здесь. Рагу своё». Формула принятия гостя, произносимая над угощением, которое принято. Мать клана Алланэ произносит её над подарком Гурка.
6. Колыбельная Эльдарносс (смесь эльдарносского и верхнего эльфийского):
Нэйр, нэйр, шур зар-ан,
Нэр тирэ — нэр ленн.
Кхэй, кхэй, кхэй дон,
Шур нэ мэй — дон нэ ран.
Переводом: «Тихо, тихо, тьма здесь. / Молчащее — не мёртвое. / Ждёт, ждёт, ждёт оно. / Пока тьма не говорит, оно не идёт». Shur — тьма; khei — ждать; mei — говорить; ran — идти. Слово don в песне означает и «он», и «оно»: старая колыбельная намеренно не называет того, кого ждут. Ner tire — ner lenn — та же эльфийская поговорка, что произносил Ваньёлоссэ (см. сноску 9 главы 2).