Круг Книга вторая

ПРОЛОГ

Утро в Гиблых горах начиналось с чая и с вопроса.

— Что ты чувствуешь? — спросил Отшельник, как спрашивал каждое утро уже три месяца подряд.

Ренни закрыл глаза и потянулся тем чувством, которому пока не было названия — тем, что позволяло видеть не глазами, а чем-то другим, спрятанным глубже. Перед ним, скрестив ноги у костра, сидел старик. Его аура была привычной: ровное золотисто-серое марево, спокойное, как озеро в безветренный день. Немного усталости по краям. Немного иронии — впрочем, ирония у Отшельника чувствовалась всегда, даже когда он молчал.

— Вы спокойны, — сказал Ренни. — Немного не выспались. И думаете о завтраке, а не об уроке.

— Наглец, — фыркнул Отшельник без всякой обиды. — Но верно. Продолжай.

Ренни расширил чувство дальше — за пределы пещеры, за перевал, туда, где начинались Мёртвые Земли, которые теперь были совсем не мёртвыми. Он научился находить ауры на расстоянии: птиц, зверей, изредка — путников на дальних тропах. Это было похоже на то, чтобы слушать множество разговоров одновременно и выбирать из них один голос.

Сегодня что-то было не так.

Не громко. Не резко. Просто — не так, как обычно. Будто в привычную музыку мира вплелась одна фальшивая нота, настолько тихая, что почти терялась среди остальных.

— Стой, — сказал он вслух, хотя обращался больше к себе.

— Что?

— Не знаю. — Ренни нахмурился, пытаясь найти источник. — Что-то… далеко. На востоке. Как будто кто-то дышит после того, как долго не дышал.

Отшельник перестал улыбаться.

— Покажи мне.

Ренни взял его за руку — так, как учил сам старик, — и попытался передать то, что чувствовал. Отшельник закрыл глаза. Долго молчал.

— Врата, — сказал он наконец. — Или что-то рядом с ними.

— Статуя? — спросил Ренни, и голос его дрогнул. Все в отряде знали, что стоит у Врат, застывшее навеки — или не навеки.

— Не знаю, — тихо ответил Отшельник. — Три месяца там было тихо. Мёртвая тишина, в самом буквальном смысле. А сейчас…

Он не закончил.

Кварк, гаргулья, дремавшая на уступе снаружи, вдруг сорвалась с места без всякой команды — не для того, чтобы поохотиться, не для того, чтобы размять крылья. Она просто взлетела и застыла в воздухе, глядя на восток, издала звук, которого Ренни никогда от неё не слышал: не крик, не рык — что-то среднее, тревожное, почти жалобное.

— Даже она чувствует, — пробормотал Отшельник, вставая и отряхивая куртку от золы. — Плохой знак, когда пугается тот, кто обычно пугает других.

— Что нам делать?

Старик посмотрел на восток — туда же, куда смотрела гаргулья, туда же, куда тянулось странное, тревожное чувство Ренни.

— Пока — ничего. Заварим ещё чаю. Подумаем. А потом, — он вздохнул, как человек, предчувствующий долгую и хлопотную работу, — напишем письмо. Кому-то, кто умеет разбираться с тем, что вылезает из-под земли.

— Ивану?

— Ивану, — подтвердил Отшельник. — Он терпеть не может, когда его отвлекают от спокойной жизни. Значит, самое время его отвлечь.

Он выдавил улыбку — привычную, чуть насмешливую, — но в глазах его, обычно молодых и ясных, на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх. То же самое, что три месяца назад Ренни видел в глазах Вейкко, когда великан впервые за много лет заговорил о войне не как о прошлом, а как о том, что может вернуться.

Восток молчал. Но это было такое молчание, после которого обычно кто-то кричит.


Глава первая

Три месяца тишины, или Отставка вора

В которой Иван учится быть кем-то другим, письмо находит адресата в самый неудобный момент, а Гримар произносит слово «нет» так, что оно звучит как приговор.

1. Советник, или Скука как искусство

Иван обнаружил, что быть героем — это, в основном, очень скучно.

Три месяца назад он спас мир. Об этом до сих пор пели в трактирах Туманного Предела — правда, с каждым разом песня становилась всё более приукрашенной, и в последней версии, услышаной им на прошлой неделе, он лично побеждал Морвейна в рукопашной схватке, а камень испускал луч, способный прожечь гору. Реальность была куда скучнее: он открыл дверь и произнёс слова из свитка. Но кто станет петь баллады про человека, который просто вовремя прочитал вслух?

Сейчас он сидел в Шпиле Совета — не как пленник, не как вор, а как советник. Формально. На деле это означало, что раз в две недели его вызывали, чтобы спросить мнение по вопросу, который уже решили без него, а потом отпускали пить чай с матерью.

— Ты выглядишь так, будто тебя пытают, — заметила Мизулина, наблюдая за его лицом во время очередного доклада Карла о свойствах остаточной магии в почве.

— Я стараюсь выглядеть заинтересованным, — признался Иван. — Получается плохо?

— Получается ужасно. Хуже, чем у Прохора на утрених молитвах.

— Я слышу, — подал голос Прохор с другого конца стола, не отрываясь от свитка.

Заседание тянулось ещё час — что-то про торговые пути, восстановление деревень, распределение магов-целителей по провинциям. Всё важное. Всё нужное. Всё то, от чего у Ивана сводило челюсти зевотой.

Когда наконец объявили перерыв, он выскользнул в коридор с прытью человека, вырвавшегося из плена.

— Тяжёлый день? — спросил Маркус, привалившись к колонне с видом человека, который дежурил тут не первый час.

— Карл двадцать минут рассказывал про то, как магия меняет цвет глины. Двадцать минут, Маркус. У меня глина в ушах теперь.

— Зато познавательно.

— Тебя там не было.

— Именно поэтому я жив внутренне.

Они спустились во двор. Стражники у ворот приветствовали Маркуса кивком — за три месяца бывший разбойник стал капитаном городской стражи, и получалось у него это, к общему удивлению, весьма неплохо. Тарк, его заместитель, обучал новобранцев где-то в дальнем углу двора — судя по звукам, не слишком успешно.

— РУКУ ВЫШЕ ДЕРЖИ! — донёсся до них рёв, подозрительно знакомый по тональности.

— Это не Тарк, — сказал Иван.

— Это Гурк, — подтвердил Маркус. — Тарк попросил его помочь с фехтованием новобранцев. Три дня назад. Мы до сих пор не поняли, стоило это делать или нет.

Они подошли ближе. Огр, вооружённый деревянным мечом размером с небольшое бревно, демонстрировал стойку перед шеренгой перепуганных юнцов.

— ВОТ ТАК, — гремел он. — НОГИ ШИРЕ. СПИНА ПРЯМО. И ГЛАВНОЕ — НЕ БОЙСЯ, ЕСЛИ ТЕБЯ УДАРЯТ. Я ПОЛУЧАЛ ХУЖЕ. ОДНАЖДЫ МЕНЯ ПЫТАЛИСЬ СЪЕСТЬ.

— Кто?! — пискнул один из новобранцев.

— ДРУГОЙ ОГР. МЫ ПОМИРИЛИСЬ. ТЕПЕРЬ ОН ПРИСЫЛАЕТ МНЕ РЕЦЕПТЫ.

Иван не удержался от улыбки. Из всех, кто остался в Пределе, Гурк, кажется, единственный не изменился ни на волос — всё та же прямота, всё тот же капслок, всё то же простодушие, которое почему-то работало лучше любой дипломатии.

— Как рагу? — спросил Иван, когда огр наконец отпустил новобранцев на пятиминутный отдых.

— ХОРОШО ПРОДАЁТСЯ, — с достоинством ответил Гурк. — ВЧЕРА ГНОМЫ ПРИХОДИЛИ. ЦЕЛЫЙ ОТРЯД. СКАЗАЛИ, У НИХ В ГОРАХ ТАКОГО НЕ ГОТОВЯТ. Я ДАЛ РЕЦЕПТ. НЕ ВЕСЬ. САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ИНГРЕДИЕНТ ОСТАВИЛ СЕБЕ.

— Какой?

— ЛЮБОВЬ, — торжественно сообщил Гурк. — И ЕЩЁ НЕМНОГО ПЕРЦА. НО ГЛАВНОЕ — ЛЮБОВЬ.

— Романтично, — заметил Маркус.

— Я МНОГОГРАННЫЙ.

Они посмеялись, и на мгновение Ивану показалось, что жизнь наконец нашла для него подходящую форму: скучные заседания, вечера с друзьями, мать, которая больше не боится, что он не вернётся. Тихая жизнь. Заслуженная.

Именно в этот момент со стороны голубятни Шпиля донёсся отчаянный крик, и в небе, кувыркаясь, точно пьяная летучая мышь, показалась Кварк.

2. Письмо, или Как гаргулья не умеет летать по прямой

Гаргулья приземлилась — если это можно было назвать приземлением — прямо на бочку с водой у казарм, обрушив половину содержимого на ближайшего новобранца.

— Кварк?! — Иван бросился к ней. — Ты же живёшь у Отшельника. Что ты тут делаешь?

Гаргулья, отряхиваясь, протянула лапу с привязанным к ней свёртком пергамента — потрёпанным, с пятнами то ли грязи, то ли чая. Иван развязал верёвку. Почерк Отшельника — торопливый, с завитушками там, где старик явно спешил.

«Иван.

Не пугайся. Ну, ладно, немного пугайся — самую малость.

Ренни почувствовал что-то со стороны Врат три дня назад. Что-то, чего не должно быть. Мы думали, само пройдёт. Не прошло. Стало сильнее. Кварк отказывалась туда лететь — а она отказывается только от действительно плохих идей, ты же её знаешь.

Статуя. Ты понимаешь, о чём я. Она треснула. Не развалилась — треснула. Как яйцо, из которого что-то собирается вылупиться, и я очень надеюсь, что это не то, о чём мы оба подумали.

Приезжай. Один, если можно — незачем поднимать панику раньше времени. Захвати терпение и, если найдёшь, здравый смысл — у меня, кажется, кончился.

Твой Отшельник.

P.S. Ключ у меня тоже… ведёт себя странно. Расскажу при встрече. Не по переписке — мало ли, кто читает письма гаргулий.»

Иван читал письмо три раза, и с каждым разом буквы становились тяжелее.

— Что там? — спросил Маркус, заметив, как изменилось лицо друга.

Иван протянул письмо. Маркус читал долго, беззвучно шевеля губами на словах «треснула» и «вылупиться».

— Ну, — сказал он наконец. — Хорошая новость: ты скучал по хорошей трепке  слишком долго.

— Плохая новость?

— Статуя треснула.

— Спасибо, я читал.

Гурк, заглядывавший через плечо Маркуса всё это время, нахмурился так, что его лоб превратился в подобие вспаханного поля.

— СТАТУЯ. ЭТО ПЛОХОЙ КАМЕНЬ?

— Морвейн, — тихо сказал Иван. — Тот, кого мы победили. Отшельник пишет, что он… меняется.

— ОН БЫЛ ПЛОХИМ, — уверенно заявил Гурк. — ЕСЛИ ОН МЕНЯЕТСЯ, НАДЕЮСЬ, В ХОРОШУЮ СТОРОНУ. НО Я НЕ ВЕРЮ.

— Я тоже не верю, — сказал Иван, сворачивая письмо.

3. Разговор с Мизулиной, или Слово, которое сказал Гримар

Он нашёл Мизулину в её покоях — она изучала карту, разложенную на столе, помеченную флажками там, где восстанавливались деревни.

— У меня письмо от Отшельника, — сказал он без предисловий, протягивая пергамент.

Мизулина читала медленно, и с каждой строчкой её лицо становилось всё более непроницаемым — то самое выражение, которое, по слухам, заставляло людей выкладывать все секреты без единого заданного вопроса.

— Ты веришь ему? — спросила она наконец.

— Я всегда ему верю. Даже когда не хочу.

— Тогда нужно собрать Круг. Немедленно.

Собрать Круг «немедленно» оказалось делом, растянувшимся на два часа — Туве, как выяснилось, испытывал новый сплав в кузнице и наотрез отказывался прерываться, пока металл не остынет «правильно». Когда все семеро наконец расселись за столом — впервые с тех пор, как Иван отказался занять восьмое кресло, — атмосфера в зале была тяжёлой, как перед бурей.

Мизулина зачитала письмо вслух. Тишина, наступившая после, звучала громче любого крика.

— Значит, началось, — произнёс Гримар первым. Голос его был спокоен — той особой, ледяной спокойностью, которая пугала больше любого гнева.

— Мы пока не знаем, что именно началось, — возразил Прохор.

— Не знаем детали. Но знаем суть. — Гримар поднялся, обошёл стол, остановился напротив Ивана. — Три месяца назад мальчик открыл дверь, которую запирали триста лет. Он сделал это из благих побуждений — я не спорю. Но дверь не спрашивает, из каких побуждений её открывают. Она просто открывается. И вот теперь то, что мы заперли вместе с магией, просыпается вместе с ней.

— Вы не можете знать, что это связано, — сказал Иван, чувствуя, как в груди поднимается что-то похожее на старую, знакомую защитную злость.

— Не могу знать наверняка. Но могу предполагать — на основании тридцати лет изучения того, что мы заперли. — Гримар посмотрел на Мизулину. — Я предлагаю немедленно закрыть Врата. Вернуть магию под контроль, пока мы не выясним, что происходит со статуей.

По залу пробежал ропот. Мелиадор, до этого молчавший, резко поднял голову.

— Закрыть Врата — значит забрать магию у всех, кто получил её три месяца назад. Урук, целители, у земель, которые наконец зазеленели.

— Я знаю, чем это грозит, — отрезал Гримар. — Но что грозит, если мы не закроем их и трещина на статуе окажется тем, чем я думаю?

— Вы предлагаете отступить, — тихо сказала Мизулина, — от всего, за что мы боролись три месяца назад.

— Я предлагаю выжить, — ответил Гримар. — Мы уже совершали эту ошибку однажды — доверились доброй воле там, где нужен был контроль. Тогда это стоило нам триста лет Войны. Сколько будет стоить в этот раз?

Слово повисло в воздухе, и Иван вдруг с необычайной ясностью понял: это не спор о статуе. Это спор, который тлел с самого дня, когда он отказался от кресла в Круге. Гримар никогда не доверял решению, принятому мальчишкой-вором. Он терпел его три месяца. Терпение кончилось.

— Нет, — сказал Гримар, и это единственное слово прозвучало так весомо, что даже Карл перестал возиться со своими колбами. — Пока мы не узнаем правду — никаких решений. Никаких экспедиций к Вратам без санкции Круга. Это моё слово.

— Это не тебе решать в одиночку, — напомнил Прохор.

— Тогда голосуем, — отрезал Гримар. — Прямо сейчас.

4. Голос, или Как раскол начинается с одного слова

Голосование заняло меньше минуты и разделило зал на три части.

Гримар и Карл — за немедленное закрытие Врат. Прохор и Туве — против, за расследование без спешки. Мелиадор и Ваньёлоссэ — воздержались, потребовав больше данных. Мизулина, чей голос решал в случае равенства, долго молчала, глядя на карту, где флажки отмечали города, только-только начавшие дышать после трёхсот лет пепла.

— Мы подождём, — сказала она наконец. — Но подготовимся к худшему. Иван отправится к Вратам — тихо, без огласки — и выяснит, что происходит. С ним пойдут те, кому он доверяет.

Гримар не возразил вслух. Но взгляд, которым он одарил Ивана, сказал больше, чем любые слова: я запомню этот день.

Заседание закончилось так же тяжело, как началось. Когда Иван вышел из зала, Маркус уже ждал его в коридоре — судя по лицу, наслушавшийся достаточно через приоткрытую дверь.

— Ну как? — спросил он.

— Гримар хочет закрыть Врата. Мизулина хочет подождать. А я, кажется, снова иду к Вратам.

— Снова, — повторил Маркус со вздохом, в котором слышалась усталая обречённость человека, давно смирившегося со своей судьбой. — Знаешь, три месяца назад я думал, что моя жизнь наконец станет предсказуемой.

— Мне жаль тебя разочаровывать.

— Не жаль. — Маркус хлопнул его по плечу. — Просто предупреди заранее, если снова придётся драться с богами. Хочу успеть поточить меч.

— В этот раз, кажется, будем драться не с богом. С трещиной.

— Трещины иногда хуже богов, — заметил Маркус. — Из трещин обычно лезет что похуже.

Они замолчали, и Иван вдруг подумал о письме, которое лежало у него в кармане, потёртое и пахнущее чаем и тревогой. О статуе, которая три месяца стояла неподвижно, а теперь — трескалась. О ключе, который вёл себя странно.

О тишине, за которой обычно кто-то кричит.

— Собираем отряд, — сказал он. — Завтра выходим.

5. Тень на востоке, или То, что чувствовал Рагхаш

Далеко на востоке, в шатре, разбитом среди холмов, где орочьи кланы медленно, со скрипом, учились жить в мире, Рагхаш проснулся среди ночи от чувства, которому не мог дать названия.

Он вышел из шатра, вглядываясь в темноту в сторону запада — туда, где, как он знал, стояли Врата.

Что-то было не так. Далеко, на самом краю ощущений, будто зверь, потревоженный во сне, заворочалось что-то огромное и очень старое.

— Рагхаш? — раздался голос за спиной. Крагг, кутаясь в шкуру, стоял у входа в свой шатёр — с тех пор как их пути пересеклись в последний раз, они не стали друзьями, но лагерь был общим, и глаза у обоих были одинаково внимательными. — Ты тоже это чувствуешь?

— Чувствую, — тихо ответил Рагхаш. — Не знаю, что это. Но оно не спит уже.

Крагг долго смотрел на запад — туда же, куда смотрел его давний противник.

— Плохо, — сказал он наконец.

— Плохо, — согласился Рагхаш.

Впервые за три месяца они были согласны друг с другом.