И день прошёл и день грядёт. 2 5

5.
 
  Питер встретил его весёлым и шумным дождём. Жадно вдыхая влажную свежесть, расправив плечи, он шёл к стоянке такси, но по воле небесного дирижёра дождь закончился. Ярко брызнуло солнце, улыбнувшись сквозь раздутое влагой сизоватое облако, недовольно отодвинувшееся в сторону. Он никого не предупредил о своём приезде, вопросом, к кому пойти первым не задавался — первой он хотел видеть её.

  Как и в первую свою поездку на такси в Питере, он зачарованно вертел головой, поражаясь контрасту между зимним и летним северным городом. После Баку, в котором эта разница не так заметна, где лето и осень долгие, а зима коротка и обычно бесснежна, этот контраст был необычайно ярок. Это был другой Петербург: широкий, помолодевший, буйно зелёный, умытый дождём, с парками и помпезными домами, так называемого Сталинского ампира.
 

  Он восторженно вертел головой: по правую сторону проспекта проплыл монументальный памятник Ленину, за ним видно было мощное здание с барельефами по фризу явно советских годов, долго тянулся парк с каскадом фонтанов, гуляли люди, проспект был украшен подвесными вазами с цветами.
Через полчаса с колотящимся сердцем он стоял у двери салона. Какие-то бородатые люди толпились у стендов с багетным материалом, Агнессы не было, к нему заспешила сияющая Таня. Чмокнув в щёку, отодвинулась, вглядываясь в его смущённое лицо.
 —Боже мой, Сафрон, какими судьбами!? Так сильно изменился, похудел. Надолго к нам?
—Не знаю ещё, как придётся, — ответил он, поглядывая за её спину на стеклянную дверь салона. Таня рассмеялась.
— Агнесса Станиславовна рядом, в кафе, вот-вот подойдёт, а вот и она.
 
  С Агнессой впорхнул запах её духов, заставив его затрепетать. Раскинув руки в стороны, она шагнула к нему, обняла, целуя в щёку, отодвинулась, пристально вглядываясь в его смущённое лицо.
 — Сафрон, Сафрон! Да что с тобой! Выглядишь таким хворым, осунулся, похудел.
Взяв его за руку, она подвела к старинному диванчику, усадила, присела рядом, не сводя с него ласковых глаз, он нервно рассмеялся.
 — Бакинская жарища отбивает аппетит, вот прилетел, белые ночи позвали.
 — Спасибо за книгу и травы, душица, мелисса и чабрец прекрасны, у нас такого качества травки не найти. Надолго? Где собираешься обретаться? — она явно подбирала слова, была напряжена.
 —Там же, на канале, рядом с домом Голубятниковых.


  —Захар восхищён твоим городом, рассказывал о вашей дружной коммуне с маленьким Сафроном. Как это здорово в наше разладное время.
 — Я уже скучаю по моей новой семье и маленькому тёзке ангелочку, — он достал телефон, показал ей несколько видео с малышом и Софией. Она смотрела долго и жадно влажным малахитовым взглядом. Вернув телефон, нервно хрустнула пальцами.
 — Красивая счастливая мама, ребёнок удивительно на тебя похож.
Взгляд её стал рассеянным, она замолчала, будто не знает о чём продолжить разговор. Замолчал и он, смущённо глядя на неё. Благостное настроение испарялось, думалось, что она говорит с ним, поскольку приходиться говорить, что всё не так, как в их первую встречу, она другая, потерянная, скованная. И куда делся его отважный настрой и надежды, которыми жил! «А ты надеялся, что она броситься тебе на шею? С какой стати, никогда нам не быть вместе, это твоя блажь, в которую ты заставляешь себя верить», —говорил унылый голос в голове. Наверное, эти мысли отразилось в его лице, она заметила это изменение, ласково тронула за руку:
 —Я очень рада тебя видеть, Сафрон чистосердечный. Ты выглядишь уставшим и утомлённым, тебе нужно отдохнуть. Удивительным образом ты приезжаешь, как говорится, к столу: в это воскресенье нашим дружным составом мы планируем в моём доме шашлыки, непременно приезжайте с Захаром, я тебя буду откармливать. Но, ради бога, извини, через двадцать минут у меня деловая встреча. Мы с тобой ещё пообщаемся, а сейчас я должна ехать на рабочую встречу.
 

  Уже у двери, улыбаясь, она помахала ему рукой. Он шёл к площади Труда пешком, погружённый в раздрайные думы о фиаско своих мечтаний, несколько раз сталкивался с прохожими, вздрагивая, извинялся. Отгонял эту мысль, говорил себе, что всё изменится, теперь он с ней рядом, он ей откроется и тогда только всё станет ясно. Но в следующий миг опять с отчаянием говорил себе: наивный чудак, мечтатель, ребёнок.

  У дома Голубятниковых он приостановился и уже было собрался радостно окликнуть неспешно выходящего из ворот Матвея, но и он увидел его, ошарашенно замерев. Они встретились глазами, а в следующий миг, суетливо втянув голову в плечи, Матвей юркнул в проулок. Сафрон озадаченно затоптался на месте. «Как же так? — растеряно думал он. — Мы смотрели друг на друга, неужели он не узнал меня? Или не захотел? У него в лице был испуг, чего он испугался? Неужели это из-за долга, решил, что не избежать разговора? Не смешно ли? Ведь встретиться нам всё равно придётся, м-да, займи денег, и ты потеряешь человека. Что же заставит его одуматься на пути, где его с нетерпением ждут беспощадные современные Шейлоки?».


  Место во дворе дома, в котором Матвей ставил свою красавицу машину пустовало, он вспомнил, что Саша писал о продаже им машины и отказе отцу в небольших деньгах. Присев на скамью и закурив, он смотрел на тёмные окна квартиры Голубятниковых, мысли текли безрадостные: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Как же верно подметил гений! Голубятниковы… какой-нибудь сторонний человек, познакомившись с этой семьёй, после ужина с этими милыми людьми, посчитает её вполне благополучной.  Не увидит рифов, о которые биты эти люди, не прочувствует насколько запутана, как безысходна жизнь семьи, задавленной фантомами прожитых лет. Всё наперекосяк, всё неопределённо, жизнь течёт через отмели, водовороты! Безотцовщина Саши, чуждающийся семьи Матвей, дочь Сергея Андреевича появляющаяся наездами, ищущая счастья, всё это впитывающая, пропускающая через своё милостивое сердце, милый сапёр Ольга Николаевна — тягучая беда поселилась в доме хороших людей!».
Сигарета была докурена, вздохнув, он устало встал, пробормотав: «Соберись». За дверью квартиры Голубятниковых его приветствовало нервное порыкивание и поскрёбывание Карацюпы.
 

  Дверь открыл зардевшийся Саша, радостно воскликнувший:
 —Вот это да, Сафрон?! Остановись мгновенье, ты прекрасно!
Обняв его, Сафрон потрепал за ушами Карацюпу, трущегося у его колен, повиливая хвостом. Из кухни донёсся зычный голос Сергея Андреевича:
 — К столу, Сашуля.

  Саша за руку втащил Сафрона в кухню. Сергей Андреевич в переднике собирался разлить в тарелки дымящийся борщ. Увидев гостя, опустил половник в кастрюлю и пошёл к нему навстречу, раскинув руки.
 —Какие люди! Дорогой гость всегда поспевает к борщу.
Крепко обняв, отодвинулся, внимательно оглядел и остался, по всему, недоволен осмотром, что и выразил, огорчённо почесав небритый подбородок:
 —Что квёлый-то такой? Сам на себя не похож, из Баку и без загара, болеешь? Давай-ка за стол, я тут русскую амброзию приготовил, будем тебя оживлять. Сашок, сгоняй за тарелкой и ложкой для гостя.
Разливая борщ по тарелкам, он быстро говорил:
 — Супруга сегодня у сестры заночует, Марина приболела, я за кормильца. Сало сам солил, рекомендую, соленья свои — дачные, разговоры в строю отменяются, всё внимание к борщецу, беседовать будем позже.
Тут где-то далеко глухо ухнуло, да так, что дрогнули стёкла. Сафрон вопросительно глянул на Сергея Андреевича, он поймал его взгляд, равнодушно махнул рукой.
— Пушка на Нарышкинском бастионе Петропавловки. Сто пятьдесят лет уже бухает, сообщает миру, что Питер ещё жив, привыкай.
Присев, он глянул на него, вопросительно и многозначительно постучал костяшкой пальца по графину с водкой. Сафрон с улыбкой послание расшифровал и отрицательно качнул головой. Сергей Андреевич, вздохнув, наполнил рюмку.
 —Ну, а я славянский традиционалист. Какой борщ без… начал он, выпил водку и докончил, крякнув… проклятой.


  Жадно вдохнув аромат борща, Сафрон сглотнул слюну и наконец, почувствовал, как он голоден. Наваристый борщ ели молча, Саша с интересом поглядывал на Сафрона. Когда он вынес тарелки на кухню, Сергей Андреевич положил на хлеб пласт сала, выпил ещё одну стопку водки, закусывая, спросил:
 — Ну, рассказывай, что привело тебя в этот раз в Питер? От жары сбежал или обнаружился ещё один меценат и благодетель в нашем Клондайке?
 — Как говорят в дипломатии — ответный визит, непреодолимо потянуло к вашим просторам. Зиму я уже видел, захотелось и летом насладиться. Правду говорят, что ваш город трудно забыть. За совсем короткий срок здесь столько друзей нашлось, один даже ко мне в Баку прилетал недавно.
 —Друг — это замечательно. Ты приехал в лучшее питерское время, время корюшки, белых ночей, сирень, соловьи, любовь-морковь, парень ты холостой, кхе-кхе…
Он не докончил предложения, задумчиво проговорив:
 —Значит, дорогой мой, один остался… плохо быть человеку одному, м-да, плохо. Как там у вас ковид? Мы тут все переболели, по два раза шмурдяком привились, но не пронесло — в лёгкой форме прихватило, до сих пор кашляем, бромгексин пьём, хе-хе, звучит, как дихлорэтан.
 

  Он взялся за бутылку, но отодвинул её.
 —Матвея пронесло. Не прививался и не заболел, слава Богу, богиня правосудия уберегла юриста, наверное. Недавно я видел, как это сейчас говорят… фотожабу. Богиня правосудия Фемида в медицинской маске и со шприцем вместо меча. Как там у Ильфа и Петрова? Фигура изображающая правосудие. Бронзовая. В полном порядке. Пять рублей. Кто больше? Все переболеют (махнул он рукой), так или иначе. Аглая Фёдоровна оставила тебе ключи от квартиры, ты надолго к нам?
 —Не знаю ещё, видно будет. Мне, наверное, сейчас нужно отдохнуть, а чувствую себя в самом деле, неважно, извините, Сергей Андреевич, пойду я. Борщ классный, спасибо, надеюсь ещё увидимся, — встал он из-за стола.
 —Мы тебе всегда рады. Милости просим, супруга моя очень хочет тебя видеть. Лето мы проводим на даче, ждём тебя в гости, шашлычки с меня, соловьи на десерт от природы, — встал и Сергей Андреевич, пожав ему руку.
Всё это время, молча слушавший Саша, хихикнул:
 —Если тебя не посадят.


  Сафрон глянул на него недоуменно, Сергей Андреевич ухмыльнулся.
  — Блаженны гонимые за правду, солнце русской поэзии.
 — Дед, я провожу Сафрона, — вскочил Саша.
Как только они вышли на улицу, переполненный жаждой выложить разом все новости, с рдеющими щеками, заглядывая Сафрону в глаза, Саша затрещал:
— Представляете, вчера мы ездили на дачу чинить крышу и решили заехать на рынок в соседний посёлок Вырицу, чтобы купить какой-то крепёж. По левую сторону шоссе, у въезда в посёлок, в стороне от дороги, у деревянного Поклонного Креста, не таясь мочился водитель Газели. Ругаясь, дед, остановился, перешёл дорогу и высказал водителю своё мнение о его поведении. («Со словечками», — хихикнул Саша»). Тот полез в бутылку, послал деда, толкнул в грудь, дед психанул и врезал ему в глаз. Водитель кинулся драться, а дед вывернул ему руку, бросил лицом в грязь, наступил ногой на спину и потребовал просить прощения. Остановились другие машины, разняли, узнав причину конфликта, чуть сами не накостыляли водителю и хорошо, — тоже со словечками, —  навтыкали. ему. Водитель вызвал милицию, написал заявление, поехал за справкой в больницу зафиксировать фингал и порванную куртку. В итоге повезли на суд, который не состоялся — в суде отрубилось электричество и компьютеры. Время шло к вечеру, и мы уехали домой. Теперь дед ждёт звонка из суда.
 

  Они остановились у ограды канала, бросая смущённые взгляды на Сафрона, Саша умолк.
 — Что за басни, Саша? Как же так? — растеряно заговорил Сафрон. — И этому мерзавцу даже внушения не было сказано милицией? А адвокат у дедушки есть?
Саша состроил рожицу.
 —Вы же знаете, как он относится к адвокатам. Дед говорит, что своя голова надёжней голов Додсона и Фогга, а при встрече с юристами нужно перекладывать кошелёк из брючного кармана в нагрудный. Да там все были за дедушку, и полицейские, и водители, не очень-то со ссыкуном цацкались, навтыкали ему по-полной. А тётка судья деда пожурила, мол,  старый мужчина, а ведёт  себя не толерантно. Но дед в долгу не остался выдал тётке красиво. Мол, толерантность, это успокоительное плацебо гнилой демократии между ягнёнком и львом..
Сафрон удручённо трепал бородку, качая головой.
 — Зыбкие трясины закона! Повезло тебе с дедушкой. Ну, Сергей Андреевич! Прямо-таки трёхлицый русский пограничник — Илья Муромец, Алёша Попович и Никита Добрыныч в одном лице, вот, что значит, Саша, крепкая школа жизни. А водитель этот азиат какой-нибудь из гастарбайтеров?
 —Русский, Петров Василий, крест у него на груди золотой, крупный. Дедушка ему при полицейских сказал, что на Руси самое мало его бы принародно высекли.
 — В страшном сне не могу себе представить, что могли бы сделать с таким водителем в Азии, на Кавказе, у арабов, у мечети или у любого другого сакрального места, даже и не у сакрального, безо всякой толерантности.
 
  —Дед говорит, что народ расслабленный, а власть… ну, вы же слышали, что он о власти думает. Говорит, слушать некого и противно, одни те же лица с перхотью в мозгах,  а говорят как абырвалги. Это он ещё в инете не шарит со своим кнопочным телефоном, вот бы наговорил, насмотревшись толерантности.
— Грустно, грустно, Саша, — сказал Сафрон, — как же грустно.
— Я с дедом об этом не спорю, согласен с ним. А что, не так? Ни одного толкового человека в инете не вижу, чтобы прямо так зауважать, на ком-то приторчать, чтобы зажёг. Одно, типа, свой ум показывают, лапшемёты скучные, а выходит каждый раз всё наоборот. Дед говорит, так и раньше было в стране, типа, утром в газете — вечером в куплете. А вы, вот, кого бы сейчас в сети отметили, ну такого, заметного, чтобы зашло? — с серьёзным видом спросил Саша.

  — Дедушку твоего точно бы. Телевизор редко смотрю, а заметного…все пытаются стать заметными, сегодня один — завтра другой, свобода слова, мели Емеля твоя неделя, а кто не в повестке тролят и банят. Как-то в комменте я вежливо не согласился с одним таким умным оппонентом, так о себе столько нового узнал…
Саша расхохотался.
— Это да. Срач там могучий.


 — Умные люди, конечно, никуда не исчезли, — продолжил Сафрон, — но их накрывает гвалт и шум толпы этих самых знатоков, охламонов. Знаешь, откуда произошло слово охламон? Охлос, по-гречески народ, охламонами в Греции называли крикунов в толпах народа. Умные и здравые люди никуда не делись, они есть, но я пока не вижу лиц, равных людям прошлого, позапрошлого века и древнего мира. Теперь веселуха, трёп, смысловые галлюцинации, все всё знают, у всех готовые рецепты на любой жизненный посыл. Такое встречалось уже в истории. Великий человек древности Сократ, говоривший: я знаю, что ничего не знаю, тоже поднимал проблему своего века. Говорил о том, что люди, достигшие мастерства в каком-либо конкретном деле, овладевшие какими-то навыками — поэты, ремесленники, торговцы, грубо пользуются знаниями своего дела, перенося свои суждения на области, в которых они совершенно не разбираются, но попробуй скажи этим людям, что они заблуждаются — очернят, заклюют, оклевещут. И вот эти же люди, Саша, его же засудили на суде, а он не принял этого суда и отравился. А разве большинство нынешних безграмотных блогеров-охломонов, не так же ли поступают, как Афинские ремесленники? И на площадь им ненужно, как в Афинах выходить, доказывать правоту — кресло,  микрофон и  весь мир в телефоне. И думаю, однажды какой-нибудь такой блогер, ради подписчиков и лайков, сыграет в прямом эфире в гусарскую рулетку, смотреть будут миллионы охламонов, но на его похороны, донатов никто не пришлёт, забудут через минуту. Грустно, грустно, Саша, как же грустно… я о вашей с дедушкой ситуации с судом.
— Да деду ничего не будет, — махнул рукой Саша и замялся, — помните, я вам про Ге;ру писал? Рассказать, что случилось?
—Так пошли ко мне, — обнял мальчика за плечи Сафрон.


  Он с удовольствием оглядел своё жильё. В квартире появился натяжной потолок, новые обои приятного кремового цвета, у дивана на стуле стопкой сложено отглаженное постельное бельё, книги на стеллажах протёрты. Достав из сумки, чай, печенье, конфеты, он придвинул к дивану журнальный столик, включил чайник.
 —Не знаю даже, как сказать, — поёрзывая на диване, начал Саша — у Ге;рыча, короче, тыква поехала, он даже курить стал.
 —Ты писал мне, но что же случилось? Не волнуйся, говори, — тронул его за плечо Сафрон.
 —Короче, тут такая история… не знаю, как и сказать… с дедом связана, да и вообще, — он отрешённо махнул рукой, — со всеми, по кругу. Короче, Ге;ра мне рассказал, что Игорёк недавно расшалился, вазу разбил нечаянно, мать наорала на него, стала трясти за плечи, пацанчик заплакал, заикаться стал. Ге;рка прижал Игорька к себе, тоже заплакал, просил мать не обижать братика, а она вообще с катушек съехала, леща ему влепила, наорала, а после на колени грохнулась, разрыдалась, стала ребят обнимать, целовать, прощения просить. 
—Пьяная?
— Ну да, дальше ещё интересней…  выпила ещё и…
— Ну, что ты тянешь, Сашок?
— Так сказать трудно же, Сафрон! Ну, ну, ну, что Игорёк как бы… не совсем ему братик, — выпалил Саша.
 —Что это значит, Саша, не совсем братик? Погоди, погоди, в голове не укладывается, — схватился за голову Сафрон.
Отводя глаза в сторону, Саша глухо пробормотал:
 —Ну…тётя Таня сказала, что Игорёк сын моего деда.


  Сафрон с минуту смотрел на него с недоумением.
 — Саша, у меня такое ощущение, что ты мне рассказываешь очередную серию какого-то мыльного мексиканского сериала. Я не понимаю, — проговорил он, наконец, не сводя глаз с покрасневшего лица паренька, кажется готового расплакаться.
 —Я тоже сразу не врубился, когда услышал. Только это просто значит, что Игорёк сын моего дедушки и выходит, что он и мне родственник, — выдавил из себя Саша с пунцовыми щеками.


  Сафрон вскочил, заходил по комнате, свалился в кресло.
 — Как же так, Саш? Мысли путаются … как это Сергей Андреевич отец Игорька?
Саша пожал плечами и опустил голову. Сафрон с минуту сидел, молча, сжав голову руками.
— Тайны, тайны взрослых, у них полно таких тайн под спудом лет, — пробормотал он, вскинувшись, слепо глядя мимо Саши, словно позабыв о его присутствии. — бабулечка моя, бабулечка, столько лет молчала о своей тайне.


  Он пытливо и ласково заглянул в глаза мальчика.
— Предполагаю, если это так, это давно не тайна и для твоей зоркой бабушки.
— Ещё бы, глаз, как прибор ночного видения, по глазам читать может, — кивнул Саша, а Сафрон опять вскочил и нервно заходил по комнате.
— И это может быть правдой, о таком разве можно соврать! Вырвалось, вырвалось из-под спуда у матери Геры! Хочу представить твоё с Ге;рой состояние в этой новой, скорее, ещё не вполне осознаваемой для вас реальности и не могу! Вопросы, вопросы, вопросы в голове скачут. Примете ли вы эту реальность без урона для дружбы, не разладятся ли у тебя отношения с любимым дедом, с лучшим другом, у Ге;ры с матерью, не изменится ли мироощущение после случившегося. Это страшно меняет ситуацию для всех, Саша!


  Саша засопел.
 —Да и так уже… Герка перестал к нам ходить и меня попросил не приходить к ним пока, мы с ним теперь, как шпионы, созваниваемся и встречаемся у Поцелуева моста.
 — Не спеши, ничего не придумывайте, Саша, всё образуется, после ночи всегда приходит утро, Герману тяжело, нужно всё переварить, он прекрасный парнишка и друг.
 — Это да, злиться долго он не может, просто сейчас не знает, как теперь с дедом и бабушкой общаться, переживает. Знаете, как он деда и бабушку любит! Игорька обожает, как его, кроху, не любить?! А знаете, знаете, когда я Игорька видел, всегда думал, что это мой братик, честное, честное слово, Сафрон! Игорёшка, Игорёшка-то ни в чём не виноват, он же ничего не понимает…


 Саша смотрел на него с надеждой в глазах. Сафрон нервно провёл рукой по лбу.
— Это же хорошо, Сафрон, что пацанчик жив, ведь хорошо? Ведь мама Ге;ры могла…
 Сафрон закашлялся, присел, прижал к себе Сашу, хрипло проговорив:
 — Это очень хорошо! Замечательно! Могла, Саша, могла, но ведь не смогла! Это же прекрасно, дорогой мой мальчик, что не смогла! Жизнь всегда прекрасна и гони, пожалуйста, от себя плохие мысли о дедушке и матери Германа. Ты только представь себе, как живётся с этим твоему дедушке, ведь он, думаю, давно знает то, что вы только сейчас узнали, в каком аду он жил и живёт. Вы с Герой только начинаете жизнь, а у взрослых ошибок за жизнь накапливается вагон и тележка, хотя бы только от того, что они давно живут на этом свете. Ошибок не подвластных физическим законам, их вес, — если у человека есть совесть, — с годами только увеличивается. И этот груз дней должен ужасно давить на внутренний мир, не давать покоя душе… как-нибудь я обязательно расскажу тебе историю моей семьи. Ты хорошо знаешь семью Головчиных, маму и бабушку девушек, вы в одном дворе росли. Через много лет я узнал, что Клавдия Дмитриевна сводная сестра моей бабушки, собственно, по этой причине она меня и вызвала в Питер. Сейчас без подробностей скажу, что давно-давно, подростком, она совершила по отношению к моей бабушке, своей старшей сестре, проступок, в общем-то, по-детски глупый, бездумный и плохой. Уверен, тогда она и представить не могла, что может выйти из поступка глупой девчонки. Но прошлое выстрелило, Саша! Выстрелило трагедией для всей нашей семьи и лично для Клавдии Дмитриевны. Прошлое молчаливо, но вооружено, оно может выстрелить в человека и почему-то непременно выбирает для выстрела счастливый миг его жизни. Что ж произошло? Моя семья с того мига, как девочка Клава произнесла роковые для всех слова, слова, Саша! Понимаешь, просто слова, просто слова! жизнь всех свернула на просёлочную дорогу с перекрёстка, начертанного небесами пути. Мы все прожили совсем другую жизнь, не пощадила жизнь и Клавдию Дмитриевну. Твои дедушка и бабушка не могут не думать о случившемся, но уверен, что никогда об этом они не говорят, и не будут говорить, но внутренний диалог, Саша, между ними проходит без слов, никогда не прекращается и не прекратится. Ты только представь, Сашенька, весь ужас их жизни?! Они же не расстались! Как же в этом видна всепрощающая любовь твоей милой бабушки, желание оставаться примирительницей! А Герману каково? Его матери? Я надеюсь, что вы не раздружитесь, вам нужно принять эту реальность, её придётся принять ради мира. Вам это легче сделать на вас не налипла ещё копоть жизни, боль потерь, сволочная жижа обид, пот грехов, вся жизнь у вас впереди. Идите по жизни от суетных и мелочных обид к добрым помыслам, Сашенька, идите от дурных помыслов — к здравомыслию, от злобы — к прощению и состраданию, — закончил он, рубанув воздух ладонью, и сел на диван, нервно подрагивая.
 

  —А Матвей знает об этой коллизии? — спросил он неожиданно.
 —Да ему всё по барабану у него своя идея. Дед недавно назвал его лазутчиком.
 — Обольщённый человек безумен. Как он себя поведёт, когда всё узнает, я не могу представить, он такой… такой… сам в себе, в избушке без окон и дверей, говоришь с ним, а твои слова словно о стену разбиваются на мелкие осколки. Но от такого ему не отмахнуться, это не СМСка в телефоне, которую можно стереть одним кликом, а Игорёк, между прочим, в этой ситуации даже бо;льшая кровная родня ему, чем тебе. Думаю, ему лучше об этом пока не знать, учитывая их нынешние отношения с отцом. Всё должно рано или поздно разрядиться, даст Бог не в плохую сторону, а он непременно даст.
 —Я молчу, но они обязательно узнают, что мы с Герой тоже знаем, бабулю-то не проведёшь, — уныло проговорил Саша. — Она уже глазами меня сверлит, допрашивает, почему Ге;ра к нам не приходит. Она его очень жалеет за то, что без отца растёт, она всех жалеет, дед её называет моя милая Эйре;на...
 —Ай да, дедушка! Правильный подобрал эпитет, это, Саша, богиня мира в Греции.
 —Дед мне объяснил, — кивнул мальчик. — А знаете, дедушка с бабушкой ведь всегда ходили к маме Германа Игорька проведывать, будто ничего не знают. Вообще-то Ге;ра ещё до того, как мать ему рассказала, что-то подозревал. Как-то давно он загадками завёл со мной разговор об Игорьке, но покраснел и замолчал. А вчера сказал, что пока был маленький, ничего не понимал, но недавно высчитал, что Игорёк родился задолго после смерти папы. У матери он ничего не спрашивает, боится разозлить, но представить, что отец Игорька мой дедушка не может, конечно же.
 

 — Всё тайное…  а мама, как себя ведёт сейчас?
 —Не пьёт, накупила Игорьку игрушек, плачет, целует, обнимает и пацанчика и Ге;ру, отпуск взяла. Не знаю рассказывать вам ещё про Геру ещё об одной его проблеме… по мне, так глупой и смешной, но его от этого жутко колбасит.
 —Если это тайна, которую он тебе доверил, то не стоит.
 —А я всё же расскажу, потому что переживаю за него. Вам можно рассказать, вы рассудите и вообще с ним поговорите, он вас уважает. Вы же видели какой он стеснительный, в школе девчонки без ума от него были, липли, но быстро отлипали, хе;йтили, типа, ему девочкой нужно было родиться. В девятом классе у него длинные волосы были, прикалывались, напрашивались косички ему заплести, а одна дура, Оксана, даже мэм придумала: «Уж полночь, а Германа всё нет». С пацанами у него всё норм было. Короче, короче… короче, у него никогда с девочками ничего не было, в смысле, даже поцелуев, на дискотеках боялся к девочкам прикоснуться, из компашек с пивом сбегал, от вписок отказывался, он мне всё всегда рассказывает, —

  Саша остановился, подбирая слова.
 «Как же моё отрочество, схоже с жизнью этих слабых росточков!» — обдала Сафрона жаром включившаяся память. Он быстро и нервно вытер холодный пот со лба.
 — Ну вот…  покраснев, Саша продолжил, быстро, — короче… короче, недавно к ним в салон пришла работать фифа одна, на год старше него. Разок с ней в кино сходил, по Невскому прошвырнулись, за руки держались, он, такой, сияет весь, доложил мне, что влюбился. Ну и в гости пригласила, когда родители на два дня уехали…
   

  Сбившись, глядя в пол, он продолжил:
— Короче, вино достала, предложила…
Будто сбросив с плеч тяжкий груз, выдохнул:
— Любовью заняться.
Ещё не дослушав Сашу, представив себе состояние Германа в этой ситуации, Сафрон уже был почти уверен в финале этой драмы, но слов сразу не нашёл, а Саша торопливо продолжил:
—  Ге;рка дико обломался, а она над ним стебаться стала, дура, хохотать, тролить — типа, такому красавчику пора в гей клубе место себе забить, цены ему не будет. Его это так сильно бомбануло, крыша съехала… короче, теперь он думает, что может быть он и вправду… голубой.


  Сафрон, оцепенело глядя на Сашу, нервно дёрнулся, вскочил, забегал по комнате, размахивая руками, почти крича. Саша оторопело вжался в кресло.
    — Твари, твари, твари! Промыли головы детям, твари подземные, ироды, черви трупные! Какая серость! Голубой, розовый, сине-буро-малиновый! Грязь, грязь, грязь! Цвета естественной природы смешали с грязью! Уловка старых мерзавцев для наивной молодёжи! —  кричал он, с багровым лицом, но неожиданно остановился, упал в кресло, схватив Сашу за руки, — Господи, Господи, мальчишечка-то чистый, робкий, красивый, глаза, как родниковая вода! И эта отвязанная, продвинутая, грубая дура объект себе присмотрела! Представляю, как он краснел, я сам бы покраснел, если бы мне в лоб такое предложили, любовью заняться, как делом каким-то привычным! Жить не жил, скромный, стеснительный, красивый, под девчачьим буллингом в школе ходил, а он ничуть не лучше пацанячьего, а может быть даже хуже и обидней психологически для парня, а главное — без отца рос, это огромный минус, а тут эта…эта …любознательная. Боже мой! Представляю, как он краснел, я сам бы покраснел, если бы мне в лоб такое предложили. Саша, я точно таким же, как Ге;ра был в школе, к счастью меня не хе;йтили, у нас как-то девочки и мальчики себя поскромней вели. И что? Пришло время, влюбился, обжёгся об первую, практичную, похожую на эту практичную парикмахершу… женат был и счастлив с другой. Я не ханжа, но вопрос этот щекотливый, он всегда возникает в юности, но глупо думать, что Ге;ра от этой неудачи перестал быть мужчиной. Он переволновался, это часто случается у молодых, всё придёт, когда придёт. И дело даже не в том, что переволновался, даже хорошо, что так случилось с такой… всему свой срок. Придёт время, когда он встретит ту, которая его полюбит, а этой озабоченной девушке, нечто другое было нужно изначально. Я должен поговорить с Герой.
—Но вы же не напрямую будете с Германом об этом говорить? Знаете же какой он, — заёрзал Саша.
 —Успокойся, дружок, я же понимаю, что с такими проблемами молодые редко обращаются к родителям, а отца у него нет, ему сейчас нужен друг, мужчина. Мы же друзья и мужчины, Саша, не так ли?
Саша опустил глаза, у него зазвонил телефон, он ответил, что через пять минут будет дома.

— — —


  Когда он ушёл, Сафрон сел в кресло, нервно и задумчиво теребя бородку. Выпукло выступал мерный стук настенных часов, гонящих прочь явь каждой новой секунды, где-то еле слышно падали капли воды. Ни звука не приходило с набережной, а стук маятника часов замедлялся, затихал, и с его последним ударом в комнате воцарилась вакуумная тишина.  Сафрон уходил из этой яви. Он заходил по комнате от ставшего слепым окном к книжным стеллажам и обратно, иногда останавливаясь. Губы его чуть шевелились, а в голове шумел и нёсся поток накопившихся впечатлений, ассоциаций, размышлений и прозрений:
«Боже, Боже, Боже! Твой мир полон горечи душ и боли тел, ударов судеб об острые пороги реки жизни на извечном пути к последней пристани. Вода твоего животворного потока изумительно чиста в истоке, нежна и бережлива к безвинным резвящимся детям-малькам, но река, как время, течёт — она и есть время, а они плывут вместе с взрослыми-хранителями, когда-то бывшими детьми к разверзшемуся устью, где вода черна, больна, густа, страшна своим вековым магнетическим движением в одну сторону. Придётся, придётся мальку подрастать и плыть в одном потоке с человечеством, захлёбываясь в водоворотах, закручивающих ко дну, преодолевать пороги и преграды, разбиваясь о них, как форель, извечно плывущая в нерестилище. Но человек не форель, вынужденная каждый год выполнять заложенный в ней инстинктивный заряд продолжения рода, — мальку человечьему нужны годы, он набьёт немало душевных шишек и синяков, пока научится перепрыгивать через преграды. Ему нужно научиться не искать брода, преодолевать пороги, чтобы остаться человеком, не иссякнуть любовью к людям и жизни. Мальчишки, милые мальчишки, малые сии! Я помню, как мы играли в песочнице на конфетные фантики, где «богачами» были обладатели пачек этих фантиков, а деньги нам заменяли крышки от пива и минералки, никогда не забуду, как я, Гриша и Самир бежали за страшным дядькой с мешком с щенятами Джульки, как я кидался со слезами к маме,  вскрикнувшей, когда ей на руку попало кипящее масло со сковороды, как, плача, заглядывал ей в глаза, плача, и спрашивая: «Мама, мамочка, тебе больно?!» Куда уходит это сердечное чувство сострадания мальков к боли близких, к несчастным животинушкам, чувство единения со всем живым? Мальчишки, мои милые мальчишки, как же нежно они относятся к мальку Игорьку, своему собрату, видя в нём беспомощного малька, ничего ещё не знающего о мире взрослых! Саша с Ге;рой — два Холдена Колфилда, считавшего своей работой спасение малышей у пропасти во ржи! Прекрасный юноша Холден с пушком над верхней губой, как и Ге;ра, хотел любви, но любить подругу-пустышку, которая стремилась довольствоваться общепризнанными взрослыми нормами, ему было невыносимо противно. Так же, как и он, Ге;ра хотел обрести радость первой любви, но ему пришлось больно удариться о плотскую суть девчонки, слепо копирующую дурные установки взрослых. Как же повезло Саше, что с ним рядом такие чудесные пловцы-поводыри — дедушка с бабушкой, люди пожившие, побитые невзгодами, бережно охраняющие его путь, продолжение себя. Но есть уже и у Саши неминуемые шишки и синяки от неизбежности встреч с миром взрослых. Его смуглый отец под жарким небом родины, забыл о нём; есть отчим, но его, как бы и нет, мать он видит наездами, изболелось доброе сердце мальчишки за дядю Матвея, а теперь ещё и за нечаянного родственника, солнечного мальчика Игорька, болит сердечко за Геру;, искавшего утешение в наивной любви, а встретившего не любовь, а девушку с грубым желанием запретных плодов взрослой жизни, нанесшей ему болезненный удар. Не всем повезло плыть с взрослыми любящими наставниками, понимающих, что бесконечными нотациями не сделать детей людьми, только любовь и личный пример их верный помощник. Ребёнок всё видит! Всё! Всё то, что уже не видят взрослые. Не нужно учить его оплывать жизненную преграду! Неверный это посыл учить находить мелководье, чтобы проскочить дальше, в неизведанное будущее, нужно быть рядом, чтобы поддержать, подставить плечо, не дать захлебнуться. Сколько людей поживших, уже только у устья реки оглядываются назад, и видят, как они шли к устью окольными протоками, видят людей, которые просили подать им руку у преграды, а они не подали её! Когда они были мальками, их взрослые наставники, занятые своими суетными, безрассудными поступками, в погоне за мирскими благами, скоротечными удовольствиями, больные похотливой чесоткой, или задыхающиеся в сигаретно-алкогольном чаду, бросали их у преграды И охватывает их ознобная дрожь и невыносимо режущее сердце осознание невозможности что-то уже изменить, забыть, вычеркнуть — это уходит вместе с ними…
Он очнулся внезапно. Вывел его из сомнамбулического состояния звук, где-то рядом мерно капающей воды и вслед за этим разверзлось слепое окно, зашуршали шины машин за ним, побежали тени по потолку, постукивали часы. Он непонимающе огляделся — звук капель воды шёл из кухни. Он пробежал в неё. Мойка до краёв была наполнена водой, тарелка в ней перекрыла отверстие для истока, вода уже капала на пол. Закрутив кран до упора, он вытащил тарелку и в это время из комнаты донёсся сигнал телефона. С мокрыми руками он пробежал в комнату.
 

  Короткое СМС было от Матвея: «Пришли номер твоей карты, С приездом. Саша мне сказал, что ты в Питере. Матвей». Сафрон устало потёр лоб: «С приездом! Разве можно представить себе, что его чудесные родители учили его врать и ловчить? Не у пьяниц родился, жил с любящими родителями, как же так? Откуда в нём это отношение к жизни? Ведь его вели такие чудесные поводыри!  Враль, узнал, узнал меня, видел, что я его вижу и сбежал, Саша ему сказал… ну-ну, что за ужиная вертлявость? Так трудно было подать мне руку, поговорить со мной?! Все мои размышления о малых сих терпят крах? Низ и верх? Природа решила отдохнуть на Матвее — низ победил? Какие-то древние тёмные родовые пятна? Инфантильность?