Глава 1. Обычный день или спасение Светлогора

Школьный коридор, ребята бегают, кричат и резвятся, один Гриша сидел на подоконнике, обхватив коленями ранец. Смотрел, как за окном кружится первый ноябрьский снег, и считал минуты до звонка. Оставался последний урок. Потом придет мама. Варвара Владимировна. Они вместе пойдут домой, может быть, зайдут в магазин за шоколадкой, и она расскажет, как сегодня кого-то спасла во время операции. Гриша знал, что ее работа — это стерильность. Но для него она была просто мамой, от которой пахло чем то особенным непохожим на другие запахи руки которой даже уставшие, всегда находили время, чтобы поправить ему воротник. Они редко виделись — смены, вызовы, бабушка Аля чаще всего с ним сидела после школы и объясняла что родители про него помнят и очень любят. Поэтому работают много чтобы он ни в чём не нуждался. Поэтому каждый обещанный день когда мама или папа могли с ним провести время он воспринимал как нечто хрупкое. Так как были дни когда прогулки срывались из-за внеочерёдных дежурств. И каждый день когда они были вместе он отмечал в календарике красным сердечком, родители его не ругали наоборот ценили за его полностью погруженность в вечер.
Звонок мобильного перекрыл школьный шум. Гриша достал телефон из кармана. На экране — «Мама». Он ответил, стараясь говорить как его учили.
— Алло, мам?
— Гриш, сынок… — в трубке послышался фоновый гул, голоса, звон металла.
— Сегодня тебя заберёт папа. Прости, пожалуйста. У нас срочная операция, я не могу уйти. — Гриша сжал телефон в руке. Внутри что-то ёкнуло, но он быстро выдохнул.
— Ничего, мам. Мы с папой тоже давно не виделись.
— Не обижайся, ладно? Я очень постараюсь как можно скорее приехать домой. Целую. — Хорошо. Пока. — Гриша положил трубку. Обида была, но он знал что он ни при чём, просто сегодня тяжелый день и нельзя маму расстраивать когда она на работе. Последний урок прошел не быстро. Учительница диктовала правила, а Гриша рисовал на обложке тетради маленький домик — тот же, где все всегда дома. Когда Гриша услышал звонок, он спокойно собрал учебники и пошел по длинному коридору в раздевалку. Геннадий вошел на порог школы и стал ждать Гришу. Впрочем, ждать пришлось недолго. Папа быстро заметил сына среди толпы в раздевалку и помахал ему рукой.
— Сынок привет, я здесь! — крикнул Гриша, заглядывая в просторную, ярко освещенную раздевалку детского реабилитационного центра, куда Лёшка теперь ходил на занятия в общей группе.
— Пап, привет! — мальчик юркнул в раздевалку, схватил верхнюю одежду и ботинки после этого пулей выбежал к папе.
— Быстро ты, — улыбнулся Гриша, присаживаясь на корточки, чтобы помочь сыну застегнуть молнию, хотя тот уже вовсю пытался справиться сам. — Поехали, нам еще надо будет в магазин заехать!
— Ура, поехали скорее! — В машине пахло кожей и слегка — кофе. Печка грела, за окном мелькали серые дома. Гриша, пристегнувшись, начал рассказывать: про новые по знания по «Окружающему миру» (как прорастают семена в темноте), про Димку, который все еще не выучил таблицу умножения про то, что учительница повесила в классе новые шторы. Гена хмыкнул и коротко сказал стараясь не сбивать сына с мысли:
— Ахах естественно мы же на них скидывались, красивые хоть?
— Нуууу, мне нравится. — Геннадий кивал, иногда вставлял «угу» или «да ну?», но его взгляд то и дело падал на зеркало, светофоры, дорогу. Руки лежали на руле ровно, расслабленно. Он слушал, но часть его мыслей была уже о завтрашнем графике, дежурствах, о том, что Варвара снова останется в больнице до ночи. И все равно не умолкал. Потому что в их семье разговор — это способ убедиться, что все по-прежнему. Тут телефон завибрировал на приборной панели. На экране высветилось: Аарон. Геннадий нажал громкую связь.
— Дядя Гена, ты можешь приехать? — быстро пролепетал Аарон голос в трубке дрожал, на фоне слышались приглушённые мужские голоса. — Родители на даче… Мы тут немного отметили начало каникул, а Светлогору совсем плохо. Не знаем, что делать. Ты же врач. Как я помню… — В трубке послышался шум — видимо, дядя Гена уже собирался, что-то бросал, торопился. Аарон услышал его голос — сначала саркастичный, привычный, с той же интонацией, с которой Гена всегда подкалывал племянника.
— Я анестезиолог, а не токсиколог! Могу вырубить его разве что на пару часиков, отдохнёт проспится. — Но Аарон уже не слушал шутки. Он посмотрел на Светлогора — на его серое лицо, на закрытые глаза, на то, как редко поднимается грудь. И страх — настоящий, липкий, холодный — сжал его горло так, что он едва мог дышать.
— Блин, что ж тогда делать? Скорую вызывать? Не уверен, что им понравится картина, которая у нас тут… — Аарон ухмыльнулся.
— А мне понравится? — недовольно и не менее нервно спросил Гена ударив по рулю. Так что Гриша испугался, и потом прислушался к телефонному разговору.
— Ну ты не чужой человек, сможешь как-то по-человечески помочь… — с надеждой в голосе прозвучал голос Аарона.
— Я вообще-то не один. Со мной ребёнок, и ему пока рановато такие сцены видеть… На фоне действительно послышался тихий, испуганный голос маленького мальчика: «Аарон, кто это? Почему Света не встаёт? Ему плохо?»
Аарон резко зашипел в трубку, стараясь говорить как можно тише: «Тише! Иди в свою комнату и закрой дверь! Я сейчас приду!» Затем он снова вернулся к разговору, и Аарон услышал, как у Гены срывается дыхание: — Ему семь лет. Он не должен это видеть. Пожалуйста… скажи, что делать, но только так, чтобы я мог говорить шёпотом. Гена сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Ситуация усложнилась в разы. Теперь на его плечах лежала ответственность не только за жизнь парня на том конце провода, но и за психику ребёнка, который мог стать невольным свидетелем трагедии. Глубокий вдох. Выдох. Гена переключил тумблер в своей голове. Из его голоса мгновенно ушла вся раздражительность, сарказм и резкость. Остался только холодный, ровный, успокаивающий профессионал, каким он был в операционной, когда всё шло не по плану.
— Нуу, ну пожалуйста. — заныл в трубку Арни.
— Ладно. Успокойся, не реви. Что делать… придётся как-то так организовать, чтобы он не всё видел. Ты сам как себя чувствуешь? Вы там одни? Я надеюсь… — шёпотом спросил Гена.
— Да, одни. Хотели… так сказать, не успели. — Гена усмехнулся — коротко, сухо. Привычка прятаться за сарказмом, когда внутри всё сжимается от тревоги.
— Я пошутил. Насколько всё критично? Для меня он всё ещё всё-таки маленький.
— Эй! — вмешался мальчик. — Я уже взрослый, ничего мне не рано, я поеду с тобой! — Гена на секунду зажмурился.
— Хозяин — барин, — вздохнул Гена, и в его голосе прозвучала усталость — не от дороги, а от ответственности, которая ложилась на его плечи с каждой секундой разговора. — Что именно случилось? — допытывался правды Гена, и его голос стал жёстче, профессиональнее. Тот самый голос, которым он говорил в операционной, когда нужно было получить чёткий ответ за секунды.
— Не то чтобы спит, но и не совсем… — пытаясь помягче обрисовать ситуацию ответил Аарон.
— Дыхание ровное? Не синеет? — спросил Гена, и его голос стал абсолютно спокойным — тем же, каким говорят с перепуганными людьми, чтобы вернуть им контроль над ситуацией. Внутри у него всё уже прокручивало алгоритмы: оценка проходимости дыхательных путей, проверка зрачков, возможные антидоты, подготовка к интубации, если понадобится.
— Да. Вроде нет… Просто какой-то бледный. Я такое явление впервые вижу. - Могло быть западение языка, могло быть что-то попало в дыхательные пути. Но если не синеет — значит, оксигенация пока держится.
— Потому что выпивал только при Гоге, а он знает толк в хорошем алкоголе. Ладно. Минут через десять буду. Уложите его на бок, голову поверните в сторону. Ничего не давайте пить, пока я не приеду. Держите связь. — сказал Гена дав точные указания.
— Спасибо… Ждём. — Геннадий глубоко выдохнул, и свернул к ближайшей круглосуточной аптеке. Гриша молча наблюдал, как отец быстро складывает в пакет физраствор, одноразовый катетер, антисептические салфетки, пластырь, шприц на пять мл, и упаковку Церукала.
— Пап, а вдруг ему правда плохо? — тихо спросил мальчик.
— Пока выглядит как сильная интоксикация. Но мы перестрахуемся. Ты готов? Точно не испугается? Может всё-таки позвоню Али? — всё-таки засомневался Генка.
— Я не испугаюсь, не переживай — Гриша выпрямился и выпятил грудь вперед.
Ты же говорил, что врач не должен бояться запаха и криков.
— Говорил, — усмехнулся отец. — Но ты пока не врач. Ты мой сын. И для меня важнее, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. — Гриша кивнул, но пальцы впились в ремень от страха. Но виду не подал.
— Гриша, запомни пожалуйста, алкоголь — это очень плохо, и иногда он приводит к неприятным последствиям. Аарон сейчас будет вести себя не так, как ты привык. А ещё с ним кучка таких же приятелей. Это нормально, если ты испугаешься. Если что, скажи мне сразу. — на всякий случай предупредил Гена и вошли в подъезд.
— Пап, я столько историй слышал от тебя и мамы, я не испугаюсь. Всё будет
хорошо. — Отец взглянул на сына и кивнул. Он понимал: мальчик, скорее всего, испугается. Раньше он не видел пьяных людей. Но зато это послужит уроком ему, возможно, надолго отвадит его от спиртного. А может, всё пройдёт спокойно, и он просто недооценивает сына. Кто знает. Они поднялись на нужный этаж и папа позвонил в звонок. С трудом стоящий на ногах Аарон открыл дверь. Он знал Гришу, но остальная кучка за его спиной была весьма удивлена, увидев взрослого мужчину с пакетом из аптеки и маленького мальчика. Они не совсем понимали что происходит и зачем они сюда пришли.
— Проходи, - стоя в дверях, пригласил Геннадия хозяин квартиры. Мужчина кивнул отодвинул пьяного Аарона в сторону и прошёл внутрь. Он положил пакет на тумбу в коридоре, разделся и переобулся, Гриша последовал его примеру и тоже снял ботинки, но все тапочки в коридоре оказались ему сильно велики, однако он не растерялся и надел понравившиеся синие шлепки.
— У вас есть приступочек для Гриши, чтобы помыть руки? —
— Хорошо! - ответил Аарон.
— Что «хорошо», товарищ в стельку… — с легкой, доброй усмешкой протянул отец. Он говорил это не со зла, а с той особой родительской иронией, которую приберегают для детей, когда те от усталости, вертячки или начинающейся простуды теряют координацию и шатаются, словно моряки после шторма. — Ой ладно, помогу ему. Пойдем, Гриша, нужно обязательно вымыть руки перед осмотром пациента.
— Я бы и так помыл руки, мог не объяснять! — фыркнул Гриша, пытаясь высвободиться и изобразить строгую независимость. Но голос его был сонным, а щеки горели легким, нездоровым румянцем.
Они прошли в ванную, но путь Грише дался тяжело. На нем были надеты огромные, мохнатые отцовские тапочки, в которые он нарочно влез, чтобы чувствовать себя «как большой». В них его ноги разъезжались в разные стороны. Он спотыкался о собственный шаг, колени его подкашивались, и он чуть не упал, благо папа его подхватил. Крепкая, теплая ладонь отца надежно обхватила мальчика за талию, не давая рухнуть на холодный кафель.
— Ты прямо как на лыжах, сынок, — тихо рассмеялся папа, чувствуя, как под ребрами сына учащенно бьется сердце. Он подхватил Гришу на руки, легко перенеся через порог ванной, и бережно поставил на деревянную подставку перед раковиной.
— Ничего подобного! - слегка обижено ответил Гриша, он ведь просто хотел быть похожим на папу, которым так восхищался. Но тапочки он все же снял, ибо ходить в них было невозможно и остался в носках. — В комнате пахло ещё гуще. На диване и креслах вперемешку сидели пять парней. Кто-то нервно курил в форточку, кто-то тупо смотрел в телефон. На самом диване лежал Светлогор — бледный, с закрытыми глазами, дыхание частое, поверхностное. На журнальном столе: горы чипсов, пустые пластиковые стаканы, одинокая тарелка с увядшей колбасой. До Нового года оставалось несколько дней, но праздника здесь не чувствовалось. Только тяжёлый след чужой беспечности.
— Всем привет, — ровно сказал Геннадий.
— Здравствуйте… А кто из вас тут светило медицины? Вы его телохранитель? — донеслось из угла. Голос был хриплым, с натянутой иронией.
— Спасибо за комплимент, — Геннадий поморщился от запаха. — Ты, видимо, самый трезвый. Раз так, помоги мне его повернуть. На бок. Голову — в сторону. — Он подошёл к дивану. Гриша, прижимаясь к отцу, внимательно разглядывал парня. Тот лежал неподвижно, но веки мелко дрожали.
— Сколько выпил? — спросил Геннадий, проверяя пульс на шее и посмотрев на выше упоминавшегося самого трезвого. Ровный, но учащённый.
— Ну, если суммировать… где-то… — раздалось из толпы.
— Понял. Много. И что именно? — его голос был хриплым, срывающимся на низкий рокот. Он обвел взглядом своих товарищей, пытаясь собрать картину вчерашнего вечера по обрывкам их памяти.
— Не водка точно. — отозвался парень у окна.
— Ахаха, на неё у нас как раз денег и не хватило. — засмеялся другой.
— И на этом спасибо, — бросил он через плечо, подходя к койке. Светлогор, обычно похожий на медведя и способный выпить пол-литра спирта, не моргнув, сейчас выглядел жалко. Его огромное, покрытое щетиной лицо было пепельно-серым, а лоб блестел от холодного, липкого пота. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и тяжело, прерывисто дышал, вцепившись пальцами в смятое одеяло.
Первый наклонился над ним, грубовато, но без лишней силы перевернул Светлогора на спину. Тот застонал, болезненно морсейчась от света, и попытался укрыться рукой от лица.
— Светлогор, просыпайся, — голос говорящего стал жестче, в нем проснулись нотки командира, не терпящего раскисания. Он достал из кармана маленький фонарик, но не включил его, а просто прижал холодный металл к щеке гиганта, чтобы проверить реакцию. — Тошнит? Голова кружится? Отвечай.
— О… дядя Гена… — Парень с трудом открыл глаза.
— Приветик. Что пил? Отвечай. — строго сказал Гена. Парень лежал на диване, уставившись в потолок. Его голос звучал глухо, каждое слово вылетало с трудом. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным резким перегаром, дешёвыми духами въевшимся в мебель.
— Нууу… вино, шампанское, пиво какое-то… аха… не однородное… — Геннадий покачал головой, но в его усмешке не было осуждения. Он присел на край кресла, пружины тихо скрипнули под его весом. Пальцы привычно потянулись к карману, проверяя наличие шприцев и ампул. Запах спирта и камфоры смешался с уличным холодом, въевшимся в ткань его пальто.
— Шиканули конечно… — засмеялся Гена. Парень поморщился, пытаясь сфокусировать взгляд. На столе перед ним стояли пустые пластиковые стаканы, этикетки от бутылок отклеились.
— Да нет, на стипендию же не разгуляешься тем более она не у всех из нас есть, поэтому взяли всё самое дешёвое. — Геннадий вздохнул. В его движениях читалась та же профессиональная собранность, которая не позволяла эмоциям взять верх. Он уже оценивал пульс пациента, считая удары на запястье.
— Мда, вас ещё учиться как гулять и не отравляться? — Вопрос повис в воздухе, разбивая густую тишину. В комнате стало душно, кондиционер гудел прерывисто, не справляясь с духотой.
— А ты можешь? Время на это есть? — Он проверил танометр, стрелка медленно опускалась, но всё ещё держалась на высокой отметке. Пальцы врача слегка дрожали от усталости, но хватка оставалась уверенной. За спиной тикали настенные часы.
— Шутка, у меня время нет а если есть то не так уж много. Я и так сюда по твоей просьбе заехал только потому что ты сын моего хорошего друга. Ладно так получается он градус понижал? — усмехнулся Геннадий. Он указал рукой в сторону кухни. В коридоре пахло остывшим супом и старой древесиной.
Парень двигался медленно, ноги едва волочились по линолеуму. Внезапно равновесие покинуло его, тело подалось вперёд. А на повороте его качнуло, он рухнул бы прямо на Гришу, но мальчик успел отскочить к стене. Он прижался к обоям. Дыхание стало частым, поверхностным. Пальцы судорожно сжали плотную ткань отцовского пальто, оставляя на ней глубокие заломы.
— Ой! Извини… — Гриша попятился, глаза стали огромными. Он рванул к отцу, и вцепился в стул на котором он сидел. Голос дрогнул, сменившись на шёпот. Гриша не отрывал взгляда от коридора. От страха кожа покрылась лёгкими мурашками.
— Пап, он чуть на меня не упал… — Геннадий не поворачивая головы, его взгляд оставался прикованным к пациенту, оценивая частоту дыхания и цвет кожи.
— Столкнулся? — Геннадий не отрываясь от парня положил руку на плечо
сына. — Садись вон туда, в угол. Чтобы никто тебя не задел. — Гриша энергично замотал головой, его пальцы всё ещё сжимали стул, не желая отпускать единственную опору. В кухне тихо слышно было покапывание воды и ровное гудение холодильника.
— Не-не, я боюсь. Я лучше на кухню пойду там никого нет. — его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в нём читалась та же детская настороженность, которая заставляла прислушиваться к каждому шороху.
— Кого? Кого ты боишься? — Слово вырвалось шёпотом, растворившись в густой тишине. Мальчик опустил глаза, ресницы опустились но под ними виднелись большие заплаканные карие глаза которые молили о помощи. Его пальцы медленно разжались, оставляя на ткани глубокие, неровные следы.
— Всех. — Геннадий выпрямился, халат тихо шуркнул. Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла сына, на секунду укрыв от сквозняка.
— Пойдём Посидишь, порисуешь. Аарон, есть бумага и карандаши для
Гриши? — В комнате стало тише. Только за стеной мерно гудел холодильник, да где-то капал кран, отбивая редкий, неровный ритм.
— Е-есть… Минуточку… — Аарон вернулся с бутылками. — Воду греть?
Геннадий покачал головой, его голос прозвучал резко, но без злобы, только с той же профессиональной чёткостью, которая не терпит ошибок. Он указал рукой в сторону комнаты.
— Не греть а подогревать болван. Просто тёплую сделай. Иди в комнату, Грише с тобой сейчас не безопасно. — Геннадий проверил карман, нащупав холодный контур шприцев, и кивком указал в сторону кухонного угла, где тускло горела лампочка под потолком.
— Ладно. Сейчас дадим воды. Аарон, найдёшь. Сколько есть? — Аарон моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на Гене.
— Литра два-три, наверное…— Звон посуды разбился о кафель, кто-то неуклюже открыл кран, и вода зашумела, заполняя пустоту гулким, неровным ритмом.
— Отлично хватает. Тем более там нужно будет разбавлять её. Иди уже, ко всем. Грише сейчас с тобой точно не безопасно. — Голос прозвучал ровно, без спешки, но с той же непоколебимой границей, которая не оставляет места для споров. Геннадий уже доставал из сумки стерильные пакеты, пластик тихо поскрипывал под пальцами.
— Извиняюсь… и откланиваюсь, — пробормотал парень и скрылся в коридоре.
— Спасибо, пап! — шёпотом сказал Гриша, вытирая ладони о джинсы. Правда страшно. — Мальчик наконец разжал пальцы, оставив на ткани отца глубокие, влажные заломы. Его плечи всё ещё мелко дрожали, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми рывками.
— Пожалуйста. Я пойду отпаивать. Помни: если станет совсем плохо — я вызываю скорую это их прямая обязанность. Это не обсуждается. — Геннадий не стал гладить сына по голове, просто положил ладонь ему на плечо тепло кожи передалось через тонкую ткань свитера, успокаивая лучше любых слов. В его голосе не было паники, только привычная, отработанная ясность.
— Я понял. — Геннадий вернулся к дивану. Попросил одного из парней подержать инфузионный мешок. Аккуратно приподнял голову Светлогора, дал сделать глоток. Тот попил, попил… Внезапно его скрутило. Тело содрогнулось затряслись руки, и его вырвало прямо на Аарона.
— О ЧЁРТ… — Аарон подскочил, пятясь к стене.
— Извини… — виновато пробормотал Светлогор, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Да… ты не виноват… — Аарон отряхнул джинсы, лицо скривилось от брезгливости.
— Аха, ну, это с какой стороны посмотреть, — Геннадий уже протягивал салфетки.
Вот, вытрись. Больше не пей. Если вырвало значит процесс очищения запущен — организм сам очистится. Его движения были чёткими, отточенными, без суеты.
— Дядь Ген, а что меня до сих пор тошнит… это нормально? — Парень прижался спиной к подлокотнику дивана, обивка была прохладной, местами потёртой.
— Если мучает сильно, могу поставить противорвотное. Но только после капельницы. Нужно? — Голос прозвучал ровно, без спешки, но с той же тихой ответственностью, которая не снимается ни халатом, ни дипломом.
— А что, ещё и капельница? — Вопрос вырвался тихо, почти беззвучно, но в нём читалась та же уже взрослая тревога. Парень медленно повернул голову.
— Да. Ложись на спину, чтобы было удобно. Сними кофту. — Геннадий кивнул. Он уже расправлял простыню на диване, ткань шуршала, сбиваясь в складки.
— А какая рука нужна? Или тебе без разницы? — Парень нервно перебирал манжеты, пальцы дрожали, но он старался говорить ровно. В его глазах мелькнуло сомнение, смешанное с тихой, почти детской покорностью.
— Посмотрим. — Геннадий аккуратно прощупал локтевые сгибы. — На обеих вены хорошие. Ложись на ту сторону, где удобнее. Капать будет около часа. Если станет хуже — сразу говори. — Пальцы врача были прохладными, но движения — точными, уверенными. Он отошёл в коридор за пакетом. К нему тут же подбежал Гриша.
— Пап, уже всё? Тут неприятно пахнет, я не хочу здесь оставаться. — Гриша прижался к отцу, пальцы снова вцепились в ткань халат. Его плечи мелко дрожали, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми рывками. В комнате действительно стоял тяжёлый, густой воздух, пропитанный перегаром, старой пылью и чем-то кислым, въевшимся в обивку.
— Потерпи ещё немного, — тихо, почти шёпотом произнес он, и в его голосе не было привычной строгости, только глухая, накопленная за сутки усталость и искренняя жалость. — Сейчас поставлю капельницу, и у нас будет час. Выйдем на балкон, проветримся. — Игла скользнула под кожу. Лежащий дернулся, болезненно морсейчась, и глухо застонал, вцепившись свободной рукой в край грязного простыни. Но старший уже надежно зафиксировал катетер пластырем и ловко отрегулировал колесико на прозрачной трубке. В камеру медленно, одна за другой, начали падать кристально чистые капли. Кап. Кап. Кап. Мерный, успокаивающий ритм.
Лежащий тяжело выдохнул, разжимая пальцы. Краска медленно начала возвращаться на его пепельно-серое лицо, покрытое мелкой испариной. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тому, как по вене разливается холодная, спасительная тяжесть.
— Хорошо, — выдохнул он наконец, и голос его прозвучал хрипло, словно он долго не пил. Он с трудом повернул голову, глядя на напарника затуманенным, но все еще осмысленным взглядом. — А потом домой? — В этом вопросе было столько детской, почти трогательной надежды на мягкую кровать и тишину, что старший на секунду замер. Он выпрямился, стирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, и посмотрел в сторону заклеенного скотчем окна, за которым уже начинало сереть небо.
— Потом в магазин, а уже потом домой, — ровным, будничным тоном ответил он, словно речь шла не о преодолении себя, а о самом обычном маршруте. Он подошел к балконной двери, проверяя, не заперта ли она на шпингалет. — Или хочешь, завезу тебя? — В его голосе прозвучала настоящая, не дежурная забота. Он видел, как дрожат руки у лежащего, как предательски подкашиваются ноги, стоило тому просто попытаться приподнять голову.
— Аха, ну ладно. Иди рисуй. — Геннадий вернулся, попросил парня подержать мешок с раствором, вскрыл упаковку, протёр руку спиртом. Резкий запах химии перекрыл перегар. Светлогор резко отдёрнул руку.
— Ты чего? — Геннадий нахмурился, его тяжелый, налившийся кровью взгляд остановился на пациенте. Он не убрал руку, продолжая уверенно, но аккуратно обрабатывать рану. — Я только дезинфицирую. — Парень сглотнул, его кадык болезненно ходил ходуном. Он посмотрел не на свои искалеченные руки, а прямо в глаза старшему. В этом взгляде не было ни капли притворства — только животный, первобытный ужас перед неизбежной болью.
— Я боюсь, — честно признался парень. Голос его предательски дрогнул, сорвавшись на хриплый шепот. Он не пытался строить из себя героя, сил на это просто не осталось. Геннадий замер. Он медленно выпрямился, и в этот момент из его позы ушла вся показная, дежурная мягкость. Усталость после бесконечной, тридцатичасовой смены, копившаяся внутри свинцовой, давящей тяжестью, прорвалась наружу. Мешки под глазами сделали его лицо похожим на маску.
— Мне тебя, как ребёнка, держать? — В голосе Геннадия прорезалась сталь — холодная, беспощадная и абсолютно трезвая. Он бросил использованную марлю в металлический лоток, и та шлепнула с глухим, неприятным звуком. Геннадий оперся руками о край стола, нависая над пациентом, чтобы тот четко осознавал каждое его слово. — Я могу не церемониться. Вызову скорую, заберут в стационар. Там всё то же самое сделают, только в общей палате. — Упоминание об общей палате, этого чистилища больничных будней, подействовало лучше любого наркоза. Парень резко замотал головой, его лицо исказилось. Страх перед процедурой мгновенно померк перед ужасом перспективы.
— Не! Нет, не надо… — зашептал он, лихорадочно вдыхая спертый, пропитанный лекарствами воздух. Его пальцы разжались на клеенке, и он судорожно сжал их в кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Просто… подготовиться надо… — Геннадий смотрел на него ещё несколько секунд, оценивая степень паники и решая, не сорвется ли пациент с дивана в истерике. Он отступил на шаг, давая тому глоток воздуха, и снова взял в руки шприц.
— Угу. Готов. — Парень протянул руку.
— Отвернись, если страшно. Можешь даже заплакать, только самое главное не дёргайся. — Светлогор отвернулся к стене. Дыхание сбивалось.
— Колю. — Геннадий натянул кожу, ввёл катетер, зафиксировал пластырем. — Всё. Лежи. Я отойду на балкон, а то Грише здесь некомфортно. Геннадий снял латексные перчатки с тихим, мокрым чпоком и бросил их в бак для отходов. Из-под крана в углу перевязочной потекла холодная вода — он долго, методично мыл руки, до локтей, словно смывая с себя не только кровь и антисептик, но и всю эту ночь, и чужую боль, и собственный страх, который он так старательно прятал за маской профессионализма.
— Хорошо. И ещё, дядь Ген… — Геннадий не обернулся, только чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. Вода продолжала течь, заполняя паузу ровным, монотонным шумом.
— Что такое? — бросил он через плечо, выключая кран и вытирая руки бумажным полотенцем. Парень сглотнул.
— Ты можешь не говорить отцу… про то, что тут произошло. — Геннадий наконец обернулся. Он оперся бедром о край раковины и скрестил руки на груди. В его взгляде не было ни осуждения, ни удивления — только тихая, опытная усмешка человека, который слышал такие просьбы тысячи раз.
— Он вообще не знает про вашу сходку? — спросил он ровно, без нажима.
— Знает, — поспешно уточнил он. — Я про то, чтобы не говорил, что кому-то плохо стало. Пожалуйста. — Он произнес это «пожалуйста» так искренне, так по-мальчишески, что Геннадий невольно усмехнулся уголками рта. Он оторвался от раковины, подошел к столу и начал раскладывать по местам инструменты — тупые, безопасные теперь, поблескивающие под лампой.
— Окей, — коротко кивнул он, не поднимая глаз. — Криминала нет. Все живы, с тобой более-менее всё хорошо. Я не обязан докладывать. Твой отец — не мой участковый. — Парень выдохнул так, словно с его плеч сняли мешок цемента. Он даже привстал на кушетке, собираясь было слезть, но тут же осекся, поняв, что разговор еще не закончен.
— Спасибо тебе большое… — искренне, почти торжественно произнес он.
— А что тут такого? Думаешь, мы в твои годы прилежно учились и гуляли по струнке? —
— У тебя же красный диплом… —
— Всё верно. Но гуляли мы ещё похлеще. Главное — вовремя сдавать сессии и правильно выбирать, что пить. — Геннадий хлопнул его по плечу и вышел на балкон.
— Ну как там дела? Ну наших… не знаю как их назвать? — Гриша стоял у стеклянной двери, кутаясь в куртку.
— Нормально. — Воздух на балконе был колючим, пропитанным ноябрьской сыростью и далёким, ровным гулом трассы. Гриша стоял у перил, пальцы вцепились в холодный металл, но плечи уже начали медленно расслабляться. Он опустил взгляд на кроссовки, поправляя сбившуюся шнуровку, и выдохнул облачко пара, которое тут же растворилось в сумерках.
— А почему ты на него кричал? Ну, прикрикнул… — Геннадий замер, провёл ладонью по лицу, стирая следы долгой смены, и прислонился спиной к косяку балконной двери.
— Не слушался. — Отец пожал плечами. Ткань пальто тихо скрипнула, складки на локтях расправились. В его голосе не было оправданий, лишь глухая, привычная усталость.
— Жёсткий ты врач. Боялся что ли? — Мальчик поднял голову. Ветер трепал воротник его куртки, но он не сжимался, только ждал ответа, чувствуя, как холод пробирается сквозь подошвы.
— Да. — Геннадий кивнул. Слово упало тихо, почти растворившись в шуме ветра. В этом коротком ответе уместилась вся тяжесть ответственности, которую он нёс каждый день, и страх, который никогда не признавал вслух.
— А это… повод прикрикнуть на пациента? — Вопрос прозвучал ровно, без наезда, но с той же детской логикой, которая не терпит полутонов. Гриша сделал шаг назад, подошвы тихо зашуршали по замёрзшему бетону балкона.
— Нет. Согласен, ты прав. Это издержка. Устал после работы. Да, признаю. Вымотался. Было много операций, потом ещё вызвали на несколько
детских. — Геннадий глубоко вдохнул холодный воздух, позволяя ему обжечь лёгкие. Он спрятал руки в карманы, пальцы невольно сжались в кулаки. Лампочка над балконной дверью мигнула, и на миг комната погрузилась в полутень.
— Сразу? Ахаха, всех детей?
Уголки губ Гриши дрогнули. Смех вышел тихим, почти беззвучным, но в нём не было насмешки — только попытка разрядить густое напряжение. Он плотнее закутался в куртку, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается.
— Мда. Чувство юмора у тебя точно моё. Нет, просто проконтролировать наркоз.
Геннадий усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то родственное, почти тёплое. Он шагнул ближе, его тень накрыла мальчика, на секунду укрыв от порывов ветра.
— То есть ввести ребёнка в сон, да? - Мальчик кивнул, его взгляд скользнул по рукам отца — по коротко остриженным ногтям, по сухой коже, по небольшому шраму на указательном пальце. В его голове уже выстраивались понятные, чёткие образы, лишённые страха.
— Верно. Правильно запомнил. Ты не замёрз? Пойдём обратно? - Геннадий заметил, как Гриша незаметно потопал ногами, пытаясь согреться. Он кивнул в сторону двери, за матовым стеклом уже виднелось тёплое, янтарное свечение комнаты. Воздух внутри казался почти осязаемым, густым и спокойным.
— Ну… холодно. Да. Но мне не нравится, как там пахнет. - Мальчик поморщился. В воздухе действительно витал тяжёлый, кисловатый оттенок — смесь старого табака, остывшей еды и чего-то стерильного, въевшегося в стены. Он поёжился, но не сделал шага к двери, предпочитая морозную свежесть душной комнате.
— Так, открою окно, проветрим? — Геннадий уже протянул руку к створке. Металлическая ручка щёлкнула, покрытая тонким слоем инея. Он нажал на фиксатор, и рама подалась с тихим скрипом, впуская внутрь струю свежего, морозного воздуха.
— Можно. — Гриша нехотя кивнул и пошёл в комнату.
Мальчик шагнул через порог. Резкий перепад температур заставил кожу покрыться лёгкими мурашками, но воздух в комнате уже начинал меняться, становясь чище и легче.
— Садись. Я сейчас проветрю, а то запашок и правда неприятный. И кстати, покажешь, что успел нарисовать? — Геннадий распахнул створку шире. Он указал подбородком на стол, где среди разбросанных карандашей и ластика лежал лист плотной бумаги.
— Нет, пока не покажу. Не обижайся, я просто не дорисовал. — Гриша перевернул лист лицом вниз. — Пальцы Гриши прижали бумагу к столешнице, разглаживая загнувшийся уголок. Он опустил глаза, ресницы отбросили на щёки короткие тени.
— Ну а потом? — Геннадий придвинул стул, ножки с тихим визгом прошли по линолеуму. Он опустился на сиденье, подавшись вперёд, так что свет от настольной лампы лег на его лицо резкими, но мягкими полосами.
— Если успею… тогда, конечно. — Голос прозвучал приглушённо. Мальчик взял с стола карандаш, провёл им по кромке стола, оставляя едва заметный серый след. Его взгляд блуждал по комнате, собирая обрывки мыслей, пока за окном ветер продолжал раскачивать ветви.
— Хорошо, рисуй. Как дела? Рука не болит? — Геннадий кивнул, принимая ответ без давления. Его взгляд скользнул к левому предплечью пациента, где под тонкой кожей всё ещё проступал лёгкий синяк от венозного доступа. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь отдалённым гулом ветра и ровным тиканьем настенных часов.
— Ну, если затёкшая считается, то да. — Светлогор медленно согнул и разогнул пальцы. Суставы тихо хрустнули, кровь прилила к кисти, оставляя ощущение тяжести и тепла. Он поморщился, но не стал жаловаться, лишь поправил рукав свитера, скрывая следы процедуры.
— А место от катетера не ноет? — Геннадий подался вперёд, его тень накрыла стол. Он ждал, не отрывая взгляда от его руки, готовый услышать любую, даже самую незначительную жалобу.
— Нет, там не болит. Или я просто не чувствую. — Светлогор попытался пошутить, но голос всё ещё звучал хрипло.
— Шутишь? Это хорошо. Так, давай снимать.
— Да, давай, а то рука затекла сильно. — Геннадий быстро отсоединил систему. Светлогор резко дёрнулся и заорал:
— ААААА!
— Что? Что такое? Голос прорезался? — Геннадий нахмурился, но в уголке губ мелькнула усмешка.
— Блин, Ген, не смешно. Рука сейчас как ломаная…
— Извини. В локте сгибается?
— Дааа. Блина что делать то?
— Иди в туалет, подставь под тёплую воду. Станет легче.
— Хорошо, ааай… Слушай, помогает! — донёсся голос из ванной. Но параллельно послышались характерные звуки.
— Свет, у тебя там всё хорошо? — Геннадий наклонился над дверным проёмом ванной. Изнутри доносился плеск воды и тяжёлое, прерывистое дыхание, а в воздухе висел густой запах желудочного сока, смешанный с чем-то сладковатым.
— Нормально, сейчас вернусь. — Голос прозвучал глухо, будто сквозь толщу воды и закрытую дверь. За матовым стеклом душевой кабины мелькнул силуэт, на секунду прижался ладонью к пластику, потом исчез, оставив после себя лишь влажный след на поверхности.
— Точно всё хорошо? Опять вырвало? — В тишине коридора слышно было, как где-то капает кран, отбивая редкий, неровный ритм.
— Ага… — без сил ответил парень, вытирая лицо полотенцем. Дверь приоткрылась на узкую щель. Из проёма высунулось бледное, мокрое лицо. Полотенце, махровое и тяжёлое от влаги, медленно сползало с плеч. Капли воды падали на линолеум, разбиваясь в мелкие, тусклые брызги.
— Как я понимаю тебя до сих пор тошнит? Нужен укол Церукала? — Геннадий шагнул ближе, перешагивая через порог. Халат слегка зацепился за ручку двери. В его кармане звякнула стеклянная ампула, звук был чётким, разрезающим густой воздух.
— А это больно? — Светлогор посмотрел на него с недоверием. Парень прижался спиной к холодной плитке. Его глаза, красные и влажные, метались от лица врача к рукам, ища подвоха. Дыхание сбивалось, грудь вздымалась короткими, судорожными рывками, а пальцы нервно перебирали край раковины.
— Нет, не больно. Обещаю. Надо? — Геннадий достал шприц из кармана. Его голос звучал ровно, без спешки, но в каждой интонации читалась привычная, отработанная уверенность, которая не терпит паники.
— Нуу, давай. Только я предупрежу: я очень боюсь. — Светлогор сглотнул кадык дёрнулся. Он опустил голову, пальцы невольно впились в край столешницы, костяшки побелели, а плечи слегка сжались в воротник мокрой футболки.
— Аха, я это уже понял. Ложись обратно, я сейчас вернусь. Гриш, потихоньку собирайся. — Геннадий кивнул. Он развернулся шаги по коридору прозвучали тяжело, уверенно, отдаваясь эхом от стен, пока он направлялся на кухню.
— Извини пап, но меня сейчас не тошнит, зачем мне укольчик? — Гриша насторожился. И попятился к окну. По его щеке потекла слеза. Мальчик прижался лопатками к холодному подоконнику. Стекло холодило спину сквозь тонкую ткань кофты. В комнате пахло спиртом, старой пылью и чем-то сладковатым, въевшимся в обои.
— Аха, не беспокойся, сынок, это не тебе. — Геннадий остановился в дверном проёме. Он не стал подходить ближе, давая сыну пространство, но его взгляд остался мягким, цепким, не отрываясь от мальчика ни на секунду.
— Ему? Тому, которому плохо? — Гена кивнул, взгляд скользнул в сторону ванной. Из проёма доносился тихий, прерывистый звук дыхания. Его плечи слегка дрогнули, но он не отводил глаз, лишь плотнее сжал лямку рюкзака.
— Да. — сказал отец и вернулся к пострадавшему. Геннадий развернулся. Шаги стали тише, осторожнее. Он вошёл в комнату, где на диване уже лежал Светлогор, застелив простыню чистым полотенцем. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным страхом и ожиданием. Геннадий присел на край дивана. Пружины тихонько простонали под его весом. Он вскрыл упаковку со шприцем, пластик шуркнул, разрывая тишину, а его пальцы уже привычно готовили ватку, смоченную спиртом.
— Ну, мне просто надо чуть потерпеть, правда? — Светлогор отвернулся к стене. Обои под его щекой были шершавыми, местами потрескавшимися. Его пальцы сжали подушку, ткань натянулась, обнажив внутренний шов, а дыхание стало глубже, но рваным, каждое выдыхание сопровождалось тихим стоном.
— Да. Поворачивайся. — Светлогор лёг на бок и начал тяжко вздыхать. Матрас прогнулся, принимая вес. Дыхание стало глубже, но прерывистым. Он вжался лицом в подушку, стараясь заглушить нарастающий ком в горле, а пальцы невольно впились в простыню, оставляя на ткани глубокие заломы.
— Всё нормально? — Геннадий наклонился, оценивая позу. Холод жидкости обжёг воздух, разогнав тяжёлый запах пота и лекарств. Его рука была твёрдой, не дрогнула ни на миллиметр, а взгляд скользнул по спине пациента, ища нужную точку.
— Да, колите быстрее!!! — Голос сорвался на крик, но в нём не было злости — только чистый страх. Пальцы впились в простыню, костяшки побелели, ногти врезались в ткань, а спина выгнулась, словно струна.
— Не надо так нервничать. — Геннадий не убрал шприц. Его голос прозвучал тише, почти шёпотом, но с той же непоколебимой уверенностью, которая не терпит паники. Рука работала автоматически, точно, без лишних движений.
— А что вы на меня наехали, это нормально, вы считаете? — Светлогор вскинул голову. Волосы спутались, прилипли ко лбу. В его глазах мелькнула обида, смешанная с беспомощностью, но он тут же отвернулся, пряча взгляд в складках пледа, а дыхание стало частым, судорожным.
— Один-один. Каюсь. Колю. — Светлогор дёрнулся от укола. За его спиной сидел Андрей, который всё это время молча наблюдал. От неожиданности он вскочил и рванул на кухню. Игла вошла резко, но точно. Поршень давил медленно, размеренно. В комнате повисла густая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием поршня и тяжёлым дыханием. На заднем плане, у стены, сидел Андрей. Его ботинок нервно стучал по полу. Резкий звук движения разорвал напряжение, стул жалобно крякнул, отъезжая назад.
— Стоп! Ты куда? — Геннадий обернулся, голос стал жёстким. Геннадий не выпускал шприц из вида, но голова уже повернулась. Его взгляд стал острым, цепким, мгновенно сменив мягкость на профессиональную собранность. В голосе не было крика, но в каждой гласной звенела сталь, отрезая путь к отступлению.
— А что такое? Я на кухню, воды попить. Нельзя? — Андрей замер в дверном проёме. Его ладони нервно тёрлись о бёдра, сдирая невидимую пыль. Дыхание было частым, поверхностным. В коридоре пахло остывшим чаем и пылью, а на лице читалась растерянность, смешанная с попыткой сохранить лицо.
— Во-первых, воды уже нет. Во-вторых, на кухне мой сын. И он всех вас очень
боится. — Геннадий медленно вытащил иглу, прижал ватку. Его пальцы работали автоматически, точно, без лишних движений. Он поднял глаза, и в этом взгляде не было угрозы — только чёткая, непоколебимая граница, проведённая между хаосом и порядком.
— А чего нас бояться? — засмеялся кто-то сзади. Смех прозвучал натянуто, сипло, будто прошёл через пересохшее горло. Кто-то из компании, сидящий в кресле, нервно хмыкнул, но тут же осёкся, почувствовав тяжесть повисшего в воздухе молчания. Тень от шторы легла на пол длинной, неподвижной полосой.
— А вот попробуй в трезвом виде оказаться в этой компании. Может, тогда поймёшь Гришу. — Геннадий не повысил голоса. Он просто произнёс это ровно, в пространство, позволяя словам упасть камнями на пол. Его пальцы уже складывали использованные материалы в пакет, движения были точными, завершающими, а взгляд не отрывался от двери.
— Может быть… — Андрей пожал плечами и медленно, стараясь не скрипеть стулом, сел в углу. Стул жалобно крякнул, но он замер, задержав дыхание. Его плечи опустились, напряжение спало, уступив место тихой, почти детской покорности. В углу комнаты сгустилась тень, скрывая его лицо, а на полу остался лишь слабый отпечаток подошвы.
— Всё, лежи. Мы поехали. — Геннадий кивнул, уже убирая шприц в контейнер. Пластик щёлкнул, закрывая крышку. Он выпрямился, халат снова стал ровным, складки расправились. В его движениях читалась та же привычная, отработанная чёткость, которая не оставляет места сомнениям.
— Ген, спасибо тебе. Ну правда, спасибо. — Светлогор повернул голову. Его глаза были влажными, но уже без паники. Он прошептал это тихо, почти беззвучно, но слова прозвучали в густой тишине комнаты отчётливо, как эхо, а пальцы наконец разжались, оставляя простыню в покое.
— Аарон, ты мне льстишь. — Геннадий усмехнулся, но уголки губ не дрогнули. Он поправил воротник, ткань тихо шуркнула. В его голосе не было сарказма — только усталое, человеческое принятие, осевшее в плечах за долгий вечер.
— Ахахах, нет, я просто трезвею. — Смех прозвучал глухо, сипло, но в нём уже не было нервозности. Парень откинул голову на подушку, закрывая глаза. Дыхание стало ровнее, глубже, наконец-то освобождаясь от спазма. В комнате повисла тихая, почти домашняя пауза, нарушаемая лишь отдалённым гулом ночного города за окном и ровным тиканьем настенных часов.
— Понятно. Продолжайте в том же духе. Гриш, идём домой! — крикнул Геннадий в сторону кухни. Гриша быстро собрал листок, аккуратно сложил его вчетверо и спрятал в карман джинсов. В голове уже крутилась мысль о любимой шоколадке.
— Я собрался. Поехали в магазин?! — бросил он, уже направляясь к двери и хватаясь за холодную металлическую ручку. Геннадий наблюдал за этой молодецкой суетой, и в уголках его глаз, окруженных сетью глубоких морщин, залегла теплая, снисходительная улыбка. Он медленно стянул с вешалки свой тяжелый, видавший виды плащ, привычным движением закидывая его на плечо.
— Сын, хорошо, что напомнил, а то с этими нервами всё на свете забудешь. —мягко произнес он, и это слово прозвучало не как случайная привычка, а как нечто глубокое, идущее из самой груди. Как тихое, мужское признание в родстве душ. — А то с этими нервами всё на свете забудешь. Геннадий щелкнул выключателем. Резкий, безжалостный галогенный свет погас, уступив место мягкому, серо-голубому сиянию раннего утра, льющемуся из окна в конце коридора. Воздух сразу стал казаться свежее, чище.
— Пошли, — кивнул он, пропуская парня вперед и легко подталкивая его в спину ладонью. — Купим того же крепкого чая, пару батонов и, может быть, даже шоколадку. Для восстановления сил, доктор. Они вышли в прохладный, полупустой коридор, оставляя позади тяжелый запах спирта, хлоргексидина и пережитой тревоги. Впереди их ждал обычный, серый, удивительно прекрасный утренний город, гудение просыпающихся трамваев и самая простая, самая целительная рутина на свете.
— Пожалуйста, поехали скорее. — Геннадий вопросительно посмотрел на сына. Тот смущённо опустил глаза, но в уголках губ дрожала едва заметная улыбка. Он прошёл в коридор и направился к лестнице. Геннадий хмыкнул, попрощался с парнями и уже предчувствовал: Гриша что-то задумал. В машине, едва пристегнув ремень, мальчик выложил свою «карту»:
— Пап, смотри. Это то, что я рисовал несколько часов. — Гена бросил быстрый взгляд и присвистнул.
— Ого! Ничего себе. С каких пор ты у нас художник? —
— Ну… — Гриша пожал плечами, но глаза блестели. Отец хитро прищурился, покрутил ключ в зажигании, но не завёл мотор.
— Влюбился? Давай, признавайся. — Мальчик медленно поднял глаза и тут же снова опустил их, не в силах выдержать отцовского взгляда.
— Ну да. Я эту розу для неё нарисовал. Точнее… срисовал. Старался. — Отец наклонился над листом, прищурившись. Роза и вправду была неплоха для двенадцатилетнего — лепестки выведены с терпеливой, почти ювелирной аккуратностью, стебель обвит двумя маленькими листочками, а в углу, мелким, старательным почерком, было выведено чьё-то имя, тут же старательно зачёркнутое.
— Зай, для этого нужен талант, — протянул отец, и в его голосе прозвучала та же, особенная отцовская нежность, от которой у Гриши почему-то ещё сильнее загорелись щёки. Он с лёгким уважением покачал головой. — Я бы так точно не смог. Однокласссница?
— Да. — Гриша отвёл взгляд, уши покраснели.
— Первая любовь запомнится навсегда. Имей в виду. — Слова отца повисли в воздухе — не тяжёлые, не пугающие, но какие-то очень настоящие. Он медленно опустил взгляд на свою розу — на эти старательно выведенные лепестки, на зачёркнутое имя в углу, — и вдруг почувствовал, как что-то тёплое и одновременно щемящее поднимается в груди. Он не знал, как это называется. Может быть, это и была та же память, о которой говорил отец — память о том, что только начинается. Память о моменте, который ещё не случился, но уже становится частью его.
— Хорошо. — Он закивал, пытаясь выглядеть серьёзным, но уголки губ предательски дрогнули. — А ты… — начал он, и тут же запнулся, не зная, имеет ли право спрашивать. Но отец смотрел на него спокойно, даже с лёгкой улыбкой, и Гриша решился. — А ты помнишь? Свою первую? — Отец не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, и тот тихо скрипнул. Его взгляд ушёл куда-то в сторону — в окно, за которым уже густели сумерки, или, может быть, ещё дальше, туда, где остались его собственные двенадцать лет.
— Помню, — наконец произнёс он тихо. И в голосе его не было усмешки. — Девочку звали Лена. Она сидела за соседней партой. Пахла какими-то особенными карандашами — такими, с запахом вишни. И у неё была смешная привычка — когда она задумывалась, она наматывала прядку волос на палец. До сих пор вижу.
Гриша слушал, затаив дыхание. Ему вдруг стало важно — до дрожи — знать всё. И в то же время немного страшно, что и его когда-нибудь так же, вот так же, спустя много лет, будут вспоминать.
— А что потом? — совсем тихо спросил он. Отец усмехнулся — мягко, без горечи.
— Потом мы выросли, сынок. Она уехала в другой город. Я писал ей письма — настоящие, на бумаге, помнишь, такие были? — Он покачал головой. — Потом письма кончились. Но знаешь что? Я до сих пор, когда вижу вишню в каком-нибудь саду или на рынке, вспоминаю. Не её саму — её запах. Вот так работает память.
Гриша молчал.
— Пап, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал совсем по-взрослому. — А если она не примет? Если скажет — ну, не надо мне твоей розы? — Отец посмотрел на сына внимательно. В этом вопросе было столько уязвимости, что ему захотелось протянуть руку и растрепать эти вихры — но он сдержался. Это был не тот момент для отцовских шуток.
— Тогда будет больно, — честно сказал он. — И это нормально. Первая любовь — она же не про то, чтобы всё получилось. Она про то, чтобы ты впервые понял, что можешь вот так — вот так сильно — чувствовать. И что ты живой. — Гриша кивнул медленно, обдумывая каждое слово. Потом снова посмотрел на розу — и вдруг решительно взял карандаш.
— А имя… — сказал он, зачёркивая тонкую линию, которой пытался скрыть надпись в углу. — Я имя не зачёркну. Пусть знает. — Отец улыбнулся — по-настоящему, широко, так, что морщинки у глаз собрались в тёплые лучики.
— Вот и правильно, — сказал он, поднимаясь со стула. — Смелый ты у меня. — Он прошёл мимо сына, по-мужски коротко сжав его плечо, и остановился у окна. За стеклом, в свете уличного фонаря, медленно падал первый снег этого сезона — редкие, крупные хлопья, кружащие в жёлтом круге света.
— Смотри, — тихо позвал он. — Снег пошёл. — Гриша поднял голову от тетради и посмотрел в окно. Снежинки ловили свет фонаря и на секунду становились похожими на маленькие, хрупкие звёзды.
— Красиво, — сказал он.
— Красиво, — согласился отец, не оборачиваясь. — И знаешь что? Запомни этот вечер. Тетрадь, розу, снег за окном.
— Извини за вопрос… Ты такой загадочный сегодня из-за неё? — Гриша замер. Карандаш в его руке перестал шуршать по бумаге. Он медленно поднял глаза, на долю секунды встретился с отцовскими, и тут же, как подкошенный, отвёл их в сторону, уставившись в выцветший узор клеёнчатой скатерти.
— Не совсем. пробормотал он, и в этом коротком, уклончивом ответе сквозила вся сложность его нынешних переживаний. — Пап, можно тебя попросить… купить мою любимую шоколадку? — Он снова поднял взгляд, и в его глазах читалась мольба, смешанная с внезапной, взрослой решимостью. Это была не просто просьба о сладком. Это была целая стратегическая операция. Он, сам того не осознавая, был готов пожертвовать своим собственным, самым заветным лакомством — той же плиткой с фундуком и солёной карамелью, которую он обычно берег до последнего, — лишь бы сделать ей приятно. Хочу её угостить. А то я кошелёк дома оставил. — И вдруг рассмеялся — негромко, по-доброму, так, что морщинки у глаз собрались в тёплые лучики.
— А, вот в чём дело! — Гена рассмеялся, наконец повернув ключ. — Купим. Обязательно. Без проблем.